Жанр: Электронное издание
Prize
...но сплюнул под ноги, матюкнулся
для бодрости и остановился у подъезда. Посмотрел на окна. За шторами был свет.
Значит, спать еще не легли. Но это теперь без разницы.
Стандартный домофон для думающего человека не проблема. Всегда рядом с
аппаратом можно найти код, нацарапанный чьей-то глупой рукой.
Подойдя к двери, он прислушался. В квартире было тихо. Достал набор
отмычек. Домушником Миха никогда не был и быть не собирался, но пользоваться
отмычками умел, и обучал этому искусству своих питомцев в «Викинге». На всякий
случай.
Замок, правда, оказался элементарным. Дверь открылась легко и беззвучно. В
маленькой прихожей горело тусклое бра. Расположение комнат Миха изучил заранее.
Серый, после того, как побывал здесь, набросал план на бумажке и оставил Шаме.
Налево в глубине узкого коридора дверь на кухню. Она закрыта. За ней
слышны голоса, мужской и женский, звяканье посуды. Двое говорили так тихо, что
слов Миха разобрать не мог.
«Сидят на кухне. Наверное, чай пьют. А девка, значит, заговорила, —
подумал Миха, — ну ладно. Теперь это по фигу».
Направо кабинет, дальше проходная гостиная, за ней спальня. Девка обычно
лежит в кабинете. Но сейчас сидит на кухне. Не забыть снять с нее перстень.
Плохо, что окно открыто. Нельзя застрелить из одного пистолета сразу двоих.
Вдруг кто-нибудь из них успеет крикнуть. Третий этаж. Во дворе могут услышать.
Миху тормозило. Он не хотел себе в этом признаться, но его тормозило. Ему
стало страшно. Одно дело в лесу, в компании своих пацанов, истреблять безродных
бомжей, точно зная, что за это ничего тебе не будет. И совсем другое —
действовать в одиночку, в центре Москвы. Войти в квартиру, убить двух человек,
известного режиссера и его внучку, а потом еще перстень снимать, уматывать
через лестничную площадку, через двор. Легко было обсуждать это, сидя с Шамой в
машине с темными стеклами.
Перед глазами у него вдруг ясно возникло лицо Шамы. «Перчатки не забудь.
Там не должно быть твоих пальцев».
Миха похолодел. Упаковку с резиновыми перчатками он оставил в машине. И
пальцы его тут уже есть, на замке, надверной ручке. Вот сейчас он откроет дверь
кухни, и тоже останутся отпечатки. Значит, придется еще задержаться, вытереть
все, к чему успел прикоснуться.
Он медлил всего минуту. Голоса затихли. Он протянул руку, чтобы открыть
дверь, но она открылась сама, легонько толкнув его в плечо. Прямо перед ним
появилась незнакомая женщина, худая блондинка лет тридцати.
«Американка! — шарахнуло у него в голове. — Шама предупреждал. Я забыл! Я
должен был посмотреть, стоит ли у подъезда черно-серый «Форд» с красным
номером. И если стоит, ждать, когда уедет».
Она замерла в дверном проеме. На подоконнике сидел и курил мент. Миха
сразу узнал его. Дважды видел в «Кильке». Этот опер занимался убийством
писателя.
Допрашивал всех официантов, барменов, швейцара Иваныча.
Паника тошной горячей волной поднялась от живота к горлу. Миха увидел, что
опер уже вытащил из расстегнутой кобуры свою пушку. Если сейчас пальнуть в упор
в американку, все равно мент успеет уложить его.
Не думая, что будет делать дальше, повинуясь уже не рассудку, а какому-то
киноинстинкту, который выработался у него благодаря телевизору, видику,
компьютерным играм, Миха схватил американку за волосы, прикрылся ею, как щитом,
приставил дуло с глушителем к ее голове и произнес хриплым, чужим голосом:
— Не двигайся. Я прострелю ей башку! Брось пушку.
По закону жанра следовало поудобней прихватить заложницу и медленно
отступать с ней назад, к двери.
Но тут она заговорила. Она обращалась к Михе так спокойно, словно он не
вцепился рукой в ее белые патлы и не было никакого дула с глушителем у ее
виска, словно они просто сидели и разговаривали.
— У вас розовые пятна на коже. Это солнечная крапивница. Вам нельзя
загорать, а вы жаритесь на солнце. Может начаться рак кожи.
Если бы она дернулась, крикнула, Миха пальнул бы наверняка. Слишком много
всего неожиданного сразу, слишком сильный шок. Когда она обратилась к нему на
вы, сказала про розовые пятна и про рак, которого он боялся больше всего на
свете, это тоже был шок, но уже совсем другого рода.
— У вас дрожат руки, дрожат коленки, вы тяжело дышите. Вам плохо. Аллергию
могут вызывать разные масла, в том числе оружейная смазка. На правой руке пятен
больше, смотрите, они появляются прямо на глазах. Сочетание химического
аллергена и стресса. Вам нельзя держать пистолет, тем более с глушителем.
Близкий контакт аллергена с кожей провоцирует рост раковых клеток еще быстрей,
чем ультрафиолетовые лучи.
Миха не мог не слушать ее. Она говорила, как хороший, умный доктор. Она
говорила о его здоровье. Она обращалась к нему на вы. Миха очень дорожил своим
здоровьем, и ему нравилось, когда к нему обращались на вы. Голос ее звучал
нежно, сочувственно. Она не дергалась, не пыталась вырваться. Он внимательно
слушал ее. Тревожно косился на свою руку и не заметил, что дуло сместилось, уже
не упиралось американке в висок, а смотрело чуть в сторону. Он отвлекся и
пропустил самое важное: опер успел бесшумно соскользнуть с подоконника.
В следующее мгновение Миха взвыл от боли, согнулся пополам, выронил
пистолет, отпустил американку, стал хватать ртом воздух. Перед глазами плавали
огненные круги, в ушах звенело. Опер применил какой-то очень знакомый болевой
прием, и Миха пытался понять, какой именно. Он сам знал кучу приемов, учил им
своих пацанов в «Викинге». Теоретически он мог бы сейчас попробовать отбиться,
уложить здесь всех к едрене фене. Герой какого-нибудь боевика точно отбился бы.
Но героям боевиков не бывает больно. А Михе было дико больно, жалко себя и
страшно. Ну отобьется, уложит. А дальше что?
Американка молча быстро обыскала его, вытащила маленький набор отмычек и
ключи от машины. Опер держал его на прицеле.
Еще через минуту Миха лег на кухонный пол, лицом вниз, прижался щекой к
холодному кафелю. Он видел перед собой облезлые ножки табуреток, слышал голоса,
но все в тумане. Руки его были вывернуты назад. Американка связывала их обычным
бинтом. Майор сидел рядом на корточках и держал дуло у его головы. В левой у
него был телефон. Он вызывал группу, потом говорил с какой-то Зинаидой
Ивановной. Отложив трубку, он обратился к Михе.
— Кто тебя прислал?
Миха молчал. Ему вдруг все стало безразлично, захотелось спать, такая
тоска навалилась. Он подумал, что если заснет, то проснется уже дома, в своей
постели, как будто ничего не было.
— Я ведь пальну сейчас, — сказал майор, — кто тебя прислал? Ну, быстро!
— Пальнет, — подтвердила американка, —давай, дружок, колись. У тебя нет
вариантов. Скажешь, кто прислал, останешься жив.
Миха затылком чувствовал твердый холодок дула. Опер мог правда замочить
его здесь и сейчас. Ничего ему за это не будет. Оперу очень этого хотелось, от
него волнами исходила смертельная угроза. У Михи волоски на всем теле поднялись
дыбом.
— Я не хотел, — пробормотал он, — я только перстень взять.
— Какой перстень? Чей? — опер вжал дуло в затылок еще крепче.
— Друг попросил, — Миха зажмурился, — честное слово, я не хотел.
— Как фамилия друга? Ну? Быстро!
— Приз, — простонал Миха, жалобно растягивая «и».
— У кого ты должен был взять перстень?
— У девки. У этой... которая...
— Которая —что?
— Не знаю... убери пушку... убери, скажу.
Дуло отлипло от затылка, но все равно было рядом. Говорить Миха уже не
мог. Только выл, тонко и протяжно. Они больше не задавали вопросов. На кухне
появился еще один человек. Миха приоткрыл глаза, увидел застывшие мужские ноги
в обтрепанных джинсах и байковых тапках. Майор поднялся, они оставили Миху
лежать, отошли, исчезли из поля зрения, но были где-то рядом. До Михи доносился
их невнятный шепот. Потом послышалось шарканье, и старческий испуганный голос
забормотал:
— Господи, какой ужас! Да-да, я понял, у меня был где-то капроновый шнур,
или что-то в этом роде, я сейчас посмотрю. Маша, когда вы освободитесь,
пожалуйста, загляните к Васе. С ней что-то не то, она дрожит, тяжело дышит.
Глаза закрыты, и слезы текут.
. У Штрауса слезились глаза, от этого заложило нос. Он не мог нормально
дышать. Правая рука занемела. Палец лежал на спусковом крючке, но не слушался.
Штраус перестал чувствовать руку, от кисти до плеча, словно ее парализовало.
В первый раз такое случилось на площади, когда он не сумел выстрелить в
инвалида. Второй — в лагере, когда еврейская девушка разбила ему нос. Сейчас
опять. Он понял это слишком поздно. Возможно, если бы клевому запястью не был
пристегнут заветный чемоданчик, Штраус сумел бы быстро и незаметно перехватить
свой пистолет и выстрелить левой. Время на это у него имелось. Палить в
американца лейтенант не собирался. Он хотел проверить документы и проводить до
контрольного пункта. Но, увидев у своей груди дуло «Вальтера», дал короткую
очередь из автомата.
Лейтенант потом еще много лет рассказывал, и детям своим, и внукам,
родственникам и друзьям, как чуть не погиб в Берлине, в один из последних дней
войны, в доме на Вильгельмштрассе.
Перед ним появился, словно из-под земли, странный человек в штатском.
Вроде бы американец, но кто на самом деле — неизвестно. Его красивый «Вальтер»
дал осечку. А через секунду рядом рвануло очень сильно, начался массированный
артобстрел, надо было мотать скорей, от греха подальше. Лейтанант едва успел
выскочить, в дом попало сразу несколько снарядов, стены рухнули. Так и не
удалось узнать, кто это был: американец, немец, черт из табакерки. Его завалило
обломками вместе с чемоданчиком и документами, которые он так и не показал
лейтенанту.
Потом по дымящимся развалинам дома на Вильгельмштрассе шныряли, как тени,
оборванные, голодные, безумные люди. Поживиться им было нечем. Повезло только
одному. Из-под обломков торчала рука. На мертвом пальце поблескивал перстень.
Мародер снял его, завернул в бумажку, положил в карман и был счастлив, когда
через пару дней удалось обменять эту глупую побрякушку на банку американской
тушенки.
Боль была быстрая и жгучая. За ней последовал свист, вой, треск, месиво
звуков, медленные ритмичные вспышки синеватого света, мрак, опять свет. В
каждой вспышке содержались тысячи подвижных картинок, в звуковом хаосе можно
было различить рваные нити отдельных звуков: шепот, крик, хоровое пение,
карканье кладбищенских ворон и ораторов с трибун, плеск знамен, грохот военных
оркестров, плач, вопли ужаса и лай партийных приветствий. На картинках были
люди с одинаковыми лицами. Ряды близнецов, то в полосатых пижамах заключенных,
то в военной форме, то в джинсах и футболках, на которых отштампованы портреты
какого-то человека. Близнецы качались, взявшись за руки, синхронно открывали
рты, пели что-то дружным хором, прыгали и тянули вверх руки, похожие на белую
траву. Маршировали колоннами, работали у громадных конвейеров, иногда
разбегались, заполняли собой пространства, похожие на города, забивались в
мелкие ячейки серых огромных зданий, потом опять стекались в единую массу, как
ртуть из разбитого градусника. Они не имели ни пола, ни возраста, ни чувств, ни
мыслей, они даже не знали, что живут, и умирали легко, по команде. Они умирали,
а новые не рождались. Не было жизни. Отто Штраус разгадал ее тайну. Разгадка
оказалась простой, как все гениальное: смерть. Его личная смерть. Его вечность,
которая состояла из четкой смены света и мрака, семьдесят вспышек в минуту, в
ритме здорового пульса. Черная глухая тоска чередовалась со вспышками
синевато-белой, ослепительной злобы. И так всегда, без конца и начала.
Господи, я умерла. А как же мама, папа, дед ?Дед, я тебя люблю.
— Что это? Вы слышали?
Сергей Павлович вздрогнул, подскочил в кресле и открыл глаза.
— Она сказала: «Дед, я тебя люблю», — Маша сидела возле Василисы и держала
перстень, осторожно, двумя пальчиками. Он был все еще горячий.
Василиса долго, мучительно кашляла. Дмитриев принялся колотить ее по
спине.
Голос ее был сиплым, слабым. В горле першило. Губы пересохли,
потрескались. Язык отяжелел, стал шершавым и еле ворочался.
— Дед, ты что! Больно! Лучше принеси мне попить. Чаю хочу, горячего, с
молоком.
— Судя по тому, что вы явились так рано, такой мрачный, и без звонка,
случилось что-то серьезное, — сказал Рейч.
Глаза его блестели. Он сидел на кровати, уже без капельницы, умытый,
побритый, свежий.
— Доброе утро, Генрих, — Григорьев тяжело опустился в кресло, — позвонить
я не мог, ваш мобильный выключен.
Рейч, продолжая в упор смотреть на Григорьева, протянул руку, взял трубку
с тумбочки.
— Да, действительно. Наверное, сестра отключила, когда заходила ночью. Ну,
в чем дело, Андрей? Вы уже доложили своему руководству, что это я отправлял
конверты с фотографиями?
— Нет. Как вы себя чувствуете, Генрих?
— Спасибо. Теперь значительно лучше. Скоро меня выпишут. Мы с Рики
собираемся поездить по побережью, здесь так красиво. Не понимаю, Андрей, почему
вы тянете? Я сгораю от любопытства, ужасно хочется увидеть их реакцию.
Интересно, арестуют они меня и если да, то какое предъявят обвинение?
«Я не могу, — думал Григорьев, глядя на улыбающегося Рейча, — он проскочил
инфаркт. Я знаю это счастли-жое чувство выздоровления. Что будет, когда я
скажу? Доктор предупредил, его ни в коем случае нельзя беспокоить. Никаких
отрицательных эмоций».
— Да, слушайте, что за фарс вы придумали с русским издателем, миллионером,
владельцем виллы? Рики позвонил, сказал, вы пригласили его в ресторан. Зачем
вам понадобился мой мальчик?
— Рики так переживал из-за вашего приступа. Я хотел его утешить и
накормить икрой, — пробормотал Григорьев, болезненно морщась, — мой старый
знакомый составил нам компанию. Он очень интересуется новой западноевропейской
литературой. Денег и времени у него много, планирует открыть в России небольшое
издательство.
Дверь распахнулась. Пожилая монахиня вкатила столик на колесиках.
Григорьев перевел дух и посмотрел на нее с искренней благодарностью.
— О, это кстати! Я голоден, как волк, — обрадовался Рейч и потер руки, —
спасибо, сестра Мадлен. Андрей, вы завтракали? Тут замечательно кормят.
— Я могу принести завтрак для вашего гостя, — ласково улыбнулась монахиня.
— Благодарю вас, не стоит, — сказал Григорьев.
— Не слушайте его, сестра, принесите. Только кофе для месье сделайте
настоящий, с кофеином. Не люблю есть в одиночестве, — добавил он по-русски, —
придется вам составить мне компанию. И разговаривать за едой приятней.
Монахиня установила на кровати Рейча раскладной столик, заправила ему
салфетку за ворот пижамы, пожелала приятного аппетита. '
— Знаете, мне сегодня приснился Отто Штраус, — весело сообщил Рейч и
цокнул ложкой по яйцу, — наверное, после всех наших с вами разговоров. То есть
моих монологов, потому что вы в основном молчали, а я говорил. Так вот, мне
приснилось, как он уходил из Берлина тридцатого апреля сорок пятого года. Он
ведь рассказывал мне об этом, очень подробно. Ему пришлось вернуться в свой дом
на Вильгельмштрассе, чтобы забрать из тайника тетради с записями, деньги,
драгоценности. Он уже имел американский паспорт на имя Джона Медисена и
специальную бумагу, подписанную Алленом Даллесом.
Ему удивительно везло, пули и осколки летели мимо Выходя из дома, он
столкнулся с русским лейтенантом и пристрелил его. Не то чтобы он боялся
попасть к русским. Просто устал и очень спешил. Хотел поскорей вернуться к
цивилизации, принять горячую ванну, отоспаться, приступить к работе. Поэтому
убил лейтенанта. Но, знаете, в моем сне все получилось немного иначе. Лейтенант
успел выстрелить первым. У лейтенанта было черное от копоти лицо, зеленые глаза
и рыжие ресницы.
Опять явилась монахиня со столиком, на котором был завтрак для Григорьева.
— Осторожней, месье, кофе очень горячий. Генрих, почему вы не едите? Вам
нехорошо?
— Спасибо, сестра. Все в порядке.
Она ушла, мягко прикрыв дверь. Минуту они молчали. Рейч принялся за яйцо
всмятку, ел аккуратно, собирал кусочком хлеба капли желтка. Запил соком,
промокнул губы салфеткой и улыбнулся.
— Доктор Штраус погиб в Берлине тридцатого апреля сорок пятого года и был
погребен под обломками сво-.его дома, вместе с чемоданчиком, в котором остались
тетради с самыми важными его записями.
— А как же перстень? — тихо спросил Григорьев.
— Вы не поняли, Андрей, — Рейч разрезал на две половинки киви и стал
выгребать ложечкой зеленую мякоть, — мне это приснилось. Я не знаю, как было на
самом деле. Что касается перстня, его носит Владимир Приз. И, между прочим,
отлично себя чувствует. Мне он жег руку, я не мог говорить, меня мучили
кошмары. С Призом не происходит ничего подобного. Наоборот, он помолодел,
поздоровел. Перстень стал для него чем-то вроде целебного талисмана. Да вы
ешьте, ешьте, Андрей. Все остывает. А русский издатель, как я понимаю, ваш
коллега, — Рейч весело подмигнул, — не томите. Выкладывайте. Я правда отлично
себя чувствую сегодня. Не бойтесь. Если что-то плохое, я выдержу.
— Он сотрудник Интерпола, — Григорьев хлебнул сока, во рту у него
пересохло, — они зафиксировали контакт Рики с членами «Аль-Каиды». Его встреча
с двумя гражданами Саудовской Аравии была снята скрытой камерой. Рики выступал
в качестве посредника. Он просил у саудовцев денег для молодого перспективного
политика, который собирается очистить свою страну от еврейско-американской
заразы. Есть серьезные основания предполагать, что страна — Россия, а политик —
Владимир Приз.
Григорьев произнес все это по-немецки, быстро, на одном дыхании.
Рейч слушал и старательно мазал масло на горячую булочку. Масло таяло и
текло. Казалось, это занимало Рейча значительно больше, чем рассказ Григорьева.
— Саудовцы контактируют с неонацистским обществом «Врил», в котором
состоит Рики, — продолжал Андрей Евгеньевич.
— «Вриль» — перебил Рейч, поморщился и положил желтую от масла булочку на
тарелку, так и не откусив, — в конце мягкое «л». Так называлось одно из
многочисленных оккультных обществ в Германии в начале двадцатого века. Членом
«Вриля» был Карл Хаусхофер, генерал, дипломат, географ, профессор Мюнхенского
университета, один из ведущих теоретиков нацизма. — Рейч откусил булочку,
задумчиво похрустел. — Я же говорил вам, Андрей, торг продолжается. А вы не
верили. Приз победителям.
Григорьев залпом допил сок, налил себе кофе из маленького кофейника.
— Генрих, вы ненавидите нацизм. Вы ненавидите его так сильно, что отдали
ему полжизни. Какже получилось, что с вами рядом оказался Рики? Вы не могли не
знать, что он неонацист.
— Мне не важно, кто он. Я его люблю. У меня не было родителей, семьи,
детей. Теперь у меня есть Рики. Что с ним? Он арестован?
— Он погиб. Мы ужинали в ресторане, он выпрыгнул с балкона. Внизу было
море, скалы. Он разбился насмерть. Это произошло неожиданно, мы не успели...
Рейч закрыл глаза, помотал головой. Ложка с тихим звоном выпала из его
руки. Губы шевелились. Григорьев встал, подошел ближе и услышал жалобный
быстрый шепот:
— Деточка, мальчик мой... Господи, это невозможно, я знаю, я все понимаю,
но, пожалуйста, прости его, прими его несчастную глупую душу.
Не открывая глаз, он перекрестился и продолжал шептать, уже совсем
невнятно. Губы быстро, сухо трепетали, по щекам текли слезы.
— Генрих, может быть, позвать врача? — осторожно спросил Григорьев.
— Нет. Никого не зовите. Уйдите, Андрей. Мне надо побыть одному.
Капронового шнура Дмитриев так и не нашел. Когда приехала группа, бинты
поменяли на нормальные наручники, застегнули их спереди, посадили арестованного
на стул и дали покурить.
Он наконец представился: Данилкин Михаил Анатольевич. Сообщил дату
рождения, адрес. Сказал, что документы его лежат в машине, назвал марку и номер
машины, объяснил, где она стоит.
— Ничего говорить не буду без адвоката, — заявил он следователю
Лиховцевой, после того, как она зачитала ему его права.
Данилкина привели в кабинет, показали Василисе.
— Нет. Я его никогда раньше не видела, — сказала Василиса, — тот, которого
я видела, меньше ростом, плечи не такие широкие. Форма головы другая.
— Уведите его отсюда, пожалуйста, — испуганно попросил Дмитриев.
Арестованного вернули на кухню. Усадили.
— С какой целью вы проникли в квартиру? — спросила Лиховцева.
— Не буду ничего говорить без адвоката. .
— Ты сказал, тебя прислал сюда человек по фамилии Приз, — напомнил
Арсеньев, — он прислал тебя забрать перстень.
— Какой перстень? — Данилкин захлопал глазами.
— Этот? — Зинаида Ивановна кивнула на кухонный стол.
Там лежали отмычки, пистолет и мужской перстень белого металла, с
печаткой.
— Не знаю. Никогда не видел.
— Пистолет, отмычки тоже никогда не видели?
— Без адвоката говорить не буду.
— Человека, которого зовут Приз Владимир Георгиевич, знаете?
— Ночью допрашивать не имеете права.
Арестованного увезли. В квартире остались Маша, Арсеньев и Зюзя. Дмитриев
заварил свежий чай, Василиса вышла на кухню, села со всеми за стол и спросила:
— Вы точно знаете, что Гриша Королев погиб? Вы видели его мертвым? Вы
уверены, что это он?
— Да, Вася, я видел его, — сказал Арсеньев.
— Но вы же его не знаете, вы только по фотографии...
— Мы были соседями. Его мама и брат живут этажом ниже.
— В новом доме? На Зональной улице?
—Да.
— Значит — вы Александр Юрьевич. Он рассказывал о вас. А другие? Оля,
Сережа?
— Их тоже нет, — сказала Зюзя. Дмитриев вдруг вскочил и протянул Зинаиде
Ивановне маленький белый прямоугольник.
— Вот!
— Что это? — удивилась Лиховцева.
— Визитка журналистки, которая рекомендовала медсестру. Оказывается,
визитка все это время спокойно лежала у меня в кармане.
— Погодите, какая журналистка? Какая медсестра? — Зюзя устало прикрыла
глаза. — Нет, я так не могу, давайте по порядку.
— Медсестра связана с бандитами, — сказала Василиса, — они ее прислали.
Она хотела вколоть мне кетамин, но не успела. Дед ее прогнал. Надо позвонить
журналистке и расспросить ее. Фотограф, который был с ней, тоже как-то замешан,
— она всхлипнула и спросила: — Значит, точно все погибли? Гриша, Оля, Сережа?
— Да, девочка. Все, — кивнула Лиховцева, — если тебе тяжело сейчас
говорить, мы можем завтра. Разговор долгий, сейчас очень поздно, тебе надо
поспать.
Василиса слабо улыбнулась сквозь слезы.
— Мне? Тяжело говорить? Знаете, мне все время кажется, что вот, еще слово,
и я опять не смогу. Замолчу.
Приз ждал звонка Михи. В половине первого к нему приехала Марина. Он
заставил себя вызвать ее, опять принял стимулятор и сделал все возможное, чтобы
она окончательно расслабилась, не задавала больше никаких вопросов по поводу
Дмитриева и медсестры Нади. Это было важно, поскольку новость о жестоком
убийстве известного режиссера и его внучки дойдет до нее непременно, и довольно
скоро.
К трем часам утра Марина заснула со счастливой улыбкой. Она знала, что
Володя любит ее, искренне, нежно, именно так, как мечтала она, когда была еще
совсем юной и глупой. Ее не смущала разница в возрасте, не пугала его слава, не
беспокоило количество поклонниц. Она верила Володе, как самой себе, потому, что
они стали единым целым и оба поняли сегодня, что с самого рождения были созданы
друг для друга.
Марина спала, а Приз сидел в гостиной перед телевизором, переключался с
канала на канал и ждал звонка Михи.
Звонить самому нельзя. Если вдруг его замели, каждый звонок фиксируется.
Но это крайний, почти невозможный вариант. Скорее всего, Миха просто сидит в
машине и ждет, когда уедет американка на своем «Форде». Ему ведь четко было
сказано: пока «Форд» там, в квартиру не заходить. При всей своей тупости Миха —
человек исполнительный. Другое дело, что он мог заснуть в машине. Но это не
страшно. Просто придется подождать еще сутки. Главное, ничего больше не
предпринимать самому. Затаиться и терпеливо ждать. Все скоро закончится.
Перстень вернется на свое законное место.
Иногда он проваливался в тяжелый обморочный сон и тут же дергался,
вскакивал. Ему мерещился тихий звонок мобильного. Трубка лежала рядом, он
хватал ее, но не было никакого звонка.
В четыре он вырубился, заснул, глубоко и крепко, на диване в гостиной, при
включенном телевизоре.
В десять его разбудила Марина.
Он вскочил, как ошпаренный, тупо уставился в ее счастливые, тщательно
накрашенные глаза.
— Который час? Мне никто не звонил?
Она улыбнулась, поцеловала его, погладила по голове.
— Конечно, звонили.
— Кто?
- Не кричи так. Все хорошо. Звонили из пресс-центра. В двенадцать ты
должен быть на пресс-конференции. Не волнуйся. Сейчас только десять. Прими душ,
побрейся, а я приготовлю завтрак.
Перед тем как уйти из больницы, Григорьев попросил врача заглянуть к
Рейчу.
— Произошел несчастный случай с его молодым другом. Мне пришлось сообщить.
— Я же предупреждал вас, ему нельзя волноваться, — сказал врач.
— Он бы все равно узнал. Не сегодня, так завтра.
Кумарин ждал на лавочке, в больничном парке. Григорьев сел рядом, закурил.
— Ну, что? — спросил Кумарин.
- Не знаю. Плачет. Молится.
— Тогда все в порядке.
— Будем надеяться.
— Вы собираетесь сообщать Макмерфи, кто отправлял конверты?
— Я буду все валить на Рики. Ему уже безразлично, а старика лучше остав
...Закладка в соц.сетях
