Жанр: Электронное издание
Prize
... Лица
обгорели, но с помощью специальной компьютерной программы их сравнили с
фотографиями пропавших подростков. Девочка и мальчик, которые не могли жить
друг без друга и собирались пожениться. Оля Меньшикова и Сережа Катков.
Трое других так и остались неизвестными.
Позже на месте бывшего лагеря «Маяк» и вокруг него, в лесу, в болоте, было
обнаружено еще три десятка неизвестных трупов, мужчин и женщин, в основном
пожилых. Ни о ком из них не было подано заявлений от родственников и знакомых.
Никто не числился в розыске. Ни у одного не было пулевых ранений. Если бы не
количество их, погибших в одном месте, за короткий период времени, то причины
смерти можно было бы счесть естественными. В каждом отдельном случае вскрытие
показывало плохое состояние здоровья, больное сердце, разрушенную алкоголем
печень, прокуренные легкие. Это были бомжи, алкаши, никому не нужные люди.
«Лютики».
Следствие тянулось долго, судебные заседания, закрытые и открытые, еще
дольше. Было много шума, статей в прессе, сюжетов по телевизору. Но это все
потом. А пока следователь Лиховцева сидела, сжав ладонями виски так сильно, что
наружные уголки глаз опустились вниз. Глаза были красные и мокрые.
Завтра утром Зинаиде Ивановне предстояло сообщить родителям погибших детей
о том, что их нашли. Приглашать для опознания матерей и отцов, присутствовать
при опознании, отвечать на вопросы, произносить бессмысленные слова утешения,
когда утешить невозможно.
Она говорила тихо, медленно и невнятно. Под языком у нее таял шарик
нитроглицерина. Сане приходилось напрягаться, чтобы услышать ее. Несколько
минут назад он говорил по своему мобильному с Витей Королевым, братом Гриши, и
тяжело врал, что пока ничего не известно.
— Вы были там? — спросил Витя.
— Туда отправилась группа специалистов. Они работают. Не волнуйся, ложись
спать.
— У вас голос какой-то механический.
— Я просто очень устал. Успокойся, успокой маму и ложись. Ты понял? Как
только будет что-то известно, я позвоню.
— А если ночью?
— В любое время.
— Обещаете?
— Обещаю.
— Поклянитесь!
— Не буду.
Он нажал отбой и вернулся к разговору с Лиховцевой.
— Когда ты отвез к Дмитриеву свою Мери Григ, ты должен был остаться там, с
ними, — повторила Зюзя уже в третий раз.
Арсеньев не стал ей напоминать, что она сама приказала ему «пулей оттуда в
прокуратуру».
— Нельзя, преступно в моем возрасте продолжать работать. Я старая тупая
баба, ничего не соображаю.
— Перестаньте, Зинаида Ивановна, вам требовалась информация, которой
только я владею. Поэтому я вам нужен был здесь.
— Перестаньте, Зинаида Ивановна, — зло передразнила Зюзя, — ты еще мне
слезки вытри и конфеткой угости. Я старая. Это факт. Мне пора на пенсию. Давай
дальше, что там у нас еще?
— Номер на черной «Тойоте» оказался фальшивым. Машина с таким номером
второй год числится в угоне, это была «Шкода», красного цвета.
— Да. Понятно. Ну-ка, набери еще раз Дмитриева или свою Машу.
— Только что набирал. У Маши батарейка села, телефон отключен. У Дмитриева
постоянно занято.
— Все, Саня, — она шумно высморкалась, вытерла глаза, вскинула голову. —
Ты сейчас едешь к Дмитриеву. Ты проведешь там ночь. Мне так будет спокойней.
Утром мы повезем девочку на обследование, мы должны знать, заговорит она или
нет и можно ли что-то сделать, чтобы помочь ей. Если вдруг это случится сегодня
ночью, звони мне в любое время.
— Как сильно она вздрогнула! Что с ней? Васюша, ты меня слышишь?
Сергей Павлович опустился на диван рядом с Василисой, тронул ее за плечо.
Она не услышала его и ничего не почувствовала.
Маша взяла ее руку, нащупала пульс. Он бился ровно, спокойно, не более
семидесяти ударов в минуту.
— Все нормально. Она спит, ей просто снится что-то, — прошептала Маша, не
отпуская руку Василисы, — давайте не будем ее будить.
Бинт на правой кисти промок, узел распустился. Маша решила, что повязку
лучше сейчас снять, чтобы не засохла и не прилипла.
— Так вот, — продолжил рассказывать Дмитриев, — я позвонил
корреспондентке, и она сказала, что никогда медсестру Надю не видела. Якобы
какой-то мой ученик разыграл весь этот идиотский, оскорбительный спектакль,
чтобы помочь мне инкогнито! Какое благородство!
Язык у него заплетался. Он успел хлебнуть слишком много водки.
— Что за ученик? — спросила Маша.
- Понятия не имею. Да это все бред какой-то! Зачем она собиралась колоть
ребенку препарат для общего наркоза? Ну зачем, как вы думаете?
— Я думаю, вам надо срочно перезвонить корреспондентке и выяснить фамилию
человека, который попросил ее порекомендовать вам сиделку, — быстро, жестко
сказала Маша.
— Конечно. Я собирался спросить, но не успел. Как раз вы пришли. Боже мой,
зачем здесь эти книги? «История гестапо», «Материалы Нюрнбергского процесса».
Как они попали на журнальный стол?
— Сергей Павлович, пожалуйста, позвоните корреспондентке.
— Да, да, сейчас. Куда я дел ее визитку? Кажется, где-то в прихожей или на
кухне. Очень странно, как попали на стол эти книги? Я их лет сто не доставал,
они стояли на самом верху, — продолжая ворчать, он вышел из кабинета.
Маша размотала бинт. Почти все пузыри на пальцах лопнули. Кисть была очень
горячей. Средний палец распух больше остальных. Нечаянно задев перстень, Маша
отдернула руку, как будто прикоснулась к раскаленному утюгу. Не поверив себе,
притронулась еще раз, осторожно, кончиком пальца, и опять отдернула руку. На
подушечке у ногтя осталось красное пятно. Ожог.
На рассвете 30 апреля Отто Штраус, то есть американец Джон Медисен,
высокий худой человек в штатском, с приятным умным лицом, был в Берлине.
Над руинами великого города носились английские истребители. От окраин
ползли русские танки. Грохотала артиллерия. Из поврежденного газопровода
вырывалось пламя, освещая черные обломки домов, на которых еще остались
фрагменты последней пропагандистской истерики Геббельса, надписи красной
краской: «С нашим фюрером к победе!»
Дом Штрауса находился на Вильгельмштрассе. Стены уцелели. Строение было
старинным, добротным. Рядом чернела глубокая воронка от снаряда. Не осталось ни
одного целого окна, двери были выбиты, внутри все разгромлено мародерами.
Доктор, пригнувшись, осторожно обежал глубокую воронку, прошмыгнул внутрь.
Квартира его занимала первые два этажа. Еще в 39-м он оборудовал в подвале
дома надежное убежище, маленький бункер. Сейчас главной его задачей было
проникнуть туда, разгрести гору мусора над люком, спуститься по лестнице. Кроме
тетрадей в сейфе хранилась приличная сумма денег, в американских долларах и
английских фунтах, кое-какие ювелирные украшения.
Уже в конце марта высшие офицеры и чиновники великого Рейха грузовиками
вывозили из Берлина свое имущество, награбленное за годы войны. Бесценные
полотна старых мастеров, золото, драгоценные камни, мебель, фарфор. Отто Штраус
был аскетически скромен, но кое-что все-таки припас на черный день.
Мародеры поработали на славу. Зачем-то переломали старинную мебель и, как
будто нарочно, свалили весь мусор именно туда, где находился люк в убежище,
замаскированный под дубовые панели, совсем незаметный. Оттаскивая от крышки
люка груды разодранных книг и обломки книжного шкафа, он услышал совсем близко
несколько отдельных выстрелов. Затем громкие голоса:
- Стой, тебе говорят! Хенде хох!
— Да стой ты, зараза!
Опять выстрелы.
Штраус замер. Он уже закончил разгребать завал. Глаза слезились от пыли.
По грязному лицу тек пот. Одежда и руки были в копоти, в известке. Оставалось
только поднять люк. Там, в убежище, имелся запас свежей воды, чтобы умыться,
белье и одежда, чтобы переодеться.
За стеной послышался шум, голоса зазвучали совсем близко и отчетливо.
Штраус, тяжело дыша, обдирая распухшие пальцы, поднял люк.
— Товарищ капитан, я гляну быстренько, они могли с той стороны зайти в
дом. Кстати, дом хороший, почти целый.
— Давай, Пашка, только осторожно. А дом правда хороший. Ты там посмотри
все, как следует, проверь верхние этажи. Под командный пункт, конечно, не
годится, а ребята отдохнуть здесь могут. Мусор разгрести маленько, и ничего.
Штраус спустился вниз по ступенькам, тихо закрыл люк и оказался в
кромешной темноте. Никакого электричества давно не было. Он щелкнул зажигалкой.
Удивительно, как среди руин мог уцелеть этот маленький оазис чистоты,
покоя и порядка. Все в убежище осталось, как было месяц назад, когда Штраус
зашел сюда, чтобы спрятать последнюю, третью, исписанную от корки до корки
тетрадь.
Даже запах прежний: сандаловое мыло, хороший американский табак, одеколон
с мягким хвойным оттенком. Штраус не ведал чувственных удовольствий, но
чистота, уют, хорошие запахи были ему приятны. Они означали покой и
безопасность, две вещи, необходимые для нормальной работы.
В зажигалке осталось мало бензина. Огонек вздрагивал и гас. Штраус на
ощупь нашел комод. Там, в верхнем ящике, имелся запас свечей и спичек. При
свечах стало совсем хорошо, уютно. Он сел на диван и тут же почувствовал, что
засыпает. В последние десять дней он ни разу не спал больше трех часов подряд.
Пока добирался до Берлина, не смыкал глаз двое суток.
Наверху отчетливо слышались шаги. В любом случае следовало дождаться,
когда русский уйдет. Главное, не заснуть здесь, на этом милом мягком диване.
Штраус позволил себе посидеть с закрытыми глазами минут пять, не больше. Встал,
потянулся, сделал несколько приседаний и наклонов. Налил в умывальный таз воды,
разделся, намочил полотенце, аккуратно, не спеша, обтер тело. Он знал, что сюда
больше не вернется, но все равно не хотелось плескать воду на мягкий дорогой
ковер, которым покрыт был пол. Затем почистил зубы, поставил подсвечник у
зеркала и побрился.
Шаги над головой затихли. Штраус быстро оделся во все чистое. Проверил
карманы. Прочистил и перезарядил пистолет. Открыл сейф. Переложил все его
содержимое в небольшой добротный чемоданчик, запиравшийся на кодовый замок.
Следовало уходить, пока наверху тихо. С каждым часом, с каждой минутой все
трудней выбраться из Берлина, даже имея американские документы. Глупо умереть
от случайной шальной пули, когда ты так близок к разгадке тайны, которая в
течение долгих веков дразнила и сводила с ума разных упорных одиночек. Но
совсем уж глупо, что именно сейчас, в такой ответственный момент, стоят часы и
раскалился перстень.
«Эта вещь кричит о себе», — подумала Маша.
Такое объяснение никуда не годилось, но других не было. а из прихожей
послышался растерянный громкий шепот Дмитриева:
— Прямо как сквозь землю провалилась!
— Вы о чем, Сергей Павлович?
— Да о визитке! Там же все ее телефоны! И фамилию я забыл, как назло.
Теперь одна надежда, что она сама перезвонит. Вы точно недоставали с верхней
полки эти книги?
— Какие книги?
— Ну вот же! «История гестапо» «Нюрнберг». Кому это могло понадобиться?
Ведь не сами они спрыгнули!
Маша взглянула на Василису. Глаза ее были приоткрыты, ресницы дрожали. Она
дышала ртом, очень быстро, с легкими хрипами. При таком дыхании пульс не может
быть семьдесят ударов в минуту.
«История гестапо» была открыта, лежала обложкой вверх. Маша взяла ее в
руки, перевернула. Несколько жутких фотографий: узники Освенцима и Дахау.
Лагерная больница, в которой проводились опыты на заключенных. Личный врач
Гиммлера, генерал СС Отто Штраус.
— Сергей Павлович, можно я позвоню по вашему телефону во Францию? —
шепотом спросила она Дмитриева. — У моего мобильного села батарейка. я, —
Конечно. А я пока поищу визитку.
Он метнулся к столу, покосился на Машу, быстро схватил бутылку, налил,
выпил.
— Ваше здоровье, Машенька. Все. Это последний глоточек. Я больше не буду,
честное слово.
— Хотя бы закусите, — вздохнула Маша. — Вы знаете, что все это время у вас
телефонная трубка лежит неправильно? Сюда никто не мог дозвониться, ни ваша
корреспондентка, ни Арсеньев.
Дмитриев болезненно сморщился, помотал головой и залпом допил все, что
осталось в рюмке.
Отец долго не отвечал. Маша посмотрела на часы.
Была полночь. Значит, в Ницце сейчас десять вечера. Хотя нет. Не может
быть полночь. Она приехала сюда в начале десятого, прошло минут сорок, не
больше.
Дмитриев встал и продолжил суетиться, искать визитку журналистки, заглянул
даже в банки с сахаром и крупой. Иногда замирал, растерянно смотрел на Машу,
виновато разводил руками и шептал:
— Куда я мог ее деть, не понимаю!
«Он пьян от водки, я от усталости, — подумала Маша, — часы, кажется,
стоят, причем не только мои. Настенные тоже показывают полночь. Этого не может
быть. Ну хорошо. А кольцо на пальце Василисы может быть раскаленным, как утюг?
Папа, пожалуйста, возьми трубку!»
Она слушала протяжные гудки и, не отрываясь, смотрела на часы. Стрелки не
двигались. Даже секундная застыла. Гудков прозвучало много, не менее десяти,
прежде чем раздался наконец голос отца. Маша перевела дух и выпалила быстро, на
одном дыхании:
— Папа, насколько достоверна информация, что Приз мог носить перстень из
белого металла, с печаткой, на которой профиль Генриха Птицелова? От кого ты ее
получил? , Он удивленно кашлянул и ответил:
— От Рейча. Приз якобы купил у него перстень, принадлежавший Отто Штраусу.
Ты все-таки видела его?
— Да. Но не у Приза.
— У кого?
— У девочки, которая попала в зону лесного пожара и пока не может
говорить. Возможно, она единственная свидетельница убийства. Возможно, она
нашла этот перстень на месте преступления. Там шесть трупов Сейчас он у нее на
руке. Папа, он горячий, как утюг К нему нельзя прикоснуться. Девочка молчит. Но
зачем-то достала с полки книгу, «История гестапо», и открыла ее на фотографии
Отто Штрауса.
Было слышно, как отец щелкал зажигалкой
— Машуня, успокойся, не кричи. На внутренней стороне перстня должно быть
выгравировано имя «Отто Штраус». Прежде всего, надо снять и посмотреть.
Маша тихо всхлипнула. Дмитриев сидел рядом с ней. На руке его были часы.
Стрелки замерли на двенадцати.
— Папа, который час? — спросила она в трубку.
— У нас без двадцати девять, у вас, стало быть, без двадцати одиннадцать.
Ты поняла, что надо снять перстень?
— Папа, это невозможно. Он не снимается!
Чемоданчик был пристегнут к левому запястью браслетом наручников. Кроме
американского паспорта у Штрауса имелась бумага, подписанная лично Алленом
Даллесом. Достаточно добраться до любого американского или английского
блокпоста. С такой бумагой никто не посмеет обратить внимание на то, что у
американского профессора отчетливый немецкий акцент.
Очень медленно, осторожно, он поднял крышку люка. Огляделся. Никого.
1де-то совсем близко затараторила автоматная очередь. Разорвалось сразу
несколько снарядов. Если сейчас начнется уличный бой, неизвестно, как долго
придется просидеть в убежище. А если русские захотят здесь остановиться на
отдых? Дом почти целый. Они же говорили об этом.
Он вылез из люка. Постоял секунду, прислушиваясь. Очереди замолчали.
Стрельбы не было. Наступила тишина, странная, невозможная для этих дней в
Берлине. Внутри Штрауса тоже стало тихо. Существо притаилось, вероятно,
подавленное торжественностью момента. Доктор Штраус уходил в вечность. Ему даже
захотелось взглянуть на себя в зеркало. Возможно, эта великая война, которая
закончится через пару дней, была посвящена ему. Во всем должна быть
целесообразность. Высшая мотивация. Что может быть выше тех знаний, которые
приобрел он. Отто Штраус, используя уникальные возможности, подаренные войной?
Что может быть целесообразней самой войны, санитарного очищения пространства от
лишних жизней, миллионов жизней, в которых нет смысла? Чем примитивней
существа, тем быстрей и обильней они плодятся. Если их не уничтожать, они
заполнят землю так. что дышать станет невозможно. Войны выводят шлаки Как
говорят англичане, организм без слабительного похож на дом, в котором сломана
канализация. Отто Штраус гений. Гений должен жить вечно.
Едва заметная дрожь пробежала по гелу. Напряглись губы, стало щекотно в
солнечном сплетении Штраус не сразу понял, что это смех, причем не его, а чужой
«Посмотри, посмотри на себя в зеркало Ты сейчас лопнешь от гордости,
гений! Ты все знаешь, все разгадал. Зачем? В твоей вечности можно сдохнуть со
скуки»
Он не слушал. Ему некогда было слушать. Он делал скидку на возможную
легкую контузию от взрывной волны. Он спокойно, осторожно шел к выходу,
перешагивая через мусор и обломки.
Разорвался очередной снаряд, на этот раз достаточно далеко. Прямо перед
Штраусом, в дверном проеме, возник молодой русский офицер в полевой форме, судя
по погонам, лейтенант. Каска съехала набок, лицо в копоти. В руках автомат.
Ствол направлен на Штрауса и — Стой! Хенде хох!
Откуда он взялся, этот русский9 Он должен был давно уйти. Но вернулся.
Зачем? Впрочем, не важно Штраус покосился на оконные дыры. Прислушался Судя по
всему, никого, кроме них двоих, здесь не было.
— О, хелло, рашен! — доктор приветливо оскалился. — Хау ар ю?
— Американец, что ли? — русский не опустил автомат, но слегка расслабился,
улыбнулся, сверкнув белыми зубами. — Привет. Хелло, — взгляд его уперся в
пистолет, зажатый в правой руке Штрауса, — документы покажи. До-ку-ментс.
Андерстенд?
— О, докъюментс? Оф коуз!
Улыбка полиняла на чумазом лице. Лейтенанту явно что-то не нравилось.
Штраус легко и быстро просчитал в уме, что именно. В этом районе американцев
еще не было. Лейтенант, разведчик или связист, должен это знать. Спрашивается,
откуда тут взялся американец, да еще в штатском, такой весь чистый, одеколоном
пахнет? Пистолет у него вроде бы «Вальтер», маленький, блестящий, на вид
легкий, и держит он свое красивое оружие наготове. В любой момент может
пальнуть.
Штраус спокойно смотрел русскому в глаза, продолжал улыбаться.
— Релекс, май френд. Виктори! Гитлер капут!
— Капут, капут, — кивнул русский, уже без всякой улыбки, — ты давай,
документы показывай. И пистолет убери.
— О'кей, о'кей, донт уарри! Уан момент, плиз!
Пистолет был снят с предохранителя. Палец лежал на спусковом крючке.
Легкий хлопок выстрела, прямое попадание в сердце. Лейтенант даже не успеет
понять, что его уже нет на свете. Доктор Штраус перепрыгнет через тело, найдет
самый короткий и безопасный путь среди руин, доберется до ближайшего
американского блокпоста. Через неделю окажется в Вашингтоне и продолжит свою
научную работу.
Он не будет жить вечно, однако протянет долго, почти до ста лет. Не важно,
что он там еще изобретет, каких намешает эликсиров. Жалко этого парня,
лейтенанта. Он дошел до Берлина, ему хочется домой. С какой стати он должен
погибать здесь и сейчас, за двое суток до конца войны, от руки Отто Штрауса?
Безумно, до слез, жалко лейтенанта.
Сразу после разговора с отцом Маша набрала мобильный Арсеньева, узнала,
что Саня будет здесь минут через десять-пятнадцать. Часы по-прежнему стояли.
Дмитриев выпил еще водки и заснул в кресле, в кабинете.
Маша сидела на краю дивана, рядом с Василисой. Осторожно взяла ее руку.
Прикоснуться к перстню было по-прежнему невозможно. Металл раскалился докрасна.
Или просто красный абажур торшера отражался в нем? Если смазать палец
синтомицинкой, попытаться прихватить перстень сквозь несколько слоев бинта, все
равно не получится. Палец слишком распух. Василисе будет больно. Наверняка в
больнице пробовали снять и не смогли.
Маша встала, тихо вышла на кухню, включила чайник, села, не замечая, что
теребит в руках дешевые сигареты Дмитриева.
Отец сказал, что информацию Рейча нельзя считать достоверной на сто
процентов. У старого коллекционера что-то сдвинулось в голове. Генрих Рейч
рассказывал, будто перстень он получил от самого Отто Штрауса. Якобы Штраус
явился к нему под видом американского профессора, надел ему на палец перстень и
сказал: «Приз победителям». Это случилось в начале 70-х. Пока перстень был у
Рейча на руке, он не мог говорить. Ему то и дело мерещились кошмары, он
проживал целые куски жизни Отто Штрауса, видел его глазами войну, концлагеря,
думал и чувствовал вместе с ним. Когда это происходило, все часы, которые были
рядом с Рейчем, останавливались. Стрелки замирали на двенадцати, а перстень
раскалялся так, что на пальце оставались ожоги. Палец распух. Снять перстень
удалось только через неделю. Рейч хотел избавиться от него, но боялся
выбросить. Решил ждать, когда за ним придет какой-нибудь покупатель. Показывал
и предлагал многим. Никто не покупал. Только через тридцать лет за перстнем
явился русский по фамилии Приз, купил его, не торгуясь, надел на мизинец и
теперь носит, не снимая. «Суди сама, можно верить человеку, который
рассказывает такое, или нет», — сказал отец.
Дыры во времени. Можно ли верить Генриху Рейчу? Или он сумасшедший?
«Но в таком случае я тоже сумасшедшая. Перстень горячий. Часы стоят.
Василиса молчит. Рядом с ней книга, «История гестапо», раскрытая на портрете
Отто Штрауса. Спрашивается, откуда девочка могла узнать, чей это был перстень?
Интересно, а что происходило с Призом, когда он носил его? Руку не жгло?
Кошмары не мерещились?»
Маше вдруг пришло в голову, что о докторе Штраусе она узнала еще до того,
как всерьез заинтересовалась Владимиром Призом. Сначала был доктор Штраус,
потом Приз. Приз победителям.
«Я несколько лет изучала пиар, способы манипулирования сознанием. Самый
мощный, самый фантастический пиар был у нацистов. Кроме пропаганды они
занимались экспериментами с грубым гипнозом, электрошоком, наркотиками,
искусственными гормонами в разных сочетаниях. Концлагеря давали им
неограниченные возможности. Они влезали глубоко в самые сокровенные уголки
человеческого сознания и добились потрясающих результатов. Вот тогда я и узнала
о докторе Отто Штраусе. О нем, как обо всех, кто был приговорен к смертной
казни в Нюрнберге заочно, кто исчез бесследно в сорок пятом, существовали
разные легенды. Одна имела прямое отношение к ЦРУ, к Аллену Даллесу. Впрочем,
если бы исследования, которые проводил Штраус в концлагерях и якобы продолжил в
Ленгли, завершились успехом, если бы результаты его опытов имели практическое
значение для разведки и контрразведки, вряд ли я, или кто-то вроде меня, узнал
бы об этом. Но имя доктора Джона Меди-сена я не встречала нигде. Существует
разная степень секретности. У меня получается даже не цепочка. Замкнутый круг.
Кольцо. Элите «Черного ордена», членам так называемого «внутреннего круга»,
выдавались серебряные перстни с черепом на печатке. Они были носителями знака
«мертвой головы». Но существовала еще и сверхэлита. Те, кто состоял в тайном
оккультном обществе «Туле», получали лично от Гиммлера перстни из платины. На
печатке профиль кумира Гиммлера, Генриха Птицелова... Господи, что же
происходит? Этого не может быть. Я не желаю верить. Но моя вера, мое неверие не
являются истиной в последней инстанции».
Маша закрыла глаза. Тошнило, кружилась голова. Давила мертвая тишина
квартиры. Хоть бы Дмитриев храпел, что ли. Ни одного живого звука. Окно во двор
распахнуто, но и там, снаружи, почему-то мертвая тишина. Все замерло и не
дышало.
Зазвонил домофон. Наконец приехал Саня. Он обнял ее, минуту они стояли
молча, согреваясь и оживая.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Пушечка у Михи была классная, маленький легкий ПСМ. Глушитель он навинтил
заранее. Дома Миха переоделся в удобный спортивный костюм и кроссовки. Одежда
не сковывала движений, шаги были беззвучны. Машину оставил в соседнем переулке.
В карманах трикотажных штанов ничего лишнего. Только набор отмычек. Пистолет
спрятан под широким блузоном, прикреплен к нательной портупее.
Пока шел, думал о том, что скоро они с Шамой завалятся в кабак. Какая там
будет жрачка, какое бухло, каких потом они снимут телок. Шаме нравились зрелые,
с низким голосом и мягким животом. Миха предпочитал совсем молоденьких, не
старше восемнадцати, невысоких, грудастых, с большими пухлыми губами. Цвет
волос значения не имеет, хотя, конечно, беленькие симпатичней черненьких. Но
если сразу две, то лучше, чтобы разноцветные. Когда Шаму выберут президентом и
он сделает Миху министром внутренних дел, телок можно будет менять хоть каждый
день. Жрать черную икру столовой ложкой, носить ботинки из крокодиловой кожи.
Тачек у него будет много разных, самых крутых, какие только есть в мире. Что
еще? А хрен знает. Главное, чтобы было круто, отпадно, прикольно, по кайфу,
блин, и чтобы всем вставляло, в натуре. Он ведь не «лютик» и себя не на помойке
нашел.
Миха шел к подъезду в легкой задумчивости. Перед его мысленным взором
быстро листались картинки будущей красивой жизни. Машины, виллы, яхты, часы,
бутылки, банки с икрой, ресторанные залы, официанты с бабочками, жареные
поросята, вареные лобстеры, голые женщины. Все это промчалось, блеснуло
глянцевыми типографскими красками какого-то мужского журнала и растаяло в
душном ночном сумраке московского двора. Он огляделся, принюхался.
Трое бомжей тихо пировали в песочнице. Облезлый кобелек мочился на чье-то
колесо. Бабка рылась в мусорном контейнере. На спортивной площадке одинокий
пожилой дурак бегал трусцой по кругу. Миха смач
...Закладка в соц.сетях
