Жанр: Электронное издание
Prize
...а и достала крошечный дорогой
диктофон, — мы можем начать сразу, пока Ира будет вас гримировать.
Ира, не спрашивая разрешения, уже разложила свой чемоданчик на стеклянном
журнальном столе в гостиной. Фотограф тоже принялся выкладывать и расставлять
свои штативы и зонтики.
— Вы были единственным ребенком в семье? — спросила корреспондентка,
присаживаясь рядом с Шамой на низкий мягкий диван.
— Да.
— Глаза прикройте, пожалуйста, — шепотом скомандовала гримерша.
— Как вам кажется, единственные дети отличаются по своему психическому
складу от тех, кто растет с братьями и сестрами?
— Конечно, отличаются. А у меня вообще было особенное детство. Я оказался
единственным не только в семье своих родителей. У меня еще имелся дядя, мамин
брат, у которого не было детей. Они с моим отцом тезки. Оба Георгии. В каком-то
смысле у меня было два отца, я в раннем детстве путался, кого называть папой,
кого — дядей Жорой. Оба мною много занимались, воспитывали очень строго.
Особенно дядя. Он был человек военный, генерал авиации, прошел Афганистан.
— А вы не мечтали в детстве о военной карьере?
Глаза Шамы все еще оставались закрытыми. По лицу мягко скользили пальцы
гримера. Он чувствовал прикосновение чего-то жирного, прохладного.
Корреспондентка сидела совсем близко, вполоборота, и ее голое колено, округлое
и гладкое, упиралось в его бедро. Пахло смесью духов, грима, дезодоранта.
— Здесь у вас сильное раздражение, — прошептала гримерша ему на ухо, — вы,
вероятно, недавно наклеивали усы и пользовались плохим клеем. Ничего, у меня
есть специальный успокаивающий гель, сейчас смажем, и станет лучше. Щиплет?
Верхней губе стало холодно, в ноздри ударил запах ментола, такой резкий,
что Шама чихнул.
— Будьте здоровы, — сказала гримерша.
— Усы? — оживилась корреспондентка. — Вы готовитесь к какой-то новой роли?
Расскажите, это ужасно интересно. Насколько я знаю, сейчас вы серьезно занялись
политикой. Как вам удается совмещать одно с другим?
— Каждый политик немного актер. Каждый талантливый актер немного политик,
поскольку созданные им образы влияют на массовое сознание.
Он проговорил это мрачно, сквозь зубы, что было вполне естественно.
Верхнюю губу густо смазали гелем. Гримерша занялась его волосами. Он не видел,
что она делает, зеркала перед ним не было, только объектив фотокамеры. Фотограф
уже успел полностью подготовиться к съемке.
— Что касается детской мечты, — продолжил Шама после короткой паузы, — я
мечтал стать графом Монте-Кристо. Мне хотелось найти клад, я изрыл весь дачный
участок своего дяди. Ничего не нашел, кроме дождевых червяков.
— Ненавижу червяков, — пробормотала гримерша. Фотограф, молчавший все это
время, спросил:
— И чего? Вы их собрали в банку, чтобы рыбу ловить?
— Нет. Я никогда не увлекался рыбалкой, — сказал Шама и улыбнулся.
Было бы забавно рассказать, как и зачем он набрал полную литровую банку
червей. Рыбалка правда ни при нем. Молодая жена дяди Жоры панически боялась
червяков.
Дождливым летом 1979 года дядя Жора был в Кабуле. Родители жили в Москве и
приезжали на дачу только по выходным. Тетя Оля, красивая, спокойная, ласковая,
нищем не ограничивала свободу десятилетнего племянника Володи, давала ему
достаточно много карманных денег, разрешала гулять после девяти вечера,
включать громко музыку. В отличие от остальных взрослых, от родителей и дяди,
она позволяла ему все, но постоянно ставила перед выбором.
— Ты можешь ругаться матом, — говорила она, — но учти, что от этого у тебя
будет вонять изо рта. Ты можешь бездельничать целыми днями, шляться с
деревенскими пацанами, пить с ними портвейн и курить. Но ты должен знать, что
от алкоголя и никотина в твоем возрасте замедляется умственное и физическое
развитие. Ты останешься низеньким, хилым и отупеешь. А если ты за все лето не
раскроешь ни одной книжки, учебный год начнешь с двоек. Но это твой личный
выбор.
Володя привык к железной дисциплине. Никто, ни родители, ни дядя, не
предоставляли ему выбора. Дядя Жора муштровал его, как солдата на плацу. Мать
орала и щедро отвешивала подзатыльники. Отец нудно пилил и устраивал недельные
бойкоты. Володя привык хитрить, врать, существовать в ритме подозрительности,
злых интриг, запретов и тайной вражды со взрослыми.
Тетя Оля видела его насквозь, мгновенно разгадывала все его хитрости, но
не ругала, не наказывала, только говорила: твой выбор, тебе жить. И улыбалась.
Его передергивало от ее улыбки, от мягких ироничных интонаций.
Когда она, меняя тембр голоса, произносила с гундосой растяжкой: «твои
пацаны», он готов был ее убить.
Однажды он вытащил десятку из ее сумочки и ждал, что будет. Ничего не
было. Она спросила, довольно ли ему десятки, не маловато ли. Он впервые в жизни
покраснел от стыда. Если бы она орала, обвиняла, грозила, что нажалуется дяде,
он чувствовал бы себя значительно комфортней.
Только одно могло вывести из равновесия надменную тетушку: червяки. И
десятилетний Володя принялся потихоньку копать землю на участке, собирать
палочкой мягких розовых тварей в литровую банку. Своими тайными планами он
поделился с «пацанами», деревенскими ребятами Лезвием и Михой.
Тетя Оля спала на втором этаже. Обычно перед сном она долго читала в
постели, часов в двенадцать спускалась вниз, проверяла, спит ли Володя, гасила
везде свет, запирала входную дверь и возвращалась к себе.
В тот день шел дождь. К ночи он превратился в ливень. Старуха домработница
с утра отпросилась домой. Володя вел себя тихо, после ужина отправился к себе в
комнату и сделал вид, что читает. В двенадцать он услышал, как наверху
скрипнула дверь, вскочил и громко хлопнул оконной рамой. Это был условный
сигнал для Лезвия, который заранее спрятался на чердаке.
Тетя Оля заглянула к Володе в комнату, он задержал ее разговором.
— Ты что, икаешь? Водички принести? — ласково спросила тетя.
— Да, спасибо.
Она сходила на веранду, вернулась со стаканом воды.
Он церемонно поблагодарил и выпил. На самом деле он не икал, а давился
смехом, представляя, что сейчас происходит у нее в спальне. Проникнуть туда с
чердака было совсем не сложно. Лезвие должен был успеть навалить червяков в
постель, выскользнуть и спрятаться в закутке у чердачного люка. Они заранее
рассчитали, что это займет не более пяти минут.
Володя взглянул на часы, зевнул и смиренно пожелал тетушке спокойной ночи.
Она поцеловала его в щеку, тоже зевнула и отправилась к себе. Как только она
вышла, Володя вскочил, плотно прикрыл окно, чтобы шум дождя не мешал слушать, и
подкрался к двери.
Сначала было тихо. Володе казалось, что тишина эта длится вечно. Наконец
скрипнула дверь, легко и мягко простучали над головой шаги тетушки, еще минута
тишины, и вдруг короткий, пронзительный крик: «Мама!»
Все, что происходило дальше, запомнилось Володе на всю жизнь. Тетушка не
придумала ничего лучшего, как скрутить постельное белье вместе с подушкой и
одеялом и, держа в руках этот огромный, неудобный узел, броситься вниз. Но беда
в том, что деревенский пацан Лезвие сочинил еще одну шутку. Он щедро навалил
червяков на верхние ступеньки и на широкие перила.
Володя удивился, услышав грохот над головой и совсем новый крик, хриплый и
жуткий. Когда он решился вылезти из своей комнаты и зажечь свет на веранде, он
увидел, что тетя Оля лежит в странной позе у нижних ступенек. Рядом валялись
подушка, одеяло, простыня. По всему этому лениво ползали жирные, длинные, в
общем, совершенно безобидные твари, дождевые черви. И еще он успел заметить,
что по белоснежному халату тетушки растекается красное пятно.
Несколько минут он стоял и смотрел. Вероятно, тетя была без сознания. У
него мелькнула мысль, что она вообще умерла. Он смутно помнил, как скончалась
от инсульта первая жена дяди Жоры, полная, шумная тетя Зина. Ему тогда только
исполнилось пять лет. Он заглядывал в комнату, в которой пахло лекарствами и на
диване, укрытая пледом до подбородка, лежала неподвижная груда. Ветер из
открытой форточки шевелил ее рыжие кудряшки. За столом в углу сидел доктор в
белом халате и что-то писал. Это было совсем не страшно, наоборот, интересно и
удивительно. Говорливая тетя Зина молчала и лежала смирно. Можно все что угодно
сделать, даже разбить ее любимую хрустальную вазу об ее голову, она не
шелохнется и не будет ругать.
Сейчас он стал старше и лучше понимал, что такое смерть, но все равно не
боялся, даже наоборот, постоянно и напряженно думал об этом странном феномене,
мог часами с любопытством рассматривать картинки в старых учебниках судебной
медицины, которые остались от дедушки, военного врача.
«Я просто хотел пошутить. Это шутка такая!» — простучало в его голове
дробью дождя, который колотил по крыше. Он уже почти привык к мысли, что тетя
Оля умерла, и даже представил, какие у всех будут лица на ее похоронах, но тут
послышался слабый стон.
— Вызови «скорую», — произнесла тетушка вполне внятно.
Телефон был на другом конце поселка, в домике сторожа. Володя опомнился и
помчался сквозь ливень.
Тетя Оля получила сильное сотрясение мозга, сломала ногу, и еще у нее
случился выкидыш. Никто из взрослых даже не спросил Володю ни о чем, наоборот,
его похвалили за то, что он сразу побежал вызывать «скорую».
На втором этаже на окнах стояло много цветочных горшков. Накануне
домработница меняла в них землю, вот и натаскала дождевых червей. Никому в
голову не пришло иных объяснений.
Тетя Оля долго лежала в больнице. На дачу приехала мать Володи, у нее был
отпуск, и остаток лета пришлось провести в привычной атмосфере, с воплями,
запретами, подзатыльниками. Когда шел дождь, Володе плохо спалось. Он долго
ворочался в постели и шептал, как заклинание: «Это была шутка. Червяки совсем
безвредные. Это шутка такая была».
Володя знал, что тетя Оля ждет ребенка. Это не сулило ему лично ничего
хорошего. Он понимал, что если у дяди Жоры родится собственный сын, то он,
Володя, больше никогда не будет главным и единственным мальчиком в семье. Все
станут заниматься младенцем. А потом, когда дядя Жора состарится и умрет, его
богатство, конечно, достанется родному сыну, а не племяннику.
То, что богатым в их семействе был дядя, а не родители, Володя усвоил еще
в раннем детстве. Его отец работал инженером на небольшом приборостроительном
заводе, мать — там же, в отделе кадров. Дядя Жора получал пайки с ветчиной,
вкусной рыбкой и сырокопченой колбасой, имел машину «Волга», дачу, ковры и
хрусталь. У родителей ничего этого не было.
Володя всегда очень внимательно прислушивался к взрослым разговорам, он
знал о слабом здоровье тети Оли, о том, что, если она понервничает, может
потерять ребенка. К тому же он с жадным любопытством листал медицинские книжки,
которые в изобилии валялись на даче на чердаке, и почерпнул оттуда массу
интересной информации не только о смерти, но и о том, откуда берутся дети, как
проходит беременность, отчего случаются выкидыши.
Только через многие годы все связалось у него в голове, и он честно
признался себе, чего хотел на самом деле, когда копал землю и собирал червяков
в баночку.
Летом 79-го случилась еще одна беда. Дядя Жора, узнав о том, что его жена
в больнице и ребенка не будет, сильно выпил, отправился на какую-то рискованную
операцию, получил осколочное ранение, после которого уже не мог иметь
потомства. Из Афганистана он вернулся мрачным и злым, стал ссориться с женой,
даже позволил себе однажды ударить ее, в итоге ласковая красавица Оля ушла от
него. Больше он не женился.
— Вы верите в судьбу? — спросила корреспондентка.
Это был уже десятый по счету вопрос. Гримерша давно закончила свою работу,
фотограф успел отснять две пленки и заряжал третью. Шама принялся красиво и
умно рассуждать о судьбе. В этот момент зазвонил один из его мобильных, тот,
который никогда не выключался и постоянно был при нем. Пришлось извиниться и
ответить, ибо просто так, по пустякам, этим номером никто не решился бы
воспользоваться.
— Я нашел ее, — прозвучал в трубке тихий возбужденный голос Лезвия, — ту
самую, вторую девку, о которой ты говорил.
Анастасия Игнатьевна заметила, что бинты на ногах девочки промокли, и
решила поменять повязки. Девочка выглядела странно. Она полусидела на кровати,
откинувшись на высокие подушки. Лицо заострилось, глаза запали, на щеках горели
алые пятна. Притронувшись к ней, Анастасия Игнатьевна тихо охнула и
запричитала:
— Господи, что ж я, старая дура, сразу не догадалась? Послала за
Поликарпычем. При чем здесь милиция? Надо «скорую», у нее ведь жар. Сепсис,
ожог дыхательных путей, нарушение кровообращения — что угодно может быть!
Лидуня!
Юродивая, видя, что ее новая подружка задремала, занялась котенком,
которого притащила с улицы. Она тихо возилась с ним на полу у кровати, что-то
бормоча себе под нос.
— Сбегай к Лукьяновым, попроси, пусть тетя Лена придет сюда с телефоном.
Или нет, погоди, я сама. Ты побудь здесь. Видишь, ей плохо.
— Похо, — растерянно отозвалась Лидуня, — я побуду.
Настя схватила свою маленькую потрепанную записную книжку и вылетела из
дома.
Мобильных телефонов в деревне было всего два, у ближайших соседей
Лукьяновых калитка оказалась открытой. Настя никого не нашла в доме, на крик
долго не откликались, наконец из сарая появилась хозяйка, молодая полная
женщина в нижнем белье.
— Лена! Дай телефон! — выпалила Анастасия Игнатьевна.
— Случилось чего? Орешь, как оглашенная, —хозяйка зевнула и сдернула с
веревки цветастый ситцевый халат.
— Случилось! Дай телефон, «скорую» надо вызвать!
— Батюшки! А с кем плохо-то?
— Потом, Лена, потом все объясню.
Но Лукьянова была женщина любознательная. Ей стало до смерти интересно,
для кого это одинокая соседка Настя Кузина собирается вызывать «скорую», да еще
так срочно, что не может добежать до своего медпункта, где есть нормальный,
бесплатный телефон. Она умудрилась задать Анастасии Игнатьевне дюжину вопросов
прежде, чем призналась, что ее мобильник отключен за неуплату.
— А вообще, «03» набрать можно, — вспомнила она, не желая отпускать
соседку, поскольку так и не услышала никакого внятного объяснения, — я в
инструкции читала, если деньги кончились, все равно милицию, пожарников и
«скорую» вызывать можно.
Настя ее не дослушала, умчалась, чем озадачила соседку еще больше.
Владельцы второго мобильника уехали в Лобню, на рынок, поскорей продать
мясо забитого кабанчика. Он захворал. Пришлось забить, хотя при такой жаре мясо
сразу портится, тем более электричество выключали, и холодильник долго не
работал. Все это рассказала Насте бабка Клавдия, глухая, но говорливая до
безобразия. Настя надеялась, что соседи оставили телефон дома, но только
потеряла время, ибо Клавдия все равно не поняла, чего от нее хотят.
Оставалось бежать в медпункт. От духоты кружилась голова, и тяжело стучало
в висках. Она не могла простить себе, что слишком легкомысленно отнеслась к
состоянию девочки, которую подобрала ночью на кладбище. Действительно, при чем
здесь милиция? Человека с такими ожогами, с афонией, с высокой температурой
надо отправлять в больницу. Но не в местную. Там нет ни лекарств, ни
оборудования и могут только навредить. Везти девочку надо сразу в Москву. Там и
личность ее установят, может, родственников найдут.
Вызывать «скорую» по «03» Настя собиралась только в крайнем случае, если
не сумеет дозвониться своей старой знакомой, Веры Агаповой, с которой вместе
заканчивала лобнинское медучилище. В отличие от Насти, Вера стала учиться
дальше, поступила в институт, потом в ординатуру и теперь заведовала отделением
экстренной хирургии в Шестой клинической больнице.
Настя не сомневалась, что Вера все организует быстро и толково и
обожженная девочка попадет в хорошие руки.
За гостиничным завтраком Григорьев встретил Кумарина.
— Как успехи? — спросил он нетерпеливо.
— Никак.
— То есть?
— То есть пока ничего конкретного, — Григорьев зевнул, разрезал булочку и
принялся намазывать ее маслом.
— Но вы вернулись только утром. Вы провели там всю ночь.
— Да. Вернулся утром, лег, думал, усну, как убитый, но не смог. Вот,
пришел завтракать. Чувствую себя отвратительно.
— Рассказывайте! — Кумарин залпом выпил апельсиновый сок, скрутил
трубочкой тонкий ломтик сыра и отправил в рот.
— Что именно? — спросил Григорьев и опять зевнул.
— Все. Весь ваш разговор, от слова до слова.
— Главы из романа Рихарда Мольтке «Фальшивый заяц» тоже пересказать?
— Не надо, — Кумарин помотал головой и добавил себе сливки в кофе, так
много, что полилось через край.
Григорьев задумчиво жевал булочку и щурил сонные глаза.
— А зря. Этот мальчик, Рики, очень забавный тип.
— С каких это пор вас стали забавлять юные голубые проститутки? — противно
улыбнулся Кумарин.
— Почему вы так неуважительно отзываетесь о человеке, которого никогда не
видели? — спросил Григорьев, наблюдая, как с донышка чашки капает на светлые
брюки Кумарина кофе со сливками — Молыке писатель, весьма состоятельный
господин, несмотря на юный возраст. У них с Рейчем все общее, включая
недвижимость и банковские счета.
— Даже так? — Кумарин шевельнул бровями, поставил чашку, поморщившись,
промокнул салфеткой пятно на брюках. — Вы хотите сказать, Генрих Рейч совсем
свихнулся на старости лет?
— Есть немного. Он всю ночь читал мне лекцию о Третьем рейхе. Он пока не
спешит узнать, что мне от него нужно, зачем я к нему явился. Говорит сам, очень
много говорит, в основном о Третьем рейхе, о Гиммлере, Геббельсе, Бормане, о
том, что это все до сих пор живо и способно возродиться, причем не где-нибудь,
а в России.
— Ох, бедные мы несчастные, вечно балансируем на краю пропасти и гуляем по
лезвию бритвы! — Кумарин ухмыльнулся, покачал головой. — Мало нам кризисов,
парламентской бестолочи, олигархов, коррупции, Чечни. У нас теперь еще и фашизм
зреет. Какие же, интересно, он приводил аргументы?
— Никаких. Только общие слова о духовном упадке. Ему хотелось
порассуждать. А мне пришлось слушать. — Григорьев зевнул так, что свело скулы.
— Он всю жизнь изучал историю нацизма, и ему надо с кем-то поделиться знаниями,
мыслями. К старости эта потребность становится почти болезненной. Ужасно, когда
тебе есть, что рассказать, а слушателей нет.
— Пусть пишет мемуары, — пожал плечами Кумарин, — или диктует их своей
голубой фее. Он же писатель, этот Рики. Кстати, вы не забыли мою просьбу?
— Какую? — удивился Григорьев.
— Вы передали Генриху привет от Колпакова?
— Всеволод Сергеевич, перестаньте, пожалуйста, я слишком устал. Скажите
прямо, зачем вам понадобился этот загробный генеральский привет?
Взгляд Кумарина на миг заледенел. Он смотрел в пустоту, не моргая. Пауза
затянулась.
— Всеволод Сергеевич, — тихо позвал Григорьев.
— Будто вы не поняли, — Кумарин прищурился и покачал головой, — вы
говорили с Рейчем о Драконове и генеральских мемуарах?
— Ну да, говорили. Драконов убит. А мемуары вполне могли оказаться его
выдумкой. Вам это зачем, Всеволод Сергеевич?
— Охочусь за генеральскими деньгами, —раздраженно отчеканил Кумарин.
— Своих не хватает?
— Я жадный.
— Да, есть немного, — с удовольствием согласился Григорьев.
Кумарин насупился и слегка покраснел.
— Что касается мемуаров, то я отлично знаю: их нет. Но осталось несколько
интервью писателя Драконова. Есть точные сведения, что генерал Жора
действительно хотел надиктовать ему свои воспоминания, что они были хорошо
знакомы и что Драконов предложил Рейчу права на издание книги, которую
собирался написать. Наконец, есть труп Драконова. Между прочим, этим трупом
занимается хороший знакомый вашей дочери. Тот самый майор оперативник, с
которым она сидела в ресторане два года назад.
— Арсеньев, кажется? — Андрей Евгеньевич сделал равнодушное лицо.
Маша рассказывала ему об этом майоре. Она ни словом не обмолвилась о том,
что между ними что-то было, или могло быть, в прошлый ее приезд в Москву, два
года назад, но Григорьев достаточно хорошо знал свою дочь.
— Арсеньев Александр Юрьевич, — тихо, почти шепотом, произнес Кумарин, —
тридцать восемь лет, разведен, детей нет. Очень честный, порядочный человек.
Взяток не берет. Десять лет ездит на одной машине, на старом «Опеле». Если
повезет, дослужится до полковника. Но генералом не станет никогда. После
развода с женой долго жил с ней в одной квартире, поскольку милицейская
зарплата, как вы понимаете, не дает возможности быстро решать жилищные
проблемы. Правда, этой зимой он наконец переехал. Теперь у него маленькая
однокомнатная конура в новостройке на окраине Москвы. Зато отдельная. Он почти
счастлив. Нет, что я говорю? Он совершенно счастлив, этот майор. Он влюблен в
вашу дочь, влюблен так, как это могут только такие, как он, честные порядочные
люди. Я не знаю, встретились они в Москве или еще нет, но уверен, это случится
довольно скоро. Не берусь судить, понравится ли это руководству, как ее, так и
его. Они ведь оба люди подневольные, военные, можно сказать. Ну что же вы
молчите, Андрей Евгеньевич? По
чему не шипите на меня: «Оставьте мою дочь в покое, не трогайте Машку!»
— Вы зачем завели этот разговор, Всеволод Сергеевич? — Григорьев залпом
выпил остатки воды.
У него пересохло во рту, и сонливость прошла. Он перестал зевать, сердце
забилось чаще. Кумарин заметил это и снисходительно улыбнулся.
— Мне казалось, вам должно быть интересно. Вам, Андрей Евгеньевич, хочется
дожить до внуков. А у Машки проблемы с мужчинами после того, что с ней
случилось в четырнадцать лет. Замуж она не хочет. Не потому, что защитилась на
своей работе, просто не любит пока никого. Но могла бы, честное слово, могла бы
полюбить. Я отлично представляю себе ее рядом с этим Арсеньевны. Простите мне
стариковские сентиментальные фантазии. Это невозможно. Вы знаете. Я знаю. Но
самое грустное, что они тоже знают. И он, и она. d
— Перестаньте, — Григорьев еле сдержался, чтобы не повысить голос, — все
это не ваше дело. Это моя жизнь, моя дочь.
— О, Боже! — Кумарин тяжело вздохнул и прикрыл глаза. — Устал я от вас,
Андрей. Я устал от вас за эти несколько минут почти так же, как вы за прошедшую
ночь от сумасшедшего Рейча с его Третьим рейхом. Когда человек на чем-то
зациклен, с ним очень тяжело разговаривать.
— Так и не разговаривайте, — сказал Григорьев, — давайте сменим тему.
— Да. Сейчас сменим. Только скажите, вы хотите знать, как у них там все
будет, когда они встретятся? Машка ведь вам ничего не расскажет.
— Это ее право.
— Конечно, она уже большая девочка, — Кумарин грустно улыбнулся, — итак,
меняем тему. Что же конкретно поведал вам Генрих о Драконове, о генеральских
мемуарах, о генеральском племяннике Вове Призе? Ну, что вы молчите? Это уже не
ваша личная жизнь. Это ваша работа.
Корреспондентка со своей командой уходить не собиралась. Они уютно
расположились в небольшой трехкомнатной квартире Владимира Приза и, казалось,
заняли ее всю целиком. Куда бы Шама ни направлялся со своим мобильным, как бы
плотно ни закрывал двери, как бы тихо ни шептал в трубку, ему казалось, они
слышат каждое его слово. Между тем откладывать разговор с Лезвием нельзя было.
Решение следовало принимать сейчас, сию минуту. Лезвие рассказал, что пришла
ориентировка на четырех пропавших подростков. Есть фотографии и фамилии троих.
Что касается девушки по имени Василиса, известны только имя, возраст, словесный
портрет. И вот теперь появилась эта кисловская потеряшка. Деревенский
участковый описал ее внешность довольно подробно, очень многое совпадает.
— Почему ты так уверен, что это она? — спросил Шаман.
— Полностью не уверен. Надо проверить, — шепотом ответил Лезвие. Он тоже,
вероятно, не мог говорить свободно, кто-то был рядом.
— Как?
Это был самый существенный вопрос. Прежде чем покинуть дачу, Шаман спрятал
паспорт Грачевой Василисы Игоревны вместе с ключами от ее квартиры и
студенческим билетом убитого мальчика в секретное отделение своего сейфа. О
существовании сейфа Лезвие, Миха и Серый знали, но код доступа Шаман им не
давал и давать не собирался.
Паспортную фотографию видел только Шама. Он, безусловно, сумел бы с
первого взгляда определить, является ли кисловская потеряшка Василисой
Грачевой, то есть опасной свидетельницей, или это случайный человек. В конце
концов, пожарами охвачена вся округа, и мало ли, откуда могла забрести в
деревню обожженная девушка?
— Я приеду и просто спрошу у нее фамилию и имя, — предложил Лезвие.
— Ты же сказал, она не может говорить.
— Она слышит и понимает. Я назову имя, она кивнет или помотает головой.
Она меня не видела, и никого не видела, — тихо, нервно рассуждал Лезвие, — если
это она, я просто не довезу ее до больницы. У нее ожоги, нервный шок, всякое
может случиться по дороге.
— А если не она, довезешь? И по дороге ничего не случится? — перебил его
Шама с легкой усмешкой.
— Довезу, и не случится, — тупо пробурчал Лезвие, — а на фига лишний риск,
если это не она?
— Просто получается, что все зависит от того, кивнет она или помотает
головой. Правильно?
— Ну а как еще, блин? Я тебя не понимаю, Шама.
Старший лейтенант милиции Колька Мельников растерялся и разозлился. Он уже
видел себя героем, ему удалось обнаружить свидетельницу
...Закладка в соц.сетях
