Жанр: Электронное издание
Prize
...Когда вы познакомили меня с ним, я решил: он сразу потечет, захнычет, станет
торговаться.
— Да, мне тоже так казалось.
— Вот именно что — казалось! Вы имели право на ошибку. Я — нет. Я знал,
что такое «Врил». Я обязан был просчитать все варианты. Мы, два старых
самонадеянных идиота, возомнили себя гениями разведки и все провалили Теперь у
нас нет и не будет прямых доказательств, что именно Приз связывался через
немецких неонацистов со спонсорами террористов. Как были размытые подозрения,
так и остались. Мало ли в России политиков и чиновников, готовых взять деньги у
кого угодно? Да и где сказано, что речь идет именно о России?
— Погодите, Всеволод Сергеевич, а саудовцы? Их арестуют. Они заговорят. И
потом, можно отследить по банковскому счету.
— Не надо. — Кумарин раздраженно поморщился, — не факт, что саудовцы
заговорят, они могут долго нудно торговаться, выдавать информацию мелкими
порциями, и когда дойдет очередь до Приза, неизвестно. Если вообще дойдет.
Сейчас, знаете, довольно часто посредники такого уровня, как эти саудовцы,
погибают в тюрьме от разных неожиданных хворей, не успевая раскрыть рта. Что
касается денег — это почти безнадежно. Никаких денежных операций саудовцы пока
не производили. Мы с вами придумали этот блеф для Рики. Вы, надеюсь, понимаете,
что сразу после переговоров никто не побежит в банк. Им достаточно просто
сообщить номер счета кому-то другому, и сделать это они могут легко и
незаметно, даже при интерполовской наружке.
— Рики звонил кому-то, сообщал о результатах переговоров, — вспомнил
Григорьев, — можно проверить через телефонные компании.
— Уже проверили, — покачал головой Кумарин, — он звонил в Москву, на
номер, который был куплен во Франкфурте и записан на его имя.
— То есть он звонил в Москву самому себе, — растерянно пробормотал
Григорьев, — надо же, даже это предусмотрели. Ну хорошо, зато теперь у вас есть
веские основания организовать за Призом наблюдение по полной программе,
используя могучие возможности вашей структуры.
— Авось что-нибудь нароем, —усмехнулся Кумарин.
Григорьев закурил. Они сидели в полутемной гостиной у распахнутой двери
балкона. Перед ними была ночь, море, небо, дымчатый профиль скалы, тонкий
месяц, как открытая скобка. Шуршали волны, покачивались яхты и катера, стоявшие
в бухте на якоре. В толще тяжелой подвижной воды лениво переливались
разноцветные огни, слышалась музыка, далекий смех ночных купальщиков.
— Всеволод Сергеевич, по-моему, мы с вами тихо сходим с ума. Вова Приз —
тень, миф. На самом деле нам обидно, что наши соотечественники так легко
покупаются на дешевку, и мы пытаемся доказать сначала себе, потом им, что он
все-таки личность, а не пустышка.
— Дайте ему власть, и тогда все увидят наконец, какой он дурак, —
улыбнулся Кумарин, — так о Гитлере говорили в конце двадцатых годов
интеллектуалы, снобы, вроде нас с вами. Интеллектуалы болтали, а толпа делала
свой выбор.
— Ну в случае с Призом о выборе толпы говорить рано, — перебил Григорьев,
— пока есть только футболки и бутылки с портретами. Сегодня это портреты Приза,
завтра будут чьи-то еще. Никакой конкретной политической программы, и даже
партии, нет.
— Как нет? А «Свобода выбора»? — усмехнулся Кумарин. — Сегодня это
американское лобби, завтра — чье? Или вы думаете, что демократы не могут
поступиться принципами? А что касается программы — так и у германских нацистов
ее не было. Только порядок, дисциплина и личность Адольфа Гитлера. Еще был
напор, наглость, мощный пиар. Багровые лозунги, пропагандистские фильмы,
патефонные пластинки с речами фюрера в каждом немецком доме, бесплатно. Сам
фюрер в самолете над Германией, в день по три города, десятки речей, сотни,
тысячи пожатых рук, слезы умиления, дети с флаж-ками. Нет, Андрей Евгеньевич,
футболки и бутылки с портретами — это не так безобидно, как вам кажется. Это
только начало.
— Простите, Всеволод Сергеевич, вы сейчас каркаете, как Рейч, — сердито
проворчал Григорьев, — соблазн коммерческих проектов, конечно, штука опасная,
но есть еще соблазн апокалипсического сознания. Завтра к власти придут
неонацисты, нелюди, настанет конец света, и пошло оно все на фиг, давайте
готовиться к смерти! .-. Кумарин улыбнулся, поднял рюмку с коньяком.
— Ваше здоровье, Андрей Евгеньевич. Насчет конца света не знаю, но то, что
вам завтра предстоит навестить Рейча и сказать ему о Рики, это факт.
Звонок в дверь прозвучал так резко, что Дмитриев подпрыгнул. Василиса
показала ему на дверной глазок. Он взглянул в него, увидел Машу, тут же
успокоился, открыл дверь и произнес в трубку:
— Марина, извините, ко мне пришли. Я перезвоню вам позже.
Дмитриев открыл дверь и сказал:
— Наконец-то! Я думал, вы о нас забыли. А где ваш майор?
Маша, бледная, усталая, сняла босоножки и еле слышно спросила:
— Сергей Дмитриевич, можно, я вымою руки?
— Да, конечно, только не ходите босиком, у меня не так чисто. Боже, Маша,
у вас вся юбка в какой-то копоти, вы еле держитесь на ногах. Где вы были? Что
случилось?
— Простите, Сергей Павлович, я чуть позже расскажу, мне надо немного
прийти в себя, — сказала Маша и скрылась в ванной.
Зазвонил телефон. Дед схватил трубку.
— Алле! Да, я слушаю! Ну, говорите! Марина, это вы? Перезвоните, вас не
слышно, — он бросил трубку и гроз-ио взглянул на Василису. — Что ты здесь
сидишь? На тебя Смотреть страшно. В постель, сию минуту.
Василиса встала и поплелась в кабинет. Ей хотелось лечь. Она поняла, где
была Маша, почему так долго не отвечали телефоны, ее и майора. До этой минуты у
нее оставалась надежда, что Гриша жив. Теперь все. Достаточно было посмотреть
на Машу. За время своего молчания Василиса научилась понимать без слов, без
вопросов значительно больше, чем понимала раньше.
— Маша! Пока вас не было, к нам приходила настоящая бандитка! Вы заметили,
что в прихожей нет зеркала? Это я его разбил! Я запустил в нее «Никой», и она
убежала, — прокричал Дмитриев, стоя у двери ванной.
Он не мог дождаться, пока Маша выйдет, ему не терпелось все рассказать. Но
в ванной шумела вода. Маша умывалась и ничего не слышала. Сергей Павлович
замолчал, быстро огляделся, прикрыл дверь в кабинет, где лежала, свернувшись
калачиком, Василиса, рванул на кухню, к холодильнику, достал бутылку водки. До
смерти хотелось выпить, хотя бы глоточек.
Оставшись одна, в закрытом кабинете, Василиса поднялась с дивана, неуклюже
влезла на спинку широкого кресла. Дотянулась до верхней полки, умудрилась, не
упав, снять и не уронить несколько книг по истории Третьего рейха. Голова
кружилась. Василиса до слез расчихалась от пыли. Негнущимися пальцами открыла
«Историю гестапо» на толстом вкладыше иллюстраций.
Отто Штраус отлично получался на фотографиях. Умное тонкое лицо. Светлые
спокойные глаза. Крупный прямой нос. Волосы, то ли белые от рождения, то ли
совершенно седые в сорок лет, остриженные коротко, аккуратным бобриком.
Высокий, просторный и гладкий, без единой морщины, лоб. Округлые, ровные,
словно циркулем очерченные залысины по бокам. Бледные сухие губы растянуты в
легкой, иронически вопросительной улыбке. Все в этом лице приятно и правильно.
Только уши странные. Несоразмерно маленькие, какие-то острые сверху, и мочек
совсем нет.
Под портретом короткая подпись: «Доктор медицины Отто Штраус, личный врач
Гиммлера. Мюнхен, 12.02.1899- ?»
Василисе показалось, что знак вопроса вместо даты смерти как бы
продублирован улыбкой на портрете и обращен к ней. Она положила книгу на столик
у дивана, открытыми страницами вниз, уткнулась лицом в подушку.
«Зачем мне все это? Вот моя маленькая жизнь, мизерный атом, неразличимый
среди миллиардов других таких же атомов. Теплый слабый сгусток живых клеток,
никому особенно и не нужный, кроме мамы с папой да дедушки. Зачем у меня в
голове так больно и страшно ворочаются космические глыбы чужих времен,
пространств, сознаний? Зачем грохочет артиллерия, и ночь от пламени светла, как
день, а день черен от дыма, как ночь?»
Василиса принялась сдирать зубами бинт с правой руки. Она решила, что
снимет проклятый перстень, пусть даже вместе с пальцем. Она хотела остаться в
живых. Ей казалось, что в Берлине, в конце апреля 45-го, она непременно
погибнет. Впрочем, это уже были не ее страхи, не ее реальность. Последнее, что
ей удалось услышать сквозь приоткрытую дверь кабинета, — тихий усталый голос
Маши: — Сергей Павлович, ну что же вы делаете? О, Господи, да еще из горлышка!
Хотя бы в стакан налейте и закусите чем-нибудь!
Приз вместе с Михой сидел в машине с затемненными стеклами, неподалеку от
дома, где жил Дмитриев. Он убедил себя, что собирается просто поужинать в
закрытом клубе, который находился в том же доме, со стороны площади. За ужином
он непременно выпьет, поэтому ему нужен шофер. Миха вполне подходит.
Оказавшись у въезда во двор дома, Приз забыл про ужин. Аппетит у него
пропал. Он увидел, что у подъезда все еще стоит черно-серый «Форд» с красным
дипломатическим номером. Он знал, что на «Форде» ездит американка Мери Григ. Он
слышал об этой американке и вообще обо всех шашнях Женьки Рязанцева с ЦРУ от
Егорыча, от разных людей в пресс-центре. Ему заранее было известно, кто такая
Мери Григ и зачем она приехала.
Когда он увидел ее в «Останкино» в гостиной перед началом ток-шоу,
подумал, что не худо с ней поближе познакомиться. Наверняка она пишет всякие
отчеты для своего руководства, надо сделать все, чтобы о нем она отозвалась
хорошо.
Если бы он не был так взвинчен, он познакомился бы с американкой прямо
там, в гостиной. Ему хотелось, чтобы она почувствовала разницу между ним и
Женькой Рязанцевым. Но показали сюжет из больницы, и Призу уже было не до нее.
Хотя, когда он увидел, как она возится со стариком Дмитриевым, автоматически
отметил, что запудрить мозги такой сентиментальной жалостливой дуре будет
нетрудно. Более того, он не сомневался, что уже понравился ей. Как она на него
смотрела в гостиной, прямо таяла вся! Именно это последнее обстоятельство
помогло ему держаться молодцом на ток-шоу.
Идея использовать Мери Григ в качестве буфера, выйти через нее на тех, кто
вкладывает деньги в Рязанцева, и попытаться перевести финансовые потоки на себя
показалась Призу гениальной. Он собирался заняться этим, как только решит
проблему с перстнем и с Василисой Грачевой.
Когда Серый сообщил ему, что «Форд» американки все еще стоит во дворе у
дома Дмитриева, он удивился.
Он думал, она привезет старика с внучкой домой из больницы и сразу уедет.
Мысль о том, что она застряла там надолго, неприятно кольнула его. Но он был
так взвинчен, что вскоре вообще забыл об американке.
Позже, когда Серый побывал у Дмитриева вместе с кор респонденткой Мариной,
Вова узнал, что «Форд» все еще стоит у подъезда, но самой американки в квартире
нет.
«Ну мало ли, может, машина сломалась, она оставила, решила забрать потом,
когда будет время». Это объяснение показалось ему вполне достаточным.
Сейчас «Форд» стоял. И то, что одно так странно переплелось с другим,
раздражало все больше. Василиса и Дмитриев являлись его проблемой. Американка
олицетворяла собой приятную перспективу. Они должны были существовать отдельно
друг от друга. Но «Форд» стоял у подъезда Дмитриева. Мери Григ могла появиться
здесь в любой момент. Вряд ли она просто заберет машину и не поднимется в
квартиру. Наверняка навестит дедушку с внучкой.
Когда Приз и Миха приехали, Маша была уже там. Но они этого не знали.
— Слышь, так может, пацанов привлечь? — спросил Миха.
— Нет. Чем меньше людей, тем лучше. Только ты и я. Тебе я верю. Больше
никому.
Миха был польщен, растянул тубы в довольной улыбке.
— Ну, а это, чего Лезвие с Серым?
- У Лезвия штаны мокрые от страха, Серый только все напортил со своей
Надькой. Ты один сделаешь быстро и тихо, а потом мы с тобой обсудим, как быть
дальше.
— Так я не понял, обоих, что ли, делать? — Миха опять жевал, на этот раз
пиццу, и запивал своим любимым спрайтом из железной банки. — Прямо сразу и
девку и деда?
— Да. Девку и деда, — кивнул Приз.
- Надо хлопушку в машину им заложить, — Миха кинул в рот последний кусочек
пиццы, — хлопушка — самое простое и надежное. Сядут, заведутся. Быдыжж! Никаких
проблем.
— Быдыжж не получится. Сначала надо забрать мой перстень. К тому же нет
машины, — сказал Приз.
— Как это? — удивился Миха.
— Ну вот так. Нет, и все.
— Ты же говорил, дед режиссер. Сейчас у всех нормальных людей хоть
какая-нибудь тачка, но есть. Да-а, блин, хлопушку под мотор — это было бы
надежней всего.
— Ага, — кивнул Приз, — надо срочно подарить Дмитриеву машину.
— Не понял, — нахмурился Миха.
— Шучу, — объяснил Приз.
Миха подумал с минуту, потом засмеялся.
— В принципе, в квартиру войти не сложно. Серый сказал, замок
элементарный, любая отмычка возьмет. — Приз закурил, руки его тряслись, но
голос звучал вполне спокойно. — Смотри, можно дождаться, когда они лягут спять.
Свет погаснет. Тихо войти, пальнуть и быстро исчезнуть. Главное, глушитель
навинтить, не оставить пальцев нигде и снять у девки с руки мой перстень.
— Шама, ты чего, не слышишь? У тебя мобильный, — сказал Миха.
Приз достал телефон.
— Володя, здравствуй, это я.
Голос, который еще недавно так нравился ему, теперь вызвал бешенство.
— Да. Привет, Марина. Что случилось? — он старался говорить с ней как
можно мягче, но не получалось.
— Володя, мне звонил Дмитриев, у него произошел конфликт с этой
медсестрой, ты, конечно, извини, но я оказалась в дурацком положении.
«Этого только не хватало!» — рявкнул про себя Приз.
От Серого он знал, что Надька просто поцапалась с Дмитриевым, старик с
приветом, швырнул в нее какой-то тяжелой штукой, она обматерила его и убежала.
— Скажи, пожалуйста, какое лекарство пыталась вколоть твоя медсестра
девочке? — спросила Марина.
«Идиотка, ты все-таки оставила Дмитриеву свой телефон! Я же предупреждал
тебя!» — Приз вовремя спохватился, чтобы не произнести это вслух.
— Погоди, погоди, Мариша, солнышко мое, успокойся и расскажи толком, что
случилось.
— Дмитриев позвонил, очень раздраженный, стал выговаривать мне: зачем я
прислала к нему в дом какую-то уголовницу, хулиганку. Единственное, что я
поняла — Надя якобы пыталась сделать его внучке укол, ему не понравилось
лекарство, он стал возражать.
— Что ты ему сказала?
— Ну я попыталась его успокоить...
— Ты мое имя называла?
- Нет.
— Умница. Не называй ни в коем случае!
— Володя, я не понимаю, ты можешь объяснить, что происходит? Зачем тебе
все это понадобилось? Какое лекарство. Надя собиралась вколоть девочке?
— Да обычные витамины! Надя — нормальная медсестра, очень хороший,
порядочный человек. Ну нервная немного, как все в наше время, бывает грубовата.
А старику могло что угодно померещиться спьяну.
— Он разве пьет? — удивилась Марина.
— Еще как! Слушай, я соскучился по тебе до жути, ты умница, я тебя люблю,
прости, что так получилось. Только одна к тебе просьба — не говори ему про
меня, ладно?
— Да, Володенька, конечно, — пролопотала она растерянно. — Я тоже
соскучилась. Но все-таки почему я не могу сказать о тебе? Если ты не сделал
ничего плохого, почему я не могу сказать?
Он выругался беззвучно и произнес нежно, ласково:
— Мариша, зайчонок мой, есть одна пикантная подробность. Я не хотел тебе
говорить, поскольку ты журналистка. Но, учитывая наши отношения, скажу. Дело в
том, что эта девочка, внучка Дмитриева, моя фанатка. Так получилось, что я
отнесся к ней ну, скажем, более внимательно, чем к другим девочкам, которые за
мной охотятся. Она все-таки внучка Дмитриева, в общем, ты понимаешь. Нет-нет,
ничего серьезного не было и быть не могло. Но как раз это ее и оскорбило. Она
сочинила Бог знает что, будто у меня с ней бурный роман, и так далее. Поэтому
ты ни в коем случае не должна говорить Дмитриеву, что я прислал сиделку.
— А как же быть? — упавшим голосом спросила Марина. — Я ему уже сказала,
что Надю порекомендовал его бывший ученик. Узнал о его беде и хотел помочь. Он
наверняка перезвонит мне, спросит, кто именно. Мы недоговорили. Володенька, а у
тебя правда ничего с ней не было?
— С ума сошла? — он нервно засмеялся. — Ты ее видела? Она ребенок совсем.
Я что, похож на педофила? В общем, так, Мариша. Если старик перезвонит, назови
любое имя, какое придет в голову. Петя Иванов. Ну прости, прости меня. Я
понимаю, как тебе неприятно врать.
— А если он начнет спрашивать подробности, потребует телефон Пети
Иванова?
— Ничего страшного. Дмитриев читал лекции во ВГИКе, лет пятнадцать назад,
к нему толпы ходили. Скажешь, что телефона у тебя нет, потеряла, пообещаешь
найти. Все, солнышко, я дико занят. Больше не могу говорить. Прости. Что
делать? Связалась со знаменитостью, никуда не денешься. Тебе не раз еще
придется врать и скрывать мое имя. Таковы законы славы. Целую тебя, моя
маленькая, и очень верю, что ты меня не подведешь.
Он нажал отбой, перевел дух и не без удовольствия отметил, что голова еще
неплохо работает. Проблему с Мариной можно считать решенной. Она не
проболтается. Впредь следует быть аккуратней с бабами.
— Срочно, Миха, срочно надо делать девку с дедом. Девка может заговорить в
любую минуту.
— Сделаем. Слышь, а я не понял, блин, этот дед, ну режиссер, он Надьку за
воровку принял?
Приз изумленно взглянул на него. Оказывается, Миха очень внимательно
слушал разговор с Мариной. Надо же, а казалось — спит.
— Ну почти. А что?
— Так если, это, я форму надену ментовскую, у меня ксива есть. Приду туда,
культурно позвоню в дверь. То, да се, по нашей информации, у вас в доме
побывала мошенница, которую мы разыскиваем. Нет, а чего? Дед алконавт да девка
немая, вся в ожогах. Делов-то! Как ты говоришь: «лютики»!
Приз секунду молчал, смотрел на глупую толстую морду своего друга детства
и наконец, откашлявшись, произнес:
— Миха, ты знаешь, когда я стану президентом, я тебя назначу министром
внутренних дел. Тебя, а не Лезвия. Потому что ты, Миха, значительно умней.
— Ну так! — хмыкнул Миха.
— Ты молодец. Ты это здорово придумал. Но переодеваться ментом не надо.
Вдруг дед не откроет сразу? Он после Надьки пуганый. Начнет звонить в милицию,
проверять, кого к нему прислали, зачем. Лучше уж ты сам отмычкой, потихоньку.
Теперь смотри. Видишь, «Форд»?
Прежде чем зайти в подъезд, убедись, что его нет. Пока он здесь, не
заходи. Жди, когда уедет. Понял?
— Понял. А он чей?
— Одной американки. Она может появиться здесь в любой момент, подняться в
квартиру. Ты не должен с ней встретиться. Понял? Ладно, поехали. Забросишь меня
домой, потом заедешь к себе, возьмешь пушку, отмычки. Перчатки есть у тебя?
— Нет.
— Хорошо. Сейчас остановимся у аптеки, купим. Не забудь надеть. Ты все
усвоил? Смотри, тут нет мелочей.
— Ага. Слышь, ты в клуб не пойдешь, что ли?
— Нет. Я раздумал.
— А чего так?
— Жрать не могу, пока вся эта бодяга не кончится. Достали, суки, в натуре,
блин! — он потянулся с хрустом. — Вот закончим дело, тогда завалимся в самый
крутой кабак. Нажремся, напьемся, телок снимем, загудим по полной. Хочешь?
— Ага, — кивнул Миха, — хочу.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Утром 27 апреля Берлин был полностью окружен союзными войсками. Кольцо
сомкнулось. Во время полуденного совещания в бункере Гитлер трясущимися руками
приколол железный крест на грудь маленького мальчика, который бросил гранату в
русский танк и взорвал его. Ребенок, получив крест, сказал «Хайль Гитлер!»,
вышел в коридор, упал на пол и заснул, как убитый. Все присутствующие, даже
Мартин Борман, прослезились от умиления. Позже, рассказывая об этом, летчица
Ганна Рейч, одна из последних свидетельниц агонии великого вождя, тихо
всхлипывала.
Самая ценная часть архива Отто Штрауса хранилась в его доме в Берлине, в
маленьком бронированном сейфе. Всего три толстые тетради, густо исписанные
мелким косым почерком. Текст, похожий на шифровку, мог разобрать только он.
Немецкий и латынь. Формулы, рецептура, дневники наблюдений за подопытными
особями, подробные описания множества уникальных экспериментов на человеческом
материале. Без этих трех тетрадей Штраусу трудно будет продолжить работу.
Поэтому ему предстояло вернуться в Берлин.
Перед отъездом из Фленсбурга, где нашел свое временное пристанище Гиммлер,
доктор проделал небольшую операцию: под местным наркозом вшил в щеку Гейни, с
внутренней стороны, под слизистую, капсулу с цианистым калием. В отличие от
других желающих держать во рту на всякий случай эту маленькую спасительную
штуку, Гейни не имел ни одного искусственного или даже пломбированного зуба. У
него был удивительный рот. Все тридцать два зуба, здоровые, крепкие, белые.
Жалко портить. Редкий случай природной санации.
— Смотри, не прикуси щеку нечаянно, — сказал Штраус, — надеюсь, нарочно
тебе этого делать не придется.
— Никогда! — весело ответил Гейни, — через неделю, максимум через месяц,
ты эту гадость из меня вытащишь.
Сыворотка ему уже не требовалась. Ему и так было отлично. Кожа его, всегда
болезненно-белая, приятно порозовела. Морщины разгладились. Голубые глаза
казались больше и восторженно сверкали. Без пенсне, без своих знаменитых
усиков, с непривычно голой верхней губой, Гейни помолодел необычайно. В нем
появилась младенческая свежесть и резвость.
Гиммлер сбрил усы и снял пенсне, когда узнал, что фюрер проклял его, лишил
всех чинов и званий, объявил предателем и приговорил к смертной казни.
— Вот он, результат дипломатической суеты Шелленберга, глупого трепа с
этим надутым графом, — говорил Гейни, трогая свою голую верхнюю губу, — я
всегда знал, что с аристократами лучше не иметь дел.
Это был странный юмор. Впрочем, раньше у Гиммлера вообще никакого юмора не
было. Он стал шутить только сейчас.
Переговоры с Бернадотом, многофазные, многочасовые, действительно не
привели ни к какому результату. Заключенные, о которых шла речь, погибли.
Буквально через день после встречи в Любеке оставшихся узников погрузили на
баржи в торговом порту Любекской бухты и утопили в Балтийском море. Тысячи
людей, прошедших через ад, до последней минуты надеялись, что будут жить.
Потом еще многие годы в рыбацкие сети попадали их останки.
Граф Беркадот свое обещание выполнил, предложения Гиммлера были переданы
союзникам. Черчилль и Трумен отказались обсуждать с Гиммлером вопрос о
частичной капитуляции, заявили, что переговоры такого рода не могут вестись без
участия Сталина и частичная капитуляция Германии невозможна. Только полная,
безоговорочная, на всех фронтах.
Информация об этом тут же просочилась в прессу, дошла до Гитлера. Он был в
ярости. Он кричал, что Гиммлер грязный предатель. У него случился припадок,
похожий на эпилептический. Люди, окружавшие его в бункере, испугались, что он
умрет. Но нет, не умер. Ему оставалось жить еще три дня. Он должен был
обвенчаться с Евой Браун и продиктовать свое политическое завещание.
Из Любека Гиммлер хотел вернуться в Берлин, но не получилось. Уцелевшие
дороги были забиты беженцами. Покружив по обломкам великого Рейха, рейхсфюрер
повернул на север и осел с группой верных эсэсовцев во Фленсбурге, неподалеку
от датской границы.
Оптимизм Гейни в эти дни превышал все разумные пределы.
— Мы должны выиграть время, — говорил он, — американцы начнут войну с
русскими, и тогда им очень пригодятся мои отборные, верные дивизии СС, которые
были, есть и будут главным гарантом освобождения мира от коммунистической
заразы.
Не существовало уже ни дивизий, ни армий.
Гитлер в Берлине, разбитом, окруженном со всех сторон войсками союзников,
сидел глубоко под землей и часами мог двигать по карте пуговицы, планируя
атаки, наступления, победы. Гиммлер во Фленсбурге исходил радужными пузырями
планов своего будущего могущества. С детской гордостью он разевал рот,
выворачивал щеку и демонстрировал всем ампулу с цианистым калием. Находиться с
ним рядом было опасно. Едва ли не опасней, чем возвращаться в окруженный
союзниками Берлин.
Отто Штраусу пришлось лететь по воздуху, пронизанному огнем, над пылающими
развалинами немецких городов, прыгать с парашютом из подбитого самолета,
прорываться пешком сквозь колонну обезумевших беженцев; трястись в американском
военном джипе, переплывать реки на баржах и паромах. Под обстрелами, под
бомбами, по руинам, сквозь блокпосты союзников, он шел вперед, к городу,
которого не существовало. Он был так занят и так измотан, что не чувствовал
присутствия Василисы, не смотрел на часы. В эти последние апрельские дни время
сошло с ума. Минута вмещала сутки. Сутки равнялись десятилетиям.
Василисе было так же страшно, как когда она плутала по тлеющему лесу и
чуть не утонула в болоте. Вместе со Штраусом она кашляла от дыма, задыхалась от
запаха гари и тлена, слепла от вспышек. В чужой реальности она не могла
почувствовать себя бесплотной и неуязвимой, и если рядом стреляли, ей казалось,
пули и осколки летят в нее.
* * * .,
Пулевые отверстия у всех шести погибших обнаружили еще до вскрытия. Кроме
Гриши Королева удалось установить личности двоих, мальчика и девочки.
...Закладка в соц.сетях
