Жанр: Электронное издание
Prize
... Патлы
длинные, черные. Тощая, руки, ноги в бинтах.
— И что, правда не может говорить?
— Даже не мычит. Но все слышит. Я сразу спрашиваю: «Грачева Василиса
Игоревна?» Кивает. Понимаешь, если бы не эта сучка слабоумная, я бы все
быстренько сделал, как мы решили. Но на меня хрен знает что нашло. В общем,
пока я там с ними валандался, явилась хозяйка, да не одна, вместе с участковым
Поликарпычем. Ему, оказывается, телефонограмма пришла с ориентировкой на
четырех подростков москвичей, вот он и допер, что потеряшку ищут. А Кузина уже
«скорую» вызвала. Ну не мог же я их там всех четверых из автомата!
— Не мог, — кивнул Шаман, — конечно, не мог. Ты сказал им, как зовут
девку?
— Нет. Я ж понимаю, она молчит из-за стресса. Она, в принципе, не
глухонемая. Чем быстрей ее найдут родные, тем быстрей она заговорит. Вот пусть
подольше ищут.
— Молодец. Умница. А Лидуня? Она ведь слышала, как ты произнес фамилию и
имя. У нее, как выяснилось, хорошая память. Впрочем, ладно, тут ничего не
поделаешь. Дальше.
— Ну, дальше стали ждать «скорую». Они в доме, я на улице, в машине.
— А что так? Выгнали? — Шаман удивленно поднял брови.
— Нет! Чаем напоили с вареньем! Там, главное, вся комната в Васькиных
фотографиях. Пялится со стен, сволочь, как живой! К тому же хозяйка стала
базлать: «Что б ноги твоей здесь не было, вон отсюда!» Стыдить меня стала, как
сопливого пацана. А тут еще Поликарпыч... Он ведь меня отмазывал несколько раз,
я вроде как ему обязан, и ссориться с ним мне не резон, блин. Они же застали
меня с пушкой в руке, понимаешь?
— Понимаю, понимаю, только не ори. Ты хотя бы узнал, в какую ее повезли
больницу?
— В Шестую градскую.
— Про перстень мой ты, конечно, ничего не выяснил? Прошмонать тебе ее не
удалось, юродивая помешала, — Шаман по детской привычке всосал нижнюю губу и
стал похож на кролика.
— А не надо было шмонать, — тихо и серьезно произнес Лезвие, — перстень у
нее на пальце.
— Ты же сказал, руки забинтованы? — голос Шамы стал странно высоким, он
сам не заметил, как начал ковырять ногтем маленькую выпуклую родинку под
подбородком.
— Бинт размотался на правой руке. Я увидел перстень, на среднем пальце.
Родинку под подбородком Шаман расковырял до крови и не заметил этого. Душ
так и не принял, носки не поменял.
— Андрей, вам нехорошо?
Григорьев открыл глаза, увидел Рейча и понял, что отключился на какое-то
время. Как это произошло, почему и сколько продолжалось, неизвестно. Он сидел в
удобном кожаном кресле, в подвале магазина Рейча. Тихо гудел кондиционер. Было
холодно.
— Не пугайтесь, — улыбнулся Рейч, — здесь многие теряют сознание.
— Почему?
— В этом доме располагалось отделение гестапо. В подвале, вот именно
здесь, где мы сейчас сидим, были камеры. Не могу сказать, что каждый день
кого-то пытали, избивали, но случалось. Здесь стены пропитаны ужасом, болью,
предательством. Если провести здесь ночь, можно услышать крики, стоны, очень
тихие, далекие, но такие жалобные, что сердце разрывается. Собственно, сам
подвал — тоже экспонат моей коллекции. Могу сварить кофе.
— Нет. Спасибо.
Григорьев взглянул на часы. Рейч перехватил его взгляд.
— Вы устали?
— Хочу понять, сколько времени был в отключке.
— Всего пару минут, не больше. Еще раз повторяю вам, ничего страшного.
Наоборот, такая реакция говорит о том, что вы живой человек, не робот, не
инопланетянин. Вот ваш соотечественник Владимир Приз чувствовал себя здесь
великолепно, как дома.
— А вы? Как вы себя чувствуете здесь, Генрих? Вообще, зачем вам все это?
— У каждого свое хобби. Сейчас модно быть чудаком. Я с раннего детства
чудак и фантазер. Знаете, когда мне было шесть лет, я решил, что Генрих Гиммлер
мой отец. Я узнал, что у детей бывают отцы и матери. То есть не узнал, а
осознал и стал думать — кто же меня произвел на свет. Простая детская логика.
Генрихом меня назвали в честь Гиммлера. Значит, он мой отец. А на роль матери я
выбрал легендарную летчицу, первую женщину-испытателя Люфтваффе Ганну Рейч. Мне
дали ее фамилию. Это было принято — называть детей, таких, как я, в честь
героев Рейха. Далее, я выдумывал разные легенды, почему они, мои родители, не
могут признаться, что я их сын, и забрать меня. Я сочинял сказки и этим
спасался в кошмарном быту инкубатора. Портрет Гиммлера висел в нашей спальне.
Засыпая, я смотрел на него, разговаривал с ним, называл папой и рассказывал,
как прошел день. У Гиммлера были слегка оттопыренные уши. У меня тоже. Портрет
Ганны висел в комнате медсестер. Туда детей не пускали, но мне удавалось иногда
проскользнуть незаметно, и я разговаривал с Ганной. У нее были светлые вьющиеся
волосы. У меня тоже.
— Это кольцо принадлежало Ганне Рейч? — спросил Григорьев, кивнув на
раскрытый бархатный футляр.
— Да. Удивительная была женщина. Красавица, умница, бесстрашная,
благородная. Восемнадцатилетней девочкой летала в Африку, кормить и лечить
туземцев. В двадцать установила абсолютный европейский рекорд высоты среди
женщин-авиаторов и рекорд самого длительного беспосадочного полета. Была одним
из лучших пилотов-инструкторов люфтваффе, экспертом по авиационным
исследованиям, первой женщиной-испытателем. Она умерла здесь, во Франкфурте, в
семьдесят девятом. Я познакомился с ней в семьдесят шестом. Когда я рассказал
ей, почему ношу ее фамилию, она была растрогана до слез. Она до конца своих
дней не желала ничего знать о концлагерях и прочих ужасах. Для нее Адольф
Гитлер был человеком, который отдал жизнь за то, что Германия стала самой
великой страной в мире, чтобы все немцы были богаты и счастливы. Мы с ней очень
подружились. Я долго уговаривал ее продать мне это колечко и денег не пожалел.
Ганне надела его на палец Магда Геббельс двадцать седьмого апреля сорок пятого
года. Ганне удалось выбраться живой из подвала рейхсканцелярии Гитлера. Потом
она давала очень трогательные свидетельские показания о последних часах жизни
фюрера и других обитателей бункера. Она была искренне предана фюреру и
национал-социализму. Вместе с генералом фон Греймом она, рискуя жизнью, под
шквальным огнем русских, прилетела в Берлин из Мюнхена, чтобы спасти своего
фюрера или погибнуть вместе с ним.
— Простите, но это не совсем точно, — перебил Григорьев.
— Что? — Рейч открыл рот от удивления. — Что вы сказали?
— Генрих, я неплохо знаю военную историю. В конце апреля сорок пятого фон
Грейм был вызван в Берлин срочной телеграммой Гитлера. Он взял с собой самого
надежного своего пилота, Ганну Рейч. Когда они прилетели, Гитлер официально
сообщил, что Геринг стал изменником, и назначил фон Грейма главнокомандующим
люфтваффе. Так что ваша прекрасная Ганна летела не спасать и погибать, а просто
сопровождала своего командира и выполняла приказ. Впрочем, это ничуть не
умаляет благородства ее поступка.
Рейч смотрел на него несколько секунд молча, склонив голову набок, и вдруг
спросил, очень быстро и тихо:
— А вы? Чей приказ выполняете вы, Андрей?
Глаза его впились в лицо Григорьева. Никакой марихуаны, никакого безумия.
Рейч был спокоен, подтянут и очень наблюдателен. Григорьев чувствовал, что даже
легкое движение его лицевых мышц не ускользнет от взгляда Генриха.
«Мы никогда не обсуждали с ним мою биографию и профессию. Он знает, что я
русский эмигрант во втором поколении, родился в Нью-Йорке. Зарабатываю на жизнь
чтением лекций в нескольких университетах. Специализируюсь на истории
дипломатии и тайных обществ. Я выдал ему эту легенду много лет назад, и с тех
пор он не задавал вопросов. Я ему, впрочем, тоже. Я довольствовался его
легендой: журналист, фотограф, художник, историк-любитель, коллекционер. Мы
говорили об искусстве, старом и современном, о масонстве, алхимии, о
розенкрейцерах и тамплиерах. У меня не было необходимости задавать ему
бестактные вопросы, поскольку я и так знал о нем очень много. А он? Что знает
обо мне он? Я никогда не пытался его вербовать и делать своим агентом. Иногда я
осторожно цедил через него информацию, иногда покупал за большие деньги. Он не
спрашивал, для кого и зачем. Я верил, что ему это безразлично, что его
интересуют только деньги» — все это пронеслось у Григорьева в голове за одно
мгновение.
— Ладно, расслабьтесь, Андрей, — Рейч махнул рукой, — можете не отвечать.
Я задал хамский вопрос, простите. На самом деле я вам очень благодарен. Вы меня
так долго, так терпеливо слушали. Спасибо. — Рейч слегка поклонился. — Было бы
обидно, если бы все это ушло вместе со мной. Мемуаров я писать не собираюсь.
Сам не умею, нанимать кого-то и диктовать не хочу. Ни друзей, ни родственников
у меня нет. Я пытался рассказать Рики. Он был в восторге. «О, это здорово! Это
так концептуально! Ты был выведен искусственным путем, ты прообраз клона! Ты
клон «Черного ордена»! Ты осколок космического льда! Я сплю с клоном!»
Григорьев хотел сказать «сочувствую», но промолчал. Лицо Рейча на
мгновение показалось мертвым. Глаза его потускнели и застыли, щеки ввалились.
«А ему ведь совсем мало осталось, — подумал Андрей Евгеньевич, — он старше меня
лет на десять».
Когда в больнице Василисе стали обрабатывать ожоги, сначала хотели снять
перстень. Долго обсуждали, как зто сделать. Палец распух настолько, что
перстень оказался как бы впаянным в сплошной ожоговый пузырь.
- Ну что, может, кусачками перекусить? — предложила сестра, и обратилась к
Василисе:
— Колечко ценное? Или не очень?
Как будто она могла ответить!
— Ладно, — вздохнула сестра, — лучше пока не трогать. Можно повредить
пузырь, и вообще, возни много, а оно особенно и не мешает. Ведь оно тебе не
мешает, нет?
Василиса помотала головой. Она плохо соображала, ей вкололи приличную дозу
анальгина с димедролом.
— Да и жалко портить вещь, — продолжала рассуждать сестра, — оно вроде бы
старинное, интересное такое. Это серебро? Или белое золото?
Правую руку обработали и перебинтовали, оставив перстень в покое.
«Не хочу, — беззвучно бормотала Василиса, лежа под капельницей в маленьком
больничном боксе, — вас нет, гады, ублюдки, вас уже больше полувека нет в
живых. Почему я вас вижу и слышу? Зачем?»
Глаза ее были открыты, она смотрела в белый потолок, она отлично понимала,
где находится, что с ней происходит, но одновременно со своей жизнью проживала
куски чужой, которая давно закончилась и не должна иметь продолжения.
Группенфюрер Штраус спускался по лестнице, в голове у него отщелкивал
список имен и должностей, словно кто-то печатал их на невидимой пишущей
машинке. Потом каждое имя обводилось аккуратным овалом, между овалами
выстреливали прямые линии связей. Он был заинтересован в безопасности своего
пациента Гиммлера. Пока Гиммлер владеет всей полнотой власти, никто не мешает
доктору Штраусу работать.
В мозгу Штрауса включился какой-то особый аппарат, вроде рентгеновского.
Перед его мысленным взором возникла гигантская фигура с уродливым топорным
лицом. В углу широкой пасти дымилась сигарета. Эрнст Кальтенбруннер, начальник
Главного управления имперской безопасности. Пьет и чудовищно много курит, около
восьмидесяти сигарет в день. Зубы у него отвратительные, коричневые гнилые
осколки. Постоянно мучается зубной болью. Но боится идти к дантисту. Гиммлеру
пришлось выпустить специальный приказ для Кальтенбруннера, чтобы он посетил
дантиста. Не помогло. Эрнст продолжал глушить свои зубные проблемы спиртным и
табаком.
Аппарат погудел, пощелкал. Фигура исчезла. Отто Штраус убедился, что
Кальтенбруннер не имеет дурных намерений по отношению к Гейни. Он вполне может
занять место ненадежного красавчика Гейдриха. Интересно, как отнесется к такой
рокировке Геринг?
Один урод сменился другим. Жирное существо с двойным подбородком, с
тонкими губами и выпученными глазами. Герман Вильгельм Геринг. Любитель охоты,
драгоценных камней и морфия. Лечился в психиатрической клинике. Красит губы,
пудрится, нацепляет на свои разноцветные мундиры женские брошки с гигантскими
бриллиантами и сапфирами. Он стал слишком жирным и ленивым. Кто там еще?
Йозеф Геббельс. Тощий карлик с женским широким тазом, со спелыми прыщами и
длинным острым носом.
Страдает колченогостью и фурункулезом. Правая нога короче левой, ступня
вывернута. Носит специальную ортопедическую обувь. Нет, этот чувствительный
калека сейчас совсем не опасен. С началом войны его влияние упало. Он умеет
только орать. А во время войны надо еще и думать. :
Лучше всех умеет думать Мартин Борман. Лицо грубой топорной работы. Узкий
лоб кретина, тяжелые челюсти. Шеи нет. Пивное брюхо. Круглая сутулая спина
вечного денщика. Вот кто требует особого внимания. Осторожный и хитрый. Никаких
сантиментов и амбиций. Только жадность и ледяной расчет. Чрезвычайно живучий
экземпляр. Остается снять шляпу и признать, что это шедевр. Вершина творения.
По губам Штрауса пробежала тонкая улыбка.
У Василисы дернулся краешек рта. После очередного легкого щелчка
мыслительный аппарат Отто Штрауса перешел к следующему персонажу, которого до
сих пор принято считать главным героем трагедии.
«Ну что ж, если так хочется, пусть считают, — думал Штраус, — хотя
странно, что никто не замечает некоторых очевидных небрежностей, допущенных при
создании данной модели. В общем, работа довольно грубая, как любой плагиат».
Превратить обычного живого человека в убийцу не так сложно. Главное не
ошибиться в выборе кандидата и в нужные моменты шептать ему на ухо
соблазнительные слова на доступном ему языке, таким образом, что бы он
воспринимал их как свои собственные мысли и чувства. Но это рутинная работа,
нудная и неблагодарная. С каждой особью приходится возиться отдельно,
индивидуально, иногда на это уходит слишком много сил и времени.
Куда заманчивей и увлекательней наладить массовое производство. Для этого
надо создать человекоподобную машину, способную распылять вокруг себя
гигантские облака смерти, превращать миллионы обычных людей в убийц.
За всю историю человечества удачей заканчивалось не более дюжины попыток,
в разные эпохи, в разных географических широтах. Таковыми были, например, гунн
Атилла, иудей Ирод, римлянин Калигула, монгол Чингисхан, француз Робеспьер,
русский Ульянов (Ленин). Наконец, родной брат и современник Шикльгрубера
(Гитлера), грузин Джугашвили (Сталин). Удивительно, что удалось создать сразу
две биомашины, в одну эпоху, на близких географических широтах.
Подобные опыты имеют шанс на успех лишь в тех случаях, когда есть
достаточное количество исходного материала, чистой энергии разрушения. Эта
энергия бесконечно разнообразна, присутствует в небольших количествах в каждой
отдельной живой особи, имеет свойство выделяться и накапливаться в атмосфере.
Процесс накопления происходит незаметно, постепенно. В какой-то момент
нематериальная субстанция, сотканная из миллиардов мельчайших частиц
банального, повседневного человеческого зла, вдруг становится материей. Это
можно сравнить с образованием твердых кристаллов в перенасыщенном растворе.
Конечно, кристаллы — лишь подобие клеток. На самом деле они мертвы, хотя
функционируют вполне полноценно с биологической точки зрения.
Существа, полученные таким образом, не воспринимают себя, как люди. У них
проблемы с самоидентификацией. Каждый из них видит себя сверхчеловеком, и
чувство собственной исключительности является главным и единственным из всей
бесконечной гаммы чувств, которые даны от рождения обычным, натуральным людям.
Смесь зависти и высокомерия — вот топливо, на котором работают эти
уникальные биомеханизмы. Зависть ко всему живому выражается в мощной
некрофилии, в страсти к мертвому, разлагающемуся, в неутолимом желании
расчленять и уничтожать живое, как бы уподобляя его себе, то есть делая
мертвым.
Высокомерия в них столько, что обычный человек просто лопнул бы, надуйся
он до такой степени. Но для искусственного биомеханизма это всего лишь
составная часть внутреннего топлива.
Впрочем, они тоже лопаются, рано или поздно. Не стоит забывать, что при
всей уникальности каждый из них — только плагиат, грубый и недолговечный.
Уже к 42 году великий фюрер, кумир толпы, полко водец, превратился в
развалину. У него тряслись руки, подгибались колени, он сильно горбился из-за
искривления позвоночника. Он страдал страшными головными болями, плохо видел,
но упрямо не желал носить прописанные ему очки. Тексты его речей печатались
огромными буквами на специальной «фюрерской» машинке. Во время военных советов
он рассматривал карты через гигантскую лупу, забывал, что говорил он и что
говорили ему минуту назад, при малейшем возражении, неповиновении или просто
так, без всякой причины, начинал кричать и дергаться в истерических припадках.
Позже появились признаки глухоты и болезни Паркинсона. В носоглотке росли
полипы, не осталось ни одного здорового зуба, кожа постоянно покрывалась
пятнами экземы, желудок и кишечник сводили болезненные спазмы.
«Плагиат. Грубая работа», — повторял про себя Штраус, когда ему
приходилось осматривать и консультировать вождя.
У доктора Штрауса не раз появлялся шанс стать личным врачом фюрера. Но он
благоразумно уступал эту честь другим: Мореллю, Брандту, Штумпфеггеру.
Морелль — наглый необразованный авантюрист. Десять лет он колол Гитлера
всякой дрянью: вытяжками из кишечника и яичек быков, гормонами в немыслимых
количествах, амфетаминами, которые создавали иллюзию бодрости, но, по сути,
являлись наркотиками. Если бы фюрер был человеком, он бы давно умер от лечения
доктора Морелля. Доктор Брандт также не отличался талантом и профессионализмом.
Чиновник, имперский комиссар здравоохранения и медицинской службы, имперский
комиссар по санитарии и гигиене. Чиновник не может быть хорошим практикующим
врачом, для него карьера важней науки. Доктор Штумпфеггер — мальчишка, неплохой
хирург, но мало опыта. Умеет только извлекать пули и осколки, зашивать раны,
оказывать самую первую примитивную помощь. Совершенно не разбирается во
внутренних болезнях. Впрочем, это не важно. Отто Штраус предпочитал иметь дело
все-таки с натуральным материалом, с людьми, а не с механизмами. Фюрер был
слишком опасным и безнадежным пациентом. Штраус не лез с советами к своим
высокопоставленным коллегам, если его вызывали для консультаций, он всегда
говорил то, что от него желали услышать. Он предпочитал оставаться в тени и не
терять драгоценного времени, не упускать уникальных научных возможностей,
которые предоставили ему война и концлагеря. Он с самого начала сделал ставку
на Гейни, на своего друга, одноклассника, спокойного, предсказуемого. Живого
человека, а не грубую подделку.
Лестница кончилась. Хлопнула дверь. Пахнуло свежестью. Капли мелкого
холодного дождя чуть слышно застучали по лаковому козырьку генеральской
фуражки.
Штраус решил немного пройти пешком, подышать влаж ным чистым воздухом.
— А ты сам что такое? Человек или машина? — отчетливо произнес детский
голос у него в мозгу.
Он остановился, замер. Улица была пуста. Только что прозвучал вопрос,
который Штраус иногда задавал самому себе и пока не находил ответа. Вопрос был
произнесен странным голосом на каком-то чужом языке, но разве мысли всегда
облекаются в знакомую словесную форму?
Он решил, что в данном случае у него просто слегка зазвенело в ушах от
тишины. Что касается нагретого перстня и пульсации в правой руке, это тоже
вполне объяснимо. Так называемый писчий спазм. Он ведь очень много пишет, от
этого может нарушаться кровообращение.
Генерал двинулся дальше, по мокрой пустынной улице. Рядом медленно ехала
его машина. Сквозь чистые стекла был виден тяжелый профиль шофера.
Мыслительный аппарат настроился на обычный рабочий ритм. Штраус не
особенно страдал из-за того, что не мог ответить самому себе на вопрос: «кто
я?» Это был глупый вопрос, от него веяло чем-то чужим и враждебным. Рефлексия,
попытка понять себя, посмотреть на себя со стороны, чрезвычайно опасна для
психического здоровья и чревата тяжелой депрессией.
Адольф Гитлер исчез. Штраус знал, что довольно скоро грубая подделка
развалится окончательно, и нечего о нем думать. Перед его мысленным взором
стали возникать и исчезать другие. Живые люди. Разнообразные интересные особи.
Генералы, адъютанты, секретари, врачи, астрологи, массажисты, горничные,
повара. Штраус видел все их слабости, страсти, страхи, все их неврозы, подагры,
желудочные язвы и вставные зубы. Знал, чего они хотят, на что способны, и мог с
точностью до грамма определить весовую разницу между амбициями и возможностями
каждого из них. Многих он консультировал и лечил. Он никогда не был и не
собирался стать главным врачом Рейха, но многие считали его лучшим врачом и
слепо ему доверяли.
Василиса видела этих людей так ясно, словно смотрела слайды. На самом деле
она давно спала. Мыслительный аппарат Отто Штрауса работал с легким ритмичным
пощелкиванием. Врач, заглянув в палату, заметила, что она слегка дергается, как
будто икает во сне.
Григорьев больше не мог сидеть в подвале. Ему не хватало воздуха. Он
боялся, что опять станет дурно.
— Генрих, давайте выйдем, поужинаем где-нибудь, — предложил он.
— Охотно, охотно, Андрей. Тут неподалеку чудесный итальянский
ресторанчик. Там подают лучшее во Франкфурте карпаччо из лосося, неплохо
готовят салаты и телятину гриль. Пойдемте. Нам обоим надо подышать и
подкрепиться.
Рейч долго, тщательно запирал все свои замки, проверял сигнализацию.
Наконец они оказались на улице.
Глотнув прохладного вечернего воздуха, увидев дома, огни, людей, нарядную
набережную, Григорьев почувствовал себя так, словно вернулся из склепа, с того
света.
Итальянский ресторан оказался в десяти минутах ходьбы, прямо на
набережной. Несколько столиков стояли на открытой веранде, под полосатым
тентом. Все они были заняты, и пришлось ждать еще минут двадцать. Все это время
Рейч молчал и смотрел на разноцветные зигзаги огней, танцующие в черной воде
Майна. В глазах его застыло какое-то новое, детское, мечтательно-спокойное
выражение.
«Долго еще он будет морочить мне голову? — лениво подумал Григорьев,
покосившись на мягкий профиль старика. — Интересно, зачем ему это нужно?»
Он закурил, проводил взглядом маленький, ярко освещенный прогулочный
катер.
«Впрочем, я лукавлю. Я просто устал и хочу спать. Я отлично понимаю, зачем
он все это мне рассказывает. Ему надо выговориться. Это естественная
потребность. А я с ледяной профессиональной подозрительностью все пытаюсь
нащупать какой-то подвох, хитрость. На самом деле мне тяжело, больно его
слушать. Есть вещи, о которых лучше не знать. Знание ничего не меняет. Каждый
отдельный человек способен иногда учиться — если не на чужих, то хотя бы на
своих собственных ошибках, но толпа — нет. Толпа умеет только чувствовать, и
чувства ее истеричны, неглубоки. Германский фашизм созрел на почве
национального унижения. Когда общество унижено, появляется национальная спесь.
Но если ее изжили в пафосном трепе, в пустых обещаниях политиков, в митингах и
ток-шоу, разжевали и выплюнули, то есть способ компенсации — спесь
демократическая. Это тоже отличная почва для новой диктатуры».
— Андрей, вы тактично зеваете и пытаетесь определить, как долго еще я
собираюсь изводить вас своими устными мемуарами.
Григорьев вздрогнул.
— Простите, Генрих. Вы что, умеете читать мысли?
— Нет. Просто на вашем месте я бы думал сейчас именно об этом. У вас
ангельское терпение. Столик освободился, мы можем сесть.
Рейч заказал себе карпаччо, мясо гриль, большой зеленый салат.
— Не знаю, справлюсь ли. Но отказать себе не могу. Целый день ничего не
ел.
Григорьев совсем не был голоден. Он хотел спать. Он заказал себе салат и
карпаччо, лишь поддавшись уговорам Рейча. Официант ушел. Столик стоял на
отшибе, и говорить можно было вполне спокойно, не привлекая внимания.
— Теперь вам известно, откуда я взялся и почему меня зовут Генрих Рейч.
Тридцать три года назад это сочетание весьма заинтересовало одного старого
профессора американца. Мы встретились в Амстердаме, на открытии выставки
скандального художника авангардиста. Он использовал в своих композициях
обработанные особым способом части трупов. Сейчас этим уже никого не удивишь,
но в те годы вызвало довольно бурную реакцию. Впрочем, не важно. После
пресс-конференции ко мне подошел высокий прямой старик. Представился
американцем, заговорил на отличном, немного старомодном немецком. Сказал, что
приехал из Вашингтона, что зовут его Джон Медисен. Мы беседовали о современном
искусстве. Я всегда любил поболтать, особенно с новыми людьми. Старик произвел
на меня двоякое впечатление. С одной стороны, с ним было удивительно легко.
Через несколько минут мне стало казаться, что мы знакомы давно, что он знает
меня с детства. Но я не мог избавиться от тяжелого странного чувства. Этот
Медисен был не совсем натуральный, какой-то неживой, словно собранный из
отдельных частей. Он напоминал экспонат выставки, на которой мы встретились.
Приглядевшись, я понял, что лицо
...Закладка в соц.сетях
