Жанр: Электронное издание
Prize
...марионетка, что он опасен.
— Генрих, что собой представляет этот Приз?
— Вы меня спрашиваете? — усмехнулся Рейч.
— Ну, а кого же еще? Вы с ним общались недавно, он купил у вас перстень
доктора Штрауса. Кстати, любопытно — зачем?
— Зачем? — Рейч хрипло хохотнул. — Есть две породы людей, которые тратят
большие деньги на подобные штуки. Коллекционеры и фанатики идеи. Коллекционером
Владимир Приз не является. Но он не просто фанатик идеи. Он маньяк. Я же вам
говорил. Он нацист, он как будто родом из Третьего рейха. Даже внешне чем-то
похож на молодого Гитлера, и страшно гордится этим. Удивительно, что в России
этого до сих пор никто не замечает.
Анастасия Игнатьевна проснулась необычно поздно и удивилась, поскольку ей
казалось, что этой ночью она вообще не сомкнула глаз. Комнату заливал дымчатый,
знойный свет. Во дворе, под самым окном, возмущенно орал петух и кудахтали
куры. Было девять.
Настя несколько минут лежала, растерянно глядя в потолок и пытаясь
собраться с мыслями. Бессонные ночи не были для нее чем-то необычным, но
никогда еще она не чувствовала себя такой разбитой и никогда не спала утром до
девяти.
Дверь в соседнюю комнату оставалась приоткрытой. Настя привыкла каждое
утро видеть застеленную кровать, на которой когда-то спал Василий, гладкое
покрывало, подушки, высоко взбитые и накрытые гипюровой накидкой. Сейчас в
дверном проеме виднелось смятое байковое одеяло, из-под него торчала
забинтованная нога.
— О, Господи, — прошептала она, опомнившись. Девочка крепко спала.
Анастасия Игнатьевна убрала с ее лица длинную слипшуюся прядь. От прикосновения
девочка вздрогнула, пожевала запекшимися губами, перевернулась на бок, но не
проснулась.
— Ладно, спи, — вздохнула Настя и отправилась кормить кур.
У калитки маячила юродивая Лидуня. Она часто заходила к фельдшерице. Настя
кормила ее, мыла, расчесывала длинные жидкие патлы, которые Лидуня не давала
подстричь. При виде ножниц поднимала жалобный крик и рев.
Лидуня никогда ничего не клянчила, просто подходила к забору, садилась на
корточки и рисовала палочкой, летом на земле, зимой на снегу. Рисовала она
всякие каракули, как трехлетний ребенок. Ей было около сорока. Она родилась
здоровой, но в раннем детстве перенесла менингит и так и осталась на всю жизнь
маленьким ребенком, восторженным, добрым и обидчивым.
— Солнушко! — сообщила она, увидев Настю, оскалила беззубый рот и указала
палочкой, зажатой в кулаке, на мутный розовый диск.
— Привет, Лидуня, кушать хочешь? Заходи. — Анастасия Игнатьевна открыла
калитку.
Лидуня прошмыгнула во двор, мимоходом ткнув палочкой в открытое окно
комнаты Василия.
— Вася плиехаль? — спросила она радостно и побежала в дом.
Наверное, из всех жителей деревни только одна Лидуня помнила Васю.
Анастасия Игнатьевна поднялась вслед за ней на крыльцо и, едва шагнув в
сени, услышала веселый удивленный голос:
— Вася! Вася!
Лидуня стояла у кровати. Девочка завертелась, откинула одеяло, села.
Длинные волосы закрывали лицо.
— Кто это? — испугалась Лидуня и отскочила, спряталась за Анастасию
Игнатьевну.
— Ох, если бы я знала, — пробормотала Настя и обратилась к своей ночной
гостье.
— Доброе утро. Как чувствуешь себя?
Девочка забинтованной рукой попыталась откинуть волосы с лица, тряхнула
головой, открыла рот и тихо, сипло закашлялась. Говорить она по-прежнему не
могла.
— А где Вася? — растерянно вскрикнула Лидуня. Девочка сильно вздрогнула,
уставилась на юродивую, прижала забинтованные руки к груди.
— Вася мой сын, — вздохнув, объяснила Анастасия Игнатьевна и кивнула на
фотографию, — он погиб семь лет назад, в Чечне. Это я к нему ходила на
кладбище. Понимаешь?
Девочка кивнула.
— Комната его, кровать его. Лидуня все не верит, что он никогда больше не
вернется. Он ее защищал. Дети злые, дразнили ее, а мой Вася пару раз даже
подрался из-за нее.
— Вася добый, — важно надувшись, подтвердила Лидуня, — Вася пиедет скойо.
— Ну что, говорить не можешь? — спросила Анастасия Игнатьевна, вглядываясь
в лицо девочки. — Попробуй шепотом.
Та открыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Было видно, как она
пытается издать какой-нибудь звук. Ничего не получалось.
— Но ты не глухая? Ты меня слышишь? — уточнила Настя.
Девочка закивала, притронулась рукой к губам, помотала головой. Глаза ее
наполнились слезами. Ей самой было странно и страшно оттого, что она не может
произнести ни слова.
— Ладно, не мучайся, — вздохнула Анастасия Игнатьевна, — скорее всего, у
тебя афония. Спазм голосовых связок. Это бывает, от переживаний, от нервных
потрясений, особенно у подростков. Кстати, тебе сколько лет? Ах, ну да, ты
сказать не можешь. И написать тоже не можешь. Ожоги на руках серьезные. Давай
так, — она показала десять пальцев, потом еще четыре.
Девочка помотала головой, подняла забинтованную руку и медленно прочертила
в воздухе какие-то линии. Настя не поняла, зато Лидуня радостно сообщила:
— Идиница, симёычка!
— Семнадцать? — удивилась Настя.
Девочка кивнула.
Диалог получился довольно скудный. Анастасии Игнатьевне удалось выяснить,
что ее гостья живет в Москве, у нее есть родители, но они сейчас где-то далеко
и позвонить им нельзя. Лидуня воспринимала происходящее, как забавную игру.
Когда Анастасия Игнатьевна отправилась готовить завтрак, она осталась с
девочкой и продолжала задавать ей вопросы. Из кухни Настя слышала, как
чередуется картавый голосок юродивой с долгими паузами. Потом заскрипели
пружины кровати, что-то стукнуло. Через минуту в дверном проеме появились
Лидуня и девочка. Юродивая стояла позади и поддерживала свою новую подружку за
локти.
— Тетя Настя, тетя Настя, она хочет итико умыть!
— Проводи ее и покажи заодно, где туалет. Вот тапки. Справитесь без меня?
Юродивая энергично закивала.
На завтрак Настя приготовила яичницу с салом. Девочка не могла есть
самостоятельно, вилка выпадала из забинтованных пальцев, и Лидуня принялась
кормить ее, комично приговаривая: «За маму, за папу!»
— Ну вот, — сказала Настя, когда выпили чай, — теперь сходи за
Поликарпычем.
Участковый явился минут через двадцать, сонный, разомлевший от жары. Он
весил килограмм сто, сильно потел и страдал одышкой.
— Что у тебя стряслось, Игнатьевна? — спросил он, тяжело присаживаясь на
скамеечку у крыльца.
Настя рассказала ему про девочку, правда, слегка изменила время. Ей
неловко было признаваться, что она бегала на кладбище глубокой ночью. Она
перенесла действие на раннее утро.
— Так, так, — важно кивал участковый.
До его маленького отделения ориентировка на четырех пропавших подростков
пока не дошла. Факс имелся, но не работал. Настроение у Поликарпыча было
скверное. С утра он плохо соображал, поскольку выпил вечером, к тому же от жары
у него всегда поднималось давление, и пот заливал не только глаза, но и мозги.
— Ну что, говорить совсем не можешь? — спросил он, дослушав до конца и
разглядывая девочку. Та в ответ отрицательно помотала головой.
— И писать тоже?
— Нет пока, — ответила за нее Настя, — ожоги на руках ужасные. Ей
семнадцать, живет в Москве. Единственное, что я выяснила.
— Ты в зону пожара попала, что ли? — спросил Поликарпыч, повышая голос и
выговаривая слова так, словно перед ним была глухая или иностранка.
Девочка опять кивнула.
— Ну и что делать с тобой? Как тебя оформлять? Потеряшка, бродяжка, кто ты
у нас? Из Москвы. Значит, отдыхала здесь где-нибудь поблизости. Выехала на
природу, не одна, наверное, с компанией. Захотелось вам косгтрок в лесу
развести, то, да се, выпили, завалились спать, а про костерок-то и позабыли.
Так дело было? Сейчас вон, ,за Первушиным, горит, вдоль берега Кубри все
полыхает, там бывший пионерлагерь, места дикие, безлюдные. Здесь у нас в
Кисловке дождик покапал, а там все никак. Хотя, .если верить моей гипертонии,
дождик еще будет. Ну, да ладно, гипертония у меня дура, соврет, не дорого
возьмет. Слушай, а если ты была не одна, в компании, то где остальные?
Девочка помотала головой, открыла рот. Лицо стало таким несчастным, что
Лидуня принялась гладить ее по голове, а Настя сердито одернула участкового:
— Хватит болтать, Поликарпыч. Надо решать, что девать.
— Ну что, что? Докладывать районному начальству. Она из Москвы, говоришь?
Вот пусть ее доставят, куда положено, и разбираются по месту жительства.
Выпив литр домашнего кваса, Поликарпыч отправился к себе в отделение,
ворча под нос, что наверняка никого из начальства сейчас на месте не окажется и
никто на себя эту ерунду брать не захочет. Что толку от девчонки? Ни к
отчетности ее не подошьешь, ни в какую статистику не подпишешь. Была бы она,
допустим, в розыске, или имелись бы при ней хоть какие документы, или могла бы
что-то на словах сообщить о своей личности, тогда поятно. А так — толку чуть,
возни много. Хорошо, если машину пришлют, а то ведь придется, чего доброго,
везти ее в Лобню на своей развалюхе, по такому пеклу.
Поликарпыч доплелся до отделения, отдышался на крыльце, выкурил сигарету и
позвонил вышестоящему начальству, в город Лобню. К его глубокой досаде дежурным
оказался Колька Мельников, старший лейтенант, человек вредный, грубый и
нервный.
— Слышь, Коля, тут у меня потеряшка, — начал объяснять Поликарпыч, —
девчонка семнадцати лет, обгоревшая, без документов, вроде проживает в Москве.
Попала в зону пожара, говорить не может. Там у вас, случайно, ориентировок
никаких не поступало?
Вопреки ожиданиям старший лейтенант Мельников отреагировал вполне живо,
спросил, как она выглядит.
— Девушка, семнадцать лет, волосы длинные, темные. Глаза темные, лицо
овальное, нос прямой, рост средний - принялся объяснять Поликарпыч и еще раз,
не спеша, изложил все подробности.
— Погоди, что значит — не может говорить? Глухонемая, что ли? — тревожно
спросил Мельников.
— Да нет, вроде нет. Игнатьевна сказала, шок у нее, от нервов.
— Кто такая Игнатьевна?
— Фельдшерица, Настя Кузина. Я ж объясняю, она ее на кладбище подобрала,
полумертвую. Я вот не знаю, что делать? В Москву везти или сюда к вам, в
больницу сначала? Ты скажи, ориентировка хоть какая похожая не поступала?
Девушка, семнадцать лет...
Насчет ориентировки старший лейтенант так и не ответил, зато пообещал
приехать и разобраться, чем несказанно удивил деревенского участкового. Уж от
кого, но от Кольки Мельникова он не ждал такой расторопности и такого
человеческого участия.
Колька был из местных, родился в соседнем поселке, в неблагополучной
пьющей семье. Лет пятнадцать назад Поликарпыч лично драл его за уши и не ставил
на учет только из жалости. Подросток Мельников пару раз вместе с компанией
пытался ограбить сельский магазин, участвовал в кровавых драках на дискотеке,
причем отличался особенной, отчаянной жестокостью.
Была одна история, совсем уж паскудная. Какие-то мерзавцы напали на
юродивую Лидуню, изнасиловали ее, избили и бросили в лесу. Случайно на нее
наткнулся Вася Кузин, сын фельдшерицы Насти, дотащил до деревни, приволок в
медпункт. Настя месяц ее выхаживала.
Преступников так и не нашли. Не было свидетелей. Лидуня сжимала в кулаке
черный капроновый чулок. Немного оправившись, сумела объяснить, что напало на
нее четыре человека и морды у них были черные. Позже по деревне пошел слух, что
чулок она содрала с головы Кольки Мельникова. Но доказательств никаких не было,
кроме истошных криков Лидуни, когда она видела подростка Мельникова.
Он мог бы стать уголовником, но после армии пошел служить в милицию.
Поликарпыч включил электрический чайник, уселся на крыльцо. Да, Колька
Мельников мог бы стать уголовником, а стал старшим лейтенантом, и вполне
возможно, дослужится до полковника. Интересно все-таки поворачивается жизнь.
Пройдет еще лет десять, и вот вам полковник милиции, Мельников Николай
Иванович, солидный уважаемый человек. И никто не вспомнит, каким он был:
наглый, хитрый подросток, бьющий всегда до крови, жестокий звереныш по кличке
Лезвие.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
- Терпеть не могу чай в пакетиках, — сказал Рейч, заливая заварку кипятком
в пузатом фарфором чайнике, — странная русская привычка — пить на ночь крепкий
чай.
— Я больше люблю кофе, — сказал Григорьев.
— Кончился кофе. Это вам не Москва. В Москве можно купить что угодно, в
любое время суток, от пачки кофе до автомобиля. Остальная цивилизованная Европа
к восьми вечера закрывает магазины и отдыхает. Так что попьете со мной чайку.
Кстати, кофеину в нем значительно больше.
Они сидели в гостиной при тусклом свете старинных бра. Рики больше не
появлялся, вероятно, лег спать. Генрих разлил чай по чашкам, поставил на
журнальный стол коробку дорогого шоколада и пепельницу.
— Можете курить. Мы с Рики вообще-то никому из гостей не разрешаем курить
в гостиной, но для вас, так и быть, я сделаю исключение.
Генриху хотелось поболтать.
— Страстная любовь нацистов ко всему таинственному, мистическому, шла от
интуитивного чувства собственной неполноценности, — задумчиво произнес Рейч,
взял свою чашку и понюхал пар, — среди них было мало нормальных здоровых людей.
Почти в каждом какое-нибудь уродство, или физическое, или психическое, или то и
другое сразу.
Он поставил чашку, кряхтя, поднялся с дивана, подошел к книжным полкам,
достал большой потрепанный том. Это была «Краткая энциклопедия Третьего рейха»,
изданная в США в начале шестидесятых. У Григорьева дома имелась такая же книга,
с дарственной надписью от Рейча. Он был одним из составителей.
— Вот, смотрите, — Генрих уселся на ручку его кресла.
«А это, кажется, надолго», — заметил про себя Григорьев, глядя, как
бережно переворачивает Рейч плотные пожелтевшие страницы.
— Йозеф Геббельс, — представил Рейч носатого человека на фотографии так,
словно лично знакомил с ним Григорьева. — Две главные слабости — женщины и
власть. Именно в таком порядке. В общем, ничего оригинального. Обидчив и
сентиментален. Вел дневник, в котором аккуратно фиксировал все свои любовные
переживания.
«Я оставлю всех женщин и буду обладать только ею , одной. Она останется со
мной и расцветет пленительной белокурой сладостью. Где же ты, моя королева?»
Цитату из дневника Геббельса Рейч прочитал выразительно, с придыханием, и
стал листать дальше. Открыл на портрете очень красивой женщины. Представил ее.
— Магда Геббельс, в девичестве Фридлендер. Хороша, правда? Была на голову
выше своего карлика мужа. Высокая худенькая блондинка с правильными лицом и
большими нежными глазами. Ненасытная романтическая авантюристка с претензией на
аристократизм. С юности обожала разыгрывать пышные мелодрамы и выстраивать
любовные роковые треугольники. Митинги нацистов стала посещать из-за
врожденного пристрастия к пафосу. Преклонялась перед Гитлером, боготворила его.
Именно фюрер благословил брак Йозефа и Магды, сделал из их дома нечто среднее
между партийным штабом и светским салоном, а из них — образцовую арийскую
семью. В гостиной с утра было полно народу, фюрер вещал, остальные внимали.
Магда в кружевном фартуке готовила для своего божества вегетарианские блюда.
Григорьев слушал молча, прихлебывал чай и смотрел, как молодеет лицо
Рейча. Ярче сверкают глаза, на щеках проступает румянец, губы то и дело
растягиваются в странной нервной улыбке. Когда он перелистывал страницы, было
заметно, что пальцы его слегка дрожат.
— Геббельс, сын бухгалтера из провинциального городка, с юности страдал
комплексом неполноценности из-за своей колченогости и малого роста. Это стало
стержнем его блестящего пропагандистского дара. Он умел горячо и убедительно
орать о неполноценности других людей, миллионов людей, целых наций. Как Гитлер
мнил себя великим живописцем, тонкой художественной натурой, так Геббельс
считал себя философом, писателем драматургом, человеком искусства. Благодаря
помощи Католического общества после войны ему удалось прослушать курсы лекций в
нескольких лучших германскил университетах. В 1922-м он даже получил степень
доктора философии, защитив диссертацию на тему «Романтическая драма». Но на
этом карьера философа для него закончилась. Ему пришлось работать мелким
биржевым служащим в банке. Именно тогда он вступил в НСДАП и познакомился с
Гитлером. Позже получил возможность компенсировать свои творческие амбиции.
Стал министром культуры, публично казнил чужие книги через сожжение, запрещал
фильмы и спектакли, а их авторов высылал или истреблял физически.
Покровительствовал молоденьким актрисам, каждый очередной роман закручивал по
всем законам сентиментальной дешевой мелодрамы, со страстями, слезами, роскошью
роковых признаний, букетов и будуаров. Опомнился и стал осмотрительней после
истории с чешской актрисой Лидой Бааровой. Из-за двадцатидвухлетней славянки
министр культуры чуть не развелся со своей образцовой арийской женой Магдой Он
предложил Магде любовь втроем, но такой треугольник Магду не устраивал. Она
пожаловалась фюреру. Фюрер в то время планировал вторжение в Чехию. Роман
министра культуры с чешской актрисой мог иметь ненужный политический резонанс.
Актриса была выслана из Германии, и фильмы с ее участием запрещены к показу на
всей территории Рейха.
Рейч замолчал, и стало тихо в гостиной. Григорьев слышал его сиплое
дыхание и шорох страниц. Рейч быстро листал книгу, наконец нашел, что искал.
— Забавно, что Лида Баарова тоже вела дневник. «Я была влюблена в этого
сильного мужчину, начиненного властью Он целовал каждый сантиметр моего тела,
он делал все, чтобы в первую очередь наслаждение получила я, а не он И даже
когда он предложил мне незнакомые виды любви, я не испугалась. Мы занимались
любовью всю ночь, и если бы не утреннее совещание у Гитлера, Йозеф бы не
остановился никогда!». Она умерла всего лишь два года назад Я встречался с ней
в Праге. Она до глубокой старости не могла забыть своего маленького косолапого
любовника
— Да. все это очень интересно, Генрих, но вы знаете, уже третий час ночи.
— сказал Григорьев, — я бы хотел...
Рейч болезненно сморщился и помотал головой.
- Не перебивайте меня, Андрей. То, что я рассказываю, очень важно Эта
информация для вас сейчас ценнее любой другой Вы сами поймете, чуть позже. Пока
просто поверьге мне на слово. Не спешите, и вы не пожалеете, что потратили
ночь. Вы спасли мне жизнь, а я не люблю быть в долгу. Если хотите спать,
выпейте еще чаю.
— Хорошо, — вздохнул Григорьев, —хорошо, Генрих. Простите, что перебил.
Рейч кивнул, улыбнулся и перевернул страницу.
— Роман с Бааровой чуть не стоил Геббельсу карьеры. Он впал в немилость.
Но случай и сообразительность спасли его. В Париже был убит немецкий дипломат.
Убийца оказался евреем. Геббельс выступил перед боевиками партии на юбилее
«Пивного путча» и призвал отомстить евреям. Так был придуман и организован
грандиозный общегерманский еврейский погром 9—11 ноября 1938 года, вошедший в
историю под названием «Хрустальная ночь». И сразу за этим последовал приказ
Геббельса всем евреям носить на рукавах желтые звезды. Фюрер был доволен. Он
простил своего пылкого министра и вновь приблизил его к себе. На правах
близкого друга, вождя и божества помирил Йозефа с Магдой. Каждого очередного
ребенка, который рождался в этом семействе, называли на букву «Г». Гильде,
Гельмут, Гельда, Гайде, Гедда, Гольде, — Рейч поднял тяжелый том и поднес почти
к самому лицу Григорьева семейную фотографию Геббельсов.
— Я знаю, что она их всех отравила в мае сорок пятого, — сказал Григорьев
и отвернулся.
— Не сомневаюсь, что вы это знаете, Андрей. Но сомневаюсь, что вы
когда-нибудь взяли на себя труд подумать — почему? Согласитесь, среди
исторических персонажей всех времен и народов вряд ли найдется вторая такая
дама. Представьте, с той степенью живости, с какой позволит вам ваше
воображение. Молодая красивая женщина, очень женственная, холеная блондинка с
большими нежными глазами. Не пьяница, не наркоманка, не сумасшедшая. По отзывам
всех, кто ее знал, милая, обаятельная, чувствительная. Она укладывает шестерых
своих детей в кроватки. Младшей девочке три года. Перед этим она попросила
врача, который оставался вместе с ними в бункере, вколоть детям инъекции
морфия, а когда они заснули, собственноручно вложила каждому в рот по ампуле с
цианистым калием и сжимала им челюсти, чтобы ампулы раскололись.
Григорьев встал, прошелся по гостиной, закурил.
— Генрих, а зачем мне это представлять? — спросил он тихо, по-русски
Но Рейч. казалось, не расслышал вопроса.
— Врач предлагал ей вывести детей из бункера, отвести в госпиталь, отдать
под опеку Красного Креста. Знаете, что она ответила? «Невозможно. Это дети
Геббельса». Взяла из шкафа шприц, наполненный морфием, и вручила врачу. Врач
потом плакал. Его звали Гельмут Кунц.
Он был хорошо знаком с доктором Отто Штраусом. Между прочим, именно Отто
Штраус снабдил всех, кто остался в бункере к маю сорок пятого, ампулами с
цианистым калием.
— Генрих, а как к вам попал его перстень? — спросил Григорьев.
— Я же сказал, не спешите. Всему свое время. На Очереди у нас совсем
другой персонаж. Мартин Борман. Сын мелкого почтового служащего из
провинциального городка .Хальберштадт. Закончил курсы специалистов сельского
хозяйства, пока учился, стал активным членом Молодежного объединения против
засилия евреев, при Германской национальной народной партии. Торговал
продуктами на черном рынке, был успешным спекулянтом Умел делать деньги на
голоде и безработице. В НСДАП вступил в двадцать седьмом году, через год стал
начальником хозяйственного отдела. К тридцатому году сблизился с Гиммлером,
помогал налаживать финансовый механизм работы СС, стал управляющим кассы
взаимопомощи НСДАГТ.
— Я читал, ему удалось ускользнуть из Берлина в мае сорок пятого, — сказал
Григорьев, — он скрылся в Латинской Америке вместе с деньгами партии.
— Нет. Он погиб в Берлине, прорываясь сквозь оцепление. Но точно это стало
известно только четыре года назад, когда провели экспертизу ДНК останков.
Впрочем, это совсем другая история. Мартин Борман перстня «Черного ордена» не
носил, в теорию космического льда не верил. Он верил только в деньги. Он знал,
как их достать, и умел ими распорядиться. Деньги стояли для него на первом
месте, а власть на втором. Он заработал любовь и доверие фюрера, отстегивая ему
наличные нужды крупные суммы из кассы взаимопомощи партии, а кассу пополнял,
выбивая еще более крупные суммы из карманов самых богатых промышленников
Германии. Упрямо теснил своим мужицким крепким плечом всех, кто подбирался к
фюреру слишком близко, и в итоге стал тенью Гитлера. Контролировал его личные
расходы, строительство резиденций, все, вплоть до кухни и подарков Еве Браун.
Но я упомянул этого хитрого жадного орангутанга лишь потому, что он удивительно
похож на тех, кого сегодня у вас в России называют олигархами. Смотрите, как
интересно. Я, кажется, уже говорил вам, что Владимир Приз как будто родом из
Третьего рейха. А Мартин Борман вполне современный персонаж. Время — понятие
относительное. Я думаю, если бы эти двое встретились, они бы неплохо поладили.
— Но, слава Богу, они никогда не встретятся, и вообще, Генрих, не
каркайте!
— Что? — Рейч удивленно шевельнул бровью. — Вы хотели сказать, не будьте
вороной?
— Нет. Совсем другое, — Григорьев улыбнулся, — я хотел сказать: не
накликайте беду.
— Разве слова что-нибудь меняют? Нет, Андрей. Болтать можно что угодно. В
истории работают совсем другие механизмы. Все повторяется, переплетается. После
Первой мировой войны в Германии никто ни во что не верил. Нищета, безработица,
коррупция, ночные клубы, игорные заведения, публичные дома. Обнаженные танцоры
и танцовщицы извивались перед пьяной публикой. Это «была эпоха черной магии,
астрологии, садизма и мазохизма. Немцы, затаив дыхание, следили за громкими
судебными процессами над маньяками и вампирами. Газеты печатали самые жуткие
подробности убийств. Жестокость стала чем-то вроде общенационального наркотика.
Все странное, извращенное, патологическое приветствовалось, все нормальное,
здоровое объявлялось скучным и серым. Вам это ничего не напоминает? Германия
после Первой мировой, Россия после развала СССР похожи, как родные сестры.
— В начале девяностых — да, в России все было плохо, — кивнул Григорьев, —
но сейчас наступила некоторая стабильность.
— Германия перед воцарением нацизма тоже успела пережить короткий
экономический подъем. Однако дело не только в экономике и политике. Они духовно
похожи. Вам не кажется?
— Нет. Не кажется. И вообще, все эти разговоры о «российских кошмарах мне,
честно говоря, надоели. Семьдесят лет советской власти русским рассказывали,
как загнивает западное общество. Повальная безработица, наркомания,
проституция. На улицах стреляют, всем правит мафия. Русские не верили, смеялись
над этим враньем, сочиняли о нем анекдоты. Последние пятнадцать лет западные
средства массовой информации то же самое говорят о России. И западное общество
верит, с тупой серьезностью. Вы, Генрих, судите о стране, в которой никогда не
бывали, по газетам и теленовостям. Это неправильно.
— Ох, как же вы рассердились, Андрей, — улыбнулся Рейч. — Л
...Закладка в соц.сетях
