Жанр: Электронное издание
Prize
... его изменено пластической операцией. Знаете,
чуть сильнее, чем нужно, натянута кожа, едва заметные шрамы, слишком скупая
фальшивая мимика. Он заметил вскользь, что во время войны получил сильные ожоги
и пришлось полностью восстанавливать лицо. Мы долго разговаривали, обменялись
визитными карточками. На прощанье он пожал мне руку и назвал меня Гейни. Когда
он произнес это имя, он вскинул подбородок, посмотрел на меня как бы издалека,
щурясь, и его большой острый кадык быстро двинулся, вверх, вниз. Меня вспышкой
пронзило воспоминание, очень далекое, детское.
Рейч тряхнул головой и замолчал. Принесли еду. Он занялся салатом, жевал,
прикрыв глаза, комментировал соусы, оттенки вкусов разных салатных листьев.
Потом, без всякого перехода, продолжил:
— Позже я попытался кое-что узнать о нем. Не узнал ничего. У меня было
достаточно знакомых американцев, в самых разных кругах. Никто никогда не слышал
о таком профессоре. Я забыл о нем, но примерно через год он появился опять.
Просто позвонил мне домой рано утром и пригласил пообедать. Опять было это —
«Гейни», вздернутый подбородок, кадык. Мы сидели в ресторане. Он стал
спрашивать меня о моих родителях. Я выдал ему обычную свою легенду: погибли во
время войны, был маленький, ничего не помню. Он улыбнулся и спросил, нет ли у
меня на руке татуировки, двойной молнии. Она была, но я ее вывел. Остался шрам.
Я сказал: нет, и не было. Он извинился, взял мою руку, закатал рукав. И вот,
когда он прикоснулся ко мне, опять случилась мгновенная вспышка дежа вю. В
сорок четвертом году мне исполнилось десять. Как способный и отлично развитый
физически питомец «лебенсборн», я был переведен в закрытое учебное заведение
«Адольф Гитлер», где проходила начальную подготовку будущая элита СС. Я сдал
экзамены и стал «пимпф». Так назывались дети от десяти до четырнадцати, члены
«юнг-фольк», младшей группы «Гитлерюгенд». Торжественное посвящение проходило
двадцатого апреля, в день рождения Гитлера. Накануне нас приехал поздравить
Гиммлер. С ним вместе, конечно, Штраус. Доктор узнал меня, сказал, что помнит
младенцем, назвал Гейни. Так же он называл Гиммлера. У доктора были интересные
уши. Маленькие, плотно прижатые, стеклянно-тонкие. Верхние хрящи не круглые,
как у всех людей, а заостренные, и мочек почти нет, как будто их аккуратно
отсекли ножницами. Ни у кого я не видел таких ушей.
Рейч опять замолчал. Пришел официант убрать тарелки. Григорьев удивился,
заметив, что, рассказывая, Генрих умудрился незаметно съесть весь салат и
огромный кусок мяса. Андрей Евгеньевич заказал два кофе. Официант ушел. Рейч на
несколько минут провалился в свое молчание и вдруг глухо, как из колодца,
произнес:
— Наверное, не я, тогдашний, взрослый, образца семьдесят первого года,
матерый репортер, тайный сотрудник трех разведок, авантюрист и провокатор, а
маленький сирота, мальчик «пимпф», решился назвать его по имени: Отто Штраус.
Он не испугался, наоборот, обрадовался. Сказал, что не упускал меня из виду все
эти годы, что я был самым интересным экземпляром из всех детей «лебенсборн», за
которыми он наблюдал с рождения. Спросил, не хочу ли я встретиться со своими
братьями и сестрами. Он может это устроить. Ему известны имена и адреса сотни
самых лучших. Я сказал: нет. Он не стал спрашивать, почему. Кивнул, положил на
стол деньги, ровно половину суммы, на которую мы поели, и ушел, оставив меня
наедине с тихой томительной паникой еще на целый год.
— Вы могли сообщить о нем. Он военный преступник, приговоренный
Нюрнбергским судом к повешенью. И не было бы никакой паники, — осторожно
заметил Григорьев.
— Знаете, — улыбнулся Рейч, — я так и сделал. Из всех известных мне
спецслужб я выбрал самую эффективную: израильскую. Меня поблагодарили за помощь
и объяснили, что я обознался. Генерал Отто Штраус действительно считался
пропавшим и входил в известный список доктора Визенталя, охотника за
нацистскими преступниками. Но сегодня точно установлено, что он погиб в сорок
пятом году, в Берлине. Останки его обнаружены недавно, при ремонтных работах в
берлинском метро. Они идентифицированы. Человек, который выдает себя за него,
скорее всего, сумасшедший, ибо настоящий Отто Штраус, будь он правда жив, вел
бы себя крайне осторожно. Позже они прислали мне письмо, в котором еще раз
подтвердили мою ошибку и сообщили, что тщательно проверили мою информацию.
Никакого профессора Джона Медисена с прозрачными ушами не существует.
— Вы сказали, он дал вам визитную карточку, — напомнил Григорьев.
— На ней было только имя. И еще — профессор, доктор медицины, доктор
философии. Не оказалось даже его отпечатков пальцев, хотя карточку он доставал
из кармана голой рукой. Только мои отпечатки, понимаете, только мои.
Официант принес кофе и счет. Рейч опять замолчал.
— А связаться с кем-то из «лебенсборн» вы не пытались? Он ведь предлагал
вам встретиться с ними, значит, встречался сам.
— Пытался, — равнодушно кивнул Рейч, — мне удалось разыскать двенадцать
человек. Каждый из них смотрел на меня, как на психа, и повторял: доктор Штраус
погиб. Его нет. Только одна женщина призналась, что он часто ей снится, и
сказала, что, наверное, мне он тоже приснился. Последний его визит был, правда,
больше похож на сон. Я валялся с тяжелой пневмонией. Тогда у меня еще была
другая сексуальная ориентация, так сказать, нормальная. За мной ухаживала
подруга, милая, добрая девушка, ее звали Гудрун. Я лежал дома, с высокой
температурой. Гудрун вышла куда-то. Не знаю, возможно, она забыла закрыть
дверь. Я проснулся оттого, что кто-то был в комнате, сидел возле моей кровати.
Я помню это кошмарное чувство. Мне хотелось крикнуть, но я не мог выдавить ни
звука. Он положил мне руку на лоб. Рука была вполне живая, сухая и прохладная.
Он сказал, что у меня сильный жар, чтобы я не напрягался, не пытался говорить,
он все понимает без слов. «Ты хотел сдать меня, Гейни. Я не сержусь. Для меня
это не опасно. Пойми, Гейни, я им нужен. Они никогда не решатся судить и
казнить меня. Для них это все равно, что судить и казнить самих себя. Они меня
берегут. Они сдувают с меня пылинки. Я живу в Вашингтоне, у меня отличный дом,
в моем распоряжении большая научная лаборатория и сколько угодно живого
материала для опытов. Сыворотка правды, эликсир счастья, эликсир отваги. Все
это мои know how, мои подарки и сладости для божьих деток. Но особенно нравится
им мое последнее изобретение, методика изготовления человека-бомбы. Видишь ли,
человека можно с помощью химии и гипноза заставить сделать все, что угодно. Но
проблема в том, что загипнотизированный, набитый наркотиками, он выглядит
неважно, туго соображает. Нельзя сделать из человека робота так, чтобы он
сохранил здравый рассудок, ясный взгляд и, тем более, интеллект. Сегодня я
близок к решению этой проблемы. Мои люди-бомбы сумеют действовать разумно и
будут выглядеть нормально. Божьи детки в восторге от таких игрушек, в будущем
они наладят массовое производство».
Рейч замолчал, машинально открыл папку со счетом, достал кредитку.
— Не надо. Я заплачу, — предложил Григорьев.
— С какой стати? Вы уже платили в русском ресторане, когда у меня украли
бумажник. Это было значительно дороже. Теперь моя очередь. Знаете, Андрей,
прошло столько лет, а я до сих пор иногда чувствую его руку на лбу. Я молчал.
Он говорил. Но это был диалог. Он отвечал мне, точно читая каждую мою мысль,
каждое чувство. Потом он исчез. Я не слышал, как хлопнула дверь. Через минуту
вернулась Гудрун. Около недели я не мог говорить. Просто не мог, и все. Ком
стоял в горле. Позже я спросил ее, встретила ли она кого-нибудь в тот день
возле нашей двери, на лестнице. Нет. Никого не встретила. Неделю, пока я
молчал, со мной происходили ужасные вещи. Во сне, наяву, я видел целые куски
жизни доктора Отто Штрауса, я смотрел на мир из его глазниц. Война, концлагеря,
газовые камеры, опыты на живых людях. Моя немота и кошмары закончились, лишь
когда мне удалось снять с пальца перстень, который он надел мне, перед тем как
уйти. Надел и сказал: «Еще один подарок. Приз победителям».
Пока Рейч говорил, они успели выйти из ресторана. Медленно шли по
набережной. Григорьев слушал молча, не перебивая.
— Я не понял его тогда, — Генрих виновато, мягко улыбнулся. — На перстне с
внутренней стороны, если посмотреть через лупу, можно прочитать имя: Отто
Штраус. Я больше не надевал его на палец, все не мог забыть, как молчал неделю
и какие мне виделись кошмары. Я показывал перстень всем, кто интересовался моей
коллекцией. Мне хотелось избавиться от него. Просто выкинуть не решался,
чувствовал, что лучше всего продать. Продать и забыть. Но тридцать лет
покупателей не находилось. И вот всего несколько месяцев назад явился Владимир
Приз. Он купил перстень, не торгуясь, не задавая вопросов. Тогда мне стало
ясно, о каком призе и о каких победителях шла речь.
— Вы уезжаете завтра? — откашлявшись, спросил Григорьев.
— Послезавтра. Не волнуйтесь, Андрей. У нас еще куча времени. Я вам
позвоню.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
-Маша, я не понимаю, почему вы так интересуетесь этим актеришкой? —
спросил Рязанцев с некоторой обидой. — Да, в него вкладывают хорошие деньги,
его серьезно пиарят. Но сам по себе Вова Приз марионетка, ничтожество.
— Про Гитлера тоже так говорили, — проворчала Маша, тормозя у светофора.
— Про кого? — Рязанцев засмеялся.
Ей понравился его смех, искренний и вполне здоровый. Перед ток-шоу это
было совсем неплохо.
Они ехали в «Останкино» на Машином черно-сером «Форде». Никакой охраны,
никаких шоферов. Рязанцеву не пришлось долго уговаривать Машу сопровождать его.
В каком качестве — неважно. Режиссер программы, когда узнал, что Евгений
Николаевич приедет с американской журналисткой, очень воодушевился. В последнее
время стало модно приглашать на ток-шоу разных иностранцев. Это поднимало
передачу на международный уровень. Режиссер спросил, нужен ли переводчик, и был
явно разочарован, когда узнал, что госпожа Мери Григ говорит по-русски почти
без акцента.
— Гитлера даже после тридцать третьего года многие считали шутом,
марионеткой, — напомнила Маша, трогаясь с места.
— Нет, вы это серьезно? — Рязанцев в очередной раз потянулся за сигаретой.
— Вы искренне верите, что в сегодняшней России мальчишка, ничтожество Вова Приз
может увлечь за собой миллионы? Я имею в виду людей, конечно. Людей, а не
деньги.
— Да, я поняла, что вы говорите о людях, потому, что деньги в него уже
вбиваются. Но мне не нравится слово «увлечь». Я бы сказала, заразить. Заразить
бешенством. Боюсь, это уже происходит.
— Нет, Машенька, вы совсем запутались и меня запутали. Сегодня Приз
состоит в моей партии, а она демократическая. О каком бешенстве вы говорите?
В салоне работал кондиционер, окна были закрыты. Маше надоело просить его
не курить, он постоянно забывал, что она не выносит табачного дыма. На этот раз
она решила схитрить, после светофора свернула к заправочной станции и с
некоторым злорадством сказала:
— Вы лучше не закуривайте, Евгений Николаевич. Мне надо заправиться.
На станции, в ларьке рядом с кассой Маша купила бутылку воды без газа для
себя и пакет ржаных сухариков для Рязанцева. Она знала, что он не удержится,
начнет грызть, и остаток пути до «Останкино» ей не придется дышать табачным
дымом.
— Маша, я не понял. Вы все-таки шутите или нет? Вы действительно считаете,
что Вова Приз тянет на фюрера всея Руси? — спросил Рязанцев, когда она
вернулась в машину. — Но это же полный бред! Сегодня в России фашизм
невозможен. Тем более он не может зародиться внутри партии, идеология которой в
принципе исключает любые проявления нацизма и насилия.
— Ох, Евгений Николаевич, идеология — штука эфемерная, она меняется легко
и незаметно. Сегодня в России возможен пиар такого масштаба, такой чудовищной
наглости, что он вполне может конкурировать с агитацией и пропагандой Третьего
рейха. И, между прочим, среди пиарщиков немало людей, которые, как Геббельс,
при слове «культура» готовы схватиться за пистолет.
— Пиар. Да, это, конечно, серьезно. Но не настолько. Всегда можно
выключить телевизор и выкинуть газету. Никто тебя не отправит за это в лагерь.
Все-таки лучше, когда уговаривают купить жвачку или проголосовать за вора, чем
когда тебя строят в шеренгу и заставляют кричать «Ура!», «Хайль!», «Да
здравствует!». Как сказал поэт Бродский, «но ворюги мне милей, чем кровопийцы».
А мозги промывали и будут промывать, в разных социальных системах, разными
средствами. Тут ничего не поделаешь. Скорее у вас в Америке зреет диктатура. Вы
же там все свихнулись после одиннадцатого сентября. — Рязанцев зашуршал пакетом
и принялся за сухарики. — Сегодня шансов взрастить своего фюрера у вас
значительно больше, чем у нас. Европа и Россия пережили столько всяких
кошмаров, а у вас — что? Война Севера с Югом, великая депрессия тридцатых,
Вьетнам? Ну да, кошмар одиннадцатого сентября. Однако это произошло слишком
недавно и быстро. У вас нет опыта настоящего страдания, унижения, хаоса.
— И вам это обидно, да? — ухмыльнулась Маша.
— Дело не во мне. Лично я люблю Америку и желаю ей только добра. Дело в
исторической справедливости. Мы свое отстрадали. Иван Грозный, Ленин, Сталин.
Мы диктатурой переболели, у нас надежный иммунитет. Коррупция, разгильдяйство,
воровство. Это да, это про нас. Но в шеренги Россию сегодня уже никто не
построит.
— Жалко, я за рулем. Я бы вам поаплодировала с удовольствием. Вы сможете
повторить это на бис на ток-шоу?
— Так вдохновенно — нет. Там душно, слишком много народу, и никто никого
не слушает. К тому же вы накормили меня сухарями, а они черт знает на каком
масле жарились. Изжога мне обеспечена.
— А не ели бы.
— А вкусно. Я грызун. Ужасно люблю всякую гадость в пакетиках — арахис,
чипсы, сухарики. Невозможно во всем себе отказывать. С вами я вообще
расслабился. Знаете, я только сейчас понял, как плохо действует на меня Егорыч
с его мрачностью. И ведь вся служба безопасности такая. Вот вез бы меня
кто-нибудь из полковничьей команды, я бы молча подыхал по дороге и на ток-шоу
приехал бы покойником. :
— Подыхали от чего? — спросила Маша, уже выискивая место для парковки.
— От тоски, Машенька.
Места не было, пришлось объехать вокруг главного здания телецентра. Маша
воспользовалась этим, чтобы вернуться к главной для нее теме.
— Да, мы остановились на том, что Приза кто-то серьезно пиарит. Вы знаете,
кто именно? — спросила она вполне равнодушно.
— Мне странно, что вы этого не знаете. Вовой Призом занимается главный
политтехнолог страны, личность легендарная, господин Гапон.
- Кто?
Рязанцев опять засмеялся.
— Нет, не тот поп-провокатор, и не его потомок. Эта кличка появилась от
инициалов: «Г.П.». Теперь поняли, о ком речь?
— Ах, да, конечно, — Маша тут же догадалась, о ком речь. Собственно, она и
без Рязанцева знала, кто пиарит Приза, просто хотела выяснить, насколько
Евгений Николаевич осведомлен и насколько озабочен этим. Однако кличку «Гапон»
услышала впервые.
— Поп-провокатор — это отлично. Сразу приходит в голову, что «поп» — не в
смысле «священник», а поп-звезда. А кто финансирует?
— Маша, вы профессионал, задаете такие детские вопросы, — поморщился
Рязанцев. — Когда Гапон кого-то раскручивает, источник финансирования остается
неизвестным. Он потому и жив до сих пор, и здравствует, что свято чтит
анонимность своих заказчиков.
Место, наконец, нашлось. Прежде чем выйти из машины, Рязанцев долго,
тщательно вытирал руки влажной салфеткой, подогнув коленки, причесывался перед
наружным зеркалом, наконец спросил у Маши шепотом:
— Как я выгляжу?
И получил необходимую порцию бодрящих комплементов.
«Господи, как же ему мало надо, — с жалостью подумала Маша, — чтобы кто-то
был рядом, слушал, говорю иногда что-нибудь приятное».
В главном подъезде их встретила маленькая нервна: девушка, тут же, у поста
охраны, передала длинному флегматичному юноше, который молча повел их дальше,
к лестницам.
Маша никогда прежде не бывала в «Останкино» и любопытством озиралась по
сторонам. Фойе напоминало зал ожидания какого-нибудь небольшого аэропорт или
вокзала. Мимо сновали люди, похожие на транзитных пассажиров. Лица тревожные,
озабоченные, усталые или болезненно надменные, как бывает, когда ждет кого-то
слишком долго и напрасно и стараешься делать вид, что тебе все на свете
безразлично.
На лестнице их чуть не сшибла группа девушек. Он были накрашены, наряжены,
глаза их лихорадочно сверкали.
— Ты что, дура? Его надо там, внизу ловить! — выкрикнула полная стриженая
брюнетка.
— Пленку, пленку не забыла? А то получится, как в тот раз! — отозвалась
другая и, резко повернув голову, хлестнула Рязанцева по лицу своими длинными
малиновыми волосами.
Снизу послышалось восторженное: «Bay!»
— Подождите, пожалуйста! Одну минуточку! Можно автограф? Можно с вами
сфотографироваться?
Рязанцев замешкался на площадке между этажами, полез в карман своего
светлого летнего пиджака, так и не придумав, зачем. Достал темные очки, подышал
на них, протер бумажным платком, убрал. Достал бумажник, повертел, положил в
другой карман. Взгляд его был направлен вниз, туда, где запыхавшиеся,
взволнованные девушки по очереди фотографировались с только что прибывшим Вовой
Призом.
Ночь майора Арсеньева прошла, как обычно, под стук и грохот. Накануне,
поздно вечером, поднимаясь пешком на свой пятнадцатый этаж, он размышлял: зайти
к соседям или нет. Дверь квартиры на четырнадцатом открылась, как только он
оказался на лестничной площадке. На пороге стоял двенадцатилетний Витя.
— Ну что? — выпалил он шепотом.
— Пока ничего, — Арсеньев виновато развел руками, — а у вас никаких
новостей?
Витя вздохнул и помотал головой.
— Где мама? — спросил Арсеньев.
— Спит. Я заставил ее выпить снотворное. Мы днем ходили в милицию,
написали заявление, на всякий случай. Они не хотели принимать. Сказали, рано
беспокоиться, спрашивали, не наркоман ли Гришка. Там был один жирный гад, все
интересовался про наркотики, про бухло.
— Про что?
— Ну, про спиртное. Не пьяница ли Гришка. Мама там, в отделении,
держалась, отвечала вежливо, а потом, когда домой вернулись, заплакала. Я ей
говорю: перестань, районные менты, они все такие. Получают мало, поэтому злые.
У нас дядя Саша есть, он поможет.
На площадке был полумрак, и это избавило Арсеньева от необходимости
прятать глаза. Сане было стыдно. В его день, забитый до предела, не уместились
хлопоты по поискам пропавших подростков. Он держал это в голове, надеялся, что
Гриша к вечеру объявится, хотя бы позвонит.
— Если бы у нас была машина, мы бы просто поехали туда, — прошептал Витя.
— Куда?
— В бывший пионерлагерь «Маяк»! Гришка любил там лазать. Там правда
классно. Он даже один раз взял меня с собой. Я был совсем мелкий, пять лет, но
все равно запомнил. Сто пудов, Гришка туда их повел! Там еще корпуса
оставались, и река рядом, можно купаться. А главное, никого никогда нет. Хочешь
— ори, хочешь, бегай, на любое дерево залезай на здоровье. И еще, там малины
всегда было навалом.
— Сейчас малина отошла, — тихо заметил Арсеньев.
— Грибы, ежевика. Гришка ежевику обожает, и грибы тоже. Сто пудов, он
вернется, целую кучу всего привезет!
— Там все горит. Ты же смотрел новости.
— Ну я не знаю, можно просто поездить по окрестностям, за станцией
«Водники», и спрашивать всех подряд. Вдруг кто-нибудь их видел? Ложись спать,
подождем до завтра. Если ничего не изменится, завтра вечером поедем.
— Точно? Обещаете?
— Постараюсь.
Арсеньев поднялся к себе, услышал, как внизу тихо закрылась дверь. Уснул
он только на рассвете. Ему приснился горящий лес. Треск и стук над головой
преображались во сне в звуки лесного пожара. И еще ему приснилась американка
Мери Григ.
В семь он встал, долго просыпался под холодным душем. В половине восьмого
сел в машину, включил радио и услышал о грозовых ливнях на северо-западе
Московской области.
В девять, с головной болью, приглушенной анальгином, он сидел в кабинете
следователя Лиховцевой и пытался поймать подходящий момент, чтобы поговорить о
пропавших подростках. Прошла ночь, но Зюзя все не могла опомниться от того
впечатления, которое произвело на нее имя покойного генерала Колпакова.
— Тебе придется встретиться с его родственниками, — произнесла она,
рассеянно глядя в окно, — у него остались родная сестра и племянник. Знаешь,
кто племянник? Ты опять меня не слушаешь! Ты не понял, насколько все серьезно?
Если Драконов правда хранил у себя какие-то материалы по генералу Колпакову,
его из-за этого могли убить. Хотя наркоман Булька слишком ненадежная фигура.
Они бы состряпали несчастный случай, острую сердечную недостаточность, что-то в
этом роде, чтобы не было признаков преступления.
— Кто «они»? — спросил Арсеньев.
— Они, — повторила следователь Лиховцева с такой же тупой панической
убежденностью, с какой произносил это слово рецидивист Куняев.
Арсеньеву очень хотелось сменить тему, но это было пока невозможно.
— За покойным генералом стоят гигантские деньги. Гигантские, Шура, —
сообщила Лиховцева и болезненно морщилась, — ужас в том, что, когда я говорю
«они», я имею в виду даже не братву. Речь идет о ГРУ, ФСБ, УГП... Ты знаешь,
что такое УГП? Управление Глубокого Погружения, во главе стоит некто Кумарин
Всеволод Сергеевич. Абсолютно закрытая структура, от которой неизвестно, чего
ждать. Господи, а какой там может быть тяжелый компромат, в этих мемуарах, если
они действительно существуют! Впрочем, компроматом сейчас никого не удивишь.
Деньги. Все дело в них. Любая информация о генерале Жоре — бомба, любая ниточка
— бикфордов шнур. Ты понял, Шура?
— Я понял, Зинаида Ивановна, просто я хотел вам сказать...
Но она не дала сказать. Она продолжала говорить сама.
— А племянник его — Владимир Приз. Ты знаешь, кто это, или ты совсем
темный? Ну да, да, тот самый Приз. Дядя был вор, мерзавец. А племянник такой
симпатичный, талантливый. Не думаю, что дядя посвящал его в свои грязные
махинации. Но поговорить с ним, безусловно, придется. Никуда теперь не
денешься. Вот ты, Шура, и побеседуешь с Призом, спросишь, что он знает о
мемуарах своего покойного дядюшки, правда ли, что над ними работал писатель Лев
Драконов, какие у них были отношения. Ты спросишь, а он тебе ответит, что
никаких отношений между этими двумя покойниками не было, мемуаров его дядя
писать не собирался.
— Зинаида Ивановна, если вы заранее знаете, что скажет Приз, может, и не
стоит его допрашивать? — безнадежно вздохнул Арсеньев.
— Ничего я заранее не знаю. Допросишь, не растаешь. И не перебивай меня!
Кстати, возьмешь у него автограф для моего внука, — она перевела дух, немного
успокоилась.
— Зинаида Ивановна, у вас, кажется, зять работает в Службе спасения, —
выпалил Саня.
— О, да, — кивнула она задумчиво, — очень скоро нас с тобой придется
спасать, вытаскивать из того дерьма, в котором мы потонем, если я права.
— Я совсем о другом. Пропали четверо подростков. Один из них сын моей
соседки, — Арсеньев быстро выложил ей всю историю, и пока он говорил, она почти
пришла в себя.
— Ну и что? Заявления от родителей есть, ориентировки разосланы. Был бы ты
уверен, что они находятся именно там, в заброшенном лагере. Но ведь ты не
уверен, .правда? Можно поступить проще. Связаться с Лобнинским УВД, если прошли
ливни, нет пожаров, они спокойно доберутся туда как-нибудь на машине или по
воде.
— Я уже связывался. Никому не охота лезть в пекло без специального
приказа. Да, огонь погас, но все вокруг еще тлеет, в любой момент может
вспыхнуть, нужна техника, специалисты, достоверно неизвестно, что подростки
именно там, к тому же прошло слишком мало времени, чтобы начинать активный
розыск. Они не младенцы и не слабоумные старики.
— Ну вот, Шура, правильно. Успокойся и успокой .свою соседку. Я все
понимаю. Но пока рано паниковать.
— В таком случае мне придется ехать туда самому.
— У тебя времени нет. — Зюзя прикрыла глаза и упрямо помотала головой. —
Ты должен повторно допросить швейцара из «Кильки», добиться встречи с
Владимиром Призом, причем первое — сегодня, второе, желательно, тоже.
— Гришка обязательно позвонил бы матери, — пробормотал Арсеньев, — он
нашел бы возможность, тем более, у его приятелей есть мобильники. Пропали все
четверо. Да, они не младенцы, они вполне дееспособны, и времени прошло мало. Но
они пропали, и никто ничего не делает.
Зюзя достала пудреницу, губную помаду, щетку и принялась молча, нервно
приводить себя в порядок. Арсеньев ждал. Наконец она произнесла, спокойно и
ласково:
— Слушай, Шура, я поняла бы тебя, если бы этот Гриша был твоим сыном или
братом. Но он всего лишь сын твоей соседки. Ты пока не уполномочен заниматься
розыском потеряшек. Это не твое дело. К тому же нельзя исключать, что ребятки
просто решили оттянуться, у них каникулы, им обидно торчать в Москве. Вспомни
себя в этом возрасте. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я клянчила у своего зятя
вертолет с бригадой спасателей? Или выписала тебе постановление о возбуждении
уголовного дела на основании заявлений
...Закладка в соц.сетях
