Жанр: Электронное издание
Prize
...адно, не буду,
как вы выразились, каркать, — он пролистал страницы и опять поднес картинку к
самому носу Григорьева.
На картинке был Генрих Гиммлер. Очень удачная фотография. Усталые умные
глаза сквозь пенсне, мягкая полуулыбка. Если не знать, кто это, — вполне милое
доброе лицо.
— Мой родитель, — произнес Рейч сквозь глухой смешок, — можно даже
сказать, отец. Папа.
«Что за бред? Генрих Рейч не может быть сыном Гиммлера. Он, правда, не в
своем уме, — тихо ужаснулся Григорьев, — я слушаю его четвертый час. Уже
светает. А он, оказывается, сумасшедший».
«Когда я смогу говорить, я никому не расскажу об этом, — пообещала себе
Василиса, баюкая свою забинтованную правую руку, как куклу, — если я начну
рассказывать, решат, будто я сумасшедшая или наркоманка. Мне мерещатся какие-то
слишком конкретные и подробные кошмары. Может быть, готовясь к экзамену по
истории, я переусердствовала? Сколько всего я прочитала о Второй мировой войне?
Ну, если честно, не так уж и много. Я зубрила даты, имена полководцев, хронику
побед и поражений. Но я не читала о том, как в концлагере жена коменданта шила
сумочки из человеческой кожи, о том, как старались понравиться палачам голые
жертвы, как выпрямляли спины, расправляли плечи. Женщины царапали себе кожу,
чтобы подкрасить кровью щеки и губы. В газовые камеры они шли бодрым шагом и
тратили на это жалкие остатки физических и душевных сил. А чудовище, Отто
Штраус, откуда он взялся? Я вижу его глазами, слышу его ушами. Я думаю, как он.
Его мысли внутри моей головы, словно мозговые паразиты, глисты какие-то.
Мерзость. Не хочу думать. Не хочу говорить».
Она лежала, отвернувшись к стене. До нее доносилось мирное, уютное
бормотание юродивой Лидуни, которая помогала хозяйке вытряхивать во дворе
пестрые тонкие половики. Кудахтали куры, кричал петух. Хозяйка жаловалась
Лидуне, что все не может купить пылесос.
— Ты смотри, ходики встали! — услышала Василиса голос хозяйки совсем
близко.
Стукнула табуретка. Анастасия Игнатьевна, кряхтя, залезла на нее, чтобы
снять ходики.
— Ну что ты будешь делать? Не заводятся! Столько лет шли исправно.
— Дай я папобую! — предложила Лидуня.
— Ты попробуешь! Ты их только доломаешь. Который час? Ой, Матерь Божья, и
будильник встал! Это что же за беда такая?
Последнее, что слышала Василиса, была песенка Лидуни:
— Тик-так, тик-так! — тоненько, протяжно повторяла юродивая.
В просторном кабинете, обставленном тяжелой кожаной мебелью, с темными
шторами на окнах, которые не пропускали дневного света, тоже остановились часы.
Застыл тяжелый фарфоровый маятник старинных, напольных. Замерли стрелки на
маленьких циферблатах золотых наручных. Но два человека в кабинете не заметили
этого. Генерал СС, доктор медицины Отто Штраус сидел напротив своего бывшего
одноклассника, нынешнего пациента Генриха Гиммлера. На столе перед Гейни лежали
аккуратные стопки документов, писем, докладных записок. Он ставил пометки на
полях зеленым карандашом, прочитав очередную бумагу, отмечал ее тремя буквами
GEL («прочитано»), подписывал, складывал в отдельную стопку. Работая с
бумагами, Гиммлер всегда пользовался только зеленым карандашом, в отличие от
Геринга, который предпочитал красный.
Рядом, на маленьком круглом столике, лежал старинный лечебник,
переизданный недавно по приказу Гиммлера. Из книги торчали аккуратные закладки.
Гейни увлекался траволечением. На территории Освенцима, где почва обильно
удобрялась пеплом, специальная группа заключенных выращивала целебные травы:
ромашку, зверобой, розмарин. В кабинете, на одной из полок, стоял ряд
стеклянных банок с сухой травой. Гейни подошел к полке, взял банку, открыл ее,
поднес к лицу Штрауса.
— Понюхай, Отто. Это анис. Я завариваю его и пью для улучшения
пищеварения. Тебе не кажется, что запах немного странный?
— Пахнет анисом, — сообщил Штраус, пошевелив ноздрями.
— Нет никаких посторонних примесей? — спросил Гиммлер, и сам внимательно
понюхал банку.
Гейни боялся ошибиться и проявить слабость. Быть отравленным,
застреленным, взорванным, оказаться жертвой заговора — это ошибка, следствие
легкомыслия и
проявить недобросовестности.. Дать себя убить значит проявить слабость.
— У меня третий день подряд болит желудок, и сильное сердцебиение, —
пожаловался Гейни.
— Давай я тебя осмотрю.
Они прошли в маленькую комнату, примыкающую к кабинету. Штраус щелкнул
выключателем, вспыхнули ослепительные электрические шары. Гейни, вздыхая и
кряхтя, снял китель, повесил его на спинку стула, улегся на кушетку,
застеленную свежей хрустящей простыней. Штраус вымыл руки, долго тер их
полотенцем, чтобы согрелись. Гиммлер не терпел, когда к его коже прикасались
холодными пальцами.
— Ты переутомился, Гейни, — говорил Штраус, прощупывая, простукивая рыхлый
белый живот своего пациента. — Мало спишь, очень много работаешь. Твой желудок
болезненно реагирует не только на тяжелую пищу, но и на нервные перегрузки.
— Думаешь, анис здесь ни при чем?
— Конечно, ни при чем. Если ты, конечно, не будешь злоупотреблять им. Все
хорошо в меру.
— Отто, меня хотят отравить.
— Я знаю, Гейни.
— Ты так спокойно говоришь об этом?
— Да, Гейни. Я говорю спокойно, потому, что это совершенно нормально. Есть
немало людей, которые желают твоей смерти. Ты знаешь это так же хорошо, как я.
Но бояться не стоит. Если возникли конкретные подозрения — надо проверить и
принять меры. Не мне тебя учить.
— Отто, я имею в виду не яд, не химическое вещество. Меня травят грязной
клеветой, мерзкими подозрениями. Я не убивал Фриду!
— Конечно, Гейни. Ты ее не убивал.
Без привычного пенсне лицо Гиммлера менялось. Оно становилось растерянным
и жалким. Таким, каким было двадцать два года назад, в Мюнхене, когда он явился
ночью, в маленькую квартиру Отто, студента медицинского факультета. Явился
испуганный, дрожащий и сказал, что его ищет полиция,
— Я не убивал эту проклятую шлюху! — повторял он, стуча зубами о стакан с
горячим молоком. — Отто, клянусь, я ее не убивал!
Штраус поверил ему. Гейни с детства был робким, тихим, законопослушным. Он
боялся своего отца, директора гимназии, боялся учителей и одноклассников. Ему
всегда хотелось быть правильным, чтобы никто не ругал, не наказывал, только
хвалили. Из него должен был получиться отличный, исполнительный чиновник. Но
уголовный убийца — никогда.
— Меня хотят отравить, — шептал он, — этот евнух, этот интриган хочет
отравить нас всех, даже фюрера! Он на каждого собирает секретное досье. Ты
понимаешь, о ком я говорю?
Штраус уже давно понял. Перед его мысленным взором возникло лицо Гейдриха.
Правильный тонкий овал. Огромный, круто срезанный кверху лоб в обрамлении
белокурых гладких волос, разделенных идеальным пробором. Голубые глаза. Тяжелый
мужественный нос. Крупный рот, надменный и чувственный.
— Гейдрих отлично работает, его престиж растет, фюрер ценит его очень
высоко, считает умницей, преданным и честным бойцом. Скоро он станет министром
внутренних дел, — тихо, задумчиво произнес Гейни и подергал себя за ухо.
Уши у него были оттопырены, в детстве его дразнили ушастиком.
— Да, — кивнул Штраус, — наш друг Рейнхард блестяще работает. Особенно
удачна его политика «кнута и сахара» в Моравии и Богемии. Он умеет подавлять
население оккупированных территорий не только суровыми репрессиями, но и
хитростью. Он разрушает сопротивление врага изнутри. Враг чувствует его силу и
ненавидит его. А ненависть населения оккупированных территорий — вещь опасная.
— В Праге сейчас неспокойно. — Гейни встал с кушетки, накинул халат, надел
свое пенсне и озабоченно сдвинул брови. — Конечно, замок в Градчанах хорошо
охраняется. Резиденция имперского заместителя протектора Богемии и Моравии,
обергруппенфюрера СС Рейнхарда
Тейдриха охраняется очень хорошо.
Отто тонко улыбнулся.
— Да, я не сомневаюсь, что охрана там самая надеж-,ная. Но если бы
обергруппенфюрер постоянно находиллся у себя в резиденции, тогда можно было бы
с полной «уверенностью гарантировать его безопасность. Однако работа, образ
жизни, да и особенности характера, заставляют нашего дорогого друга Рейнхарда
то и дело покидать свою резиденцию. Он любит разъезжать по Праге и ее
окрестностям в открытом автомобиле.
Они вернулись в кабинет. Гейни заметно взбодрился.
— Который час? — спросил он. — Мне казалось, уже половина первого, а всего
лишь двенадцать.
Штраус вздернул руку, взглянул на часы. Секундная стрелка неслась по
кругу, как сумасшедшая. Минутная, вздрагивая, догоняла ее. Это длилось всего
мгновение. Тяжело качнулся маятник напольных часов, они пробили половину
первого. Их стрелки успели встать, куда следовало, так быстро, что никто этого
не заметил.
Гиммлер снял пенсне, протер стекла.
— Как ты думаешь, Отто, может, мне стоит пить отвар из листьев и плодов
черники? Я читал, черника укрепляет зрение.
— Конечно, Гейни, — машинально кивнул Штраус и поморщился.
У него распухли пальцы правой руки. Странное покалыванье в кисти, как
будто нарушилось кровообращение. И шум в ушах. Какие-то непонятные,
пульсирующие звуки то отдалялись, то приближались, переплетались с гаснущим
боем часов и напоминали человеческую речь. Кроме немецкого, Штраус владел еще
английским, французским и латынью. Но странный голос, то ли детский, то ли
женский, говорил на каком-то другом языке, которого Штраус не знал.
«Они пожирают друг друга, как пауки, как скорпионы в банке. Их давно нет,
но они продолжают пожирать друг друга. Это их жизнь и смерть. Это их вечность».
Василисе показалось, что она произнесла это вслух. Но только показалось.
Она пока не могла говорить.
Отто Штраус принялся массировать правую руку. Перстень был горячим.
— Тик-так! Тик-так! Смати! Часики идут!
Юродивая Лидуня трясла Василису за плечо, требовала внимания.
— Надо же, сами затикали! — обрадовалась Анастасия Игнатьевна. — Это,
наверное, какие-нибудь атмосферные явления, магнитные волны. Я недавно в газете
читала, бывают такие незаметные колебания земли, что человек ничего не
чувствует, а часовой механизм реагирует.
«...Человек просто бредит, — возразила про себя Василиса, — когда человеку
плохо, у него бывают галлюцинации. И ничего странного в этом нет. Когда я вижу
сны, я ведь не знаю, мои это сны или чьи-то чужие, и откуда они берутся, из
какого времени, из какого пространства попадают в мою несчастную глупую башку».
— Я знаю, Андрей, вы думаете, я сошел с ума, — Рейч грустно улыбнулся, —
конечно, я не сын Генриха Гиммлера. Но своим появлением на свет я обязан именно
ему, этому селекционеру-любителю. Ни отца, ни матери у меня не было. Я — плод
опытов, которые проводил птицевод Гиммлер, сначала на курах, потом на людях. Он
был помешан на евгенике, хотел вывести новую генерацию чистопородных арийцев и
создал для этого специальные учреждения, «лебенсборн», нечто вроде племенных
заводов. Там спаривались элитные офицеры СС, члены «Черного ордена», с
отборными арийскими девушками. И те и другие обязаны были предоставить
документы, подтверждавшие чистоту их крови, арийское происхождение их предков
до пятого колена. Гиммлер верил, что пища влияет на психику и физиологию.
Офицеров и девушек сажали на пециальную диету. Они питались, как древние
викинги, молоком и кашей. Гипноз, массажи, сеансы медитации. Спаривание
проходило под медицинским контролем. С беременными самками работали медиумы,
экстрасенсы, колдуны, накачивали их энергией космического льда и любовью к
фюреру. Детей отнимали сразу после рождения и растили в питомниках, тоже по
специальной программе. Таким образом удалось вывести около пятидесяти тысяч
существ. Каждый пятый ребенок оказался умственно отсталым. Мне повезло, у меня
с мозгами все нормально. Хотя, судя по вашему лицу, Андрей, вы в этом не
уверены.
Григорьев улыбнулся.
— Ладно вам, Генрих. Перестаньте. Мне что, поклясться на Библии, что я не
считаю вас сумасшедшим?
— Клясться не надо. Просто отнеситесь серьезно к тому, что я вам
рассказываю. Между прочим, вы первый, кому я это рассказываю. Я понимаю, вы
явились не за тем, чтобы послушать мои рассуждения о нацизме и узнать, каким
образом я появился на свет. Вам нужно нечто другое. Я к вашим услугам. Все, что
я могу для вас сделать, я сделаю. Но сначала вы меня дослушаете, хорошо?
За окном уже рассвело. Весело щебетали городские птицы. Спать расхотелось.
Выбора у Григорьева не было.
— Хорошо, — кивнул он, — мне действительно все это очень интересно,
Генрих, и я готов слушать вас сколько угодно.
— Я помню Гиммлера и Штрауса, — монотонно, медленно продолжал Рейч. — Они
навещали питомник. Я был совсем маленький, но отлично помню этих двоих. Я также
знаю, что через неделю после моего рождения Гиммлер брал меня на руки. Вместе
со Штраусом он явился осмотреть партию новорожденных. Я выглядел отлично, был
здоровей и красивей других. Сейчас я покажу вам.
Он отложил энциклопедию, достал с полки маленький альбом в черном
бархатном переплете, с золочеными уголками. Расстегнул изящный замочек,
пролистал толстые твердые страницы, переложенные папиросный бумагой. На каждой
только одна фотография.
— Я не стал помещать этот снимок в энциклопедию, — сказал Рейч, — я
никогда не опубликую и не продам его. Для меня это семейная реликвия. Смотрите.
На снимке был Гиммлер в белом халате с голым пухлым младенцем на руках.
Рядом худой высокий человек, тоже в халате. За ними виднелись смутные головы
двух медсестер в форменных косынках, надвинутых на лоб, с маленькими свастиками
посередине, там, где у обычных сестер нашит красный крест. Еще можно было
разглядеть край стеклянного шкафа и стол, на котором стояли детские
весы-лодочка.
— Отто Штраус? — спросил Григорьев, указав на высокого человека.
— Да. Он очень фотогеничен. Умное приятное лицо. Лицо профессора,
интеллектуала. Гиммлер рядом с ним выглядит серым банальным чиновником. Он и
был таким. Они отлично дополняли друг друга. Штраус называл Гиммлера Гейни,
позже стал называть Рейхс-Гейни. Ихдруж-ба была очень трогательной. Гиммлер
любил придаваться сентиментальным воспоминаниям о детстве, о школе, о запахе
мела и чернил, о свиных ножках. Он был романтический бюрократ. Мать Штрауса
отлично готовила, и маленький Гейни иногда обедал у них по воскресеньям, после
того как выполнял свои обязанности служки в католическом храме. Отец Гиммлера
был глубоко верующим католиком, заставлял его не только посещать храм, но и
работать там служкой. Вот откуда пошла патологическая ненависть Гиммлера к
католической церкви и вообще к христианству.
— Соответственно, увлечение черной магией, астрологией, алхимией, — сказал
Григорьев, — кажется, у Гитлера были те же проблемы?
— Совершенно верно. У них у всех были похожие проблем ы, идущие из
детства.
— И у Штрауса?
— Нет. У него — нет. Его детство похоже на кадры пропагандистских фильмов
о Гитлерюгенд и цветные иллюстрации к детским книжкам, издававшимся в Рейхе.
Идеальный мальчик. Отлично учился, слушался старших, не шалил. В семнадцать лет
их обоих, Отто и Гейни, призвали в армию. Повоевать они не успели, оба
прослужили в армии рядовыми всего год, застали самый конец войны, позорный и
страшный для Германии. Вернувшись, Отто сразу поступил в университет в Мюнхене.
А Гейни отправился в Берлин, надеясь, что в столице будет проще устроиться. Он
не собирался продолжать образование. Он не любил учиться. Не видел в этом
надобности. Что-то такое надежное должно быть в самом человеке, чтобы он
поднялся над обстоятельствами. В Отто Штраусе было. В Гейни Гиммлере — нет.
Гейни опустился в Берлине на самое дно. Он лихорадочно и бестолково искал
работу, то служил посыльным в щеточной мастерской, то учетчиком на фабрике, где
варили клей. Наконец сошелся с некоей Фридой Вагнер, женщиной неряшливой,
истеричной, пьющей. Она была старше него на семь лет. Он жил на деньги, которые
она зарабатывала проституцией. Отто навестил его в тот ужасный период. В
чердачной квартирке воняло потом, перегаром и грязными носками. Пьяная
непричесанная Фрида вопила и швыряла в своего юного любовника пустые бутылки.
Соседи грозили вызвать полицию. Отто предупредил Гейни, что такая жизнь может
плохо кончиться, и поскорей ушел. Он оказался прав. Фриду Вагнер нашли убитой.
Гейни разыскивала полиция. Неделю он прожил у Отто, потом исчез, а вскоре был
арестован и предстал перед судом по обвинению в убийстве Фриды. Улик оказалось
недостаточно. Генриха Гиммлера оправдали.
— Жаль, — вздохнул Григорьев, — вот посадили бы его, и кто знает, как
могла бы повернуться история?
- Рейч сердито помотал головой.
— Пожалуйста, хватит меня перебивать. Прошло более двадцати лет. Все
архивные документы, связанные с тем давним делом, были уничтожены. Тихий
исполнительный Гейни стал главой СС. Его боялось полмира. Под его руководством
шло истребление миллионов. А он боялся, что кто-нибудь все еще подозревает его
в убийстве несчастной проститутки Фриды Вагнер. Никто не смел вспоминать эту
историю. Никто, кроме Рейнхарда Гейдриха.
Рейч опять взял свою энциклопедию и показал Григорьеву очередной портрет.
— Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих, аристократ, талантливый скрипач,
обергруппенфюрер СС и генерал полиции, мог бы стать образцом идеального арийца.
Он был высок и великолепно сложен. Ничего уродливого, патологического. Светский
красавец, умница. Только голос у него был странный, неприятный, высокий, почти
женский — голос евнуха. Гейдрих страдал серьезным сексуальным расстройством. По
сути, он был сексуальным маньяком, садистом, но ему повезло. Он получил
возможность решать свои внутренние проблемы не уголовным способом, а вполне
законным, государственным. Он жестоко истреблял сотни тысяч людей — евреев,
чехов, поляков, русских. В самом начале военной карьеры он был подвергнут суду
чести за изнасилование. Ему, блестящему старшему лейтенанту флота, пришлось
подать в отставку в двадцать четыре года. Он, как и Гиммлер, скатился на дно,
общался с отбросами общества, с ворами и проститутками. Именно оттуда пришел он
в ряды нацистской партии и стремительно сделал блестящую карьеру. Но все ему
было мало. Его раздирали противоречия. Он великолепно играл на скрипке, был
лучшим в Германии фехтовальщиком, обожал светские рауты, любезничал с дамами, а
ночью мотался по самым грязным борделям. В нем сочетались ледяная филигранная
хитрость карьериста, интригана с тупой жадностью свиньи. Он жрал жизнь, со
всеми ее самыми мерзкими удовольствиями, и не умел вовремя остановиться. Он
страдал патологическим интересом к проституции и, если бы не работа, мог бы не
вылезать из публичных домов сутками. Ему принадлежала идея создания знаменитого
«салона Китти», самого элегантного борделя Германии. Персонал он подбирал
лично, весьма тщательно, обращая внимание не только на красоту кандидаток, но и
на их идеологическую зрелость. Даже некоторые дамы из высшего общества не
брезговали работой в салоне, исключительно из патриотизма и любви к фюреру.
Среди избранной клиентуры были высшие офицеры Рейха, иностранные дипломаты.
Все, что происходило в роскошных интерьерах борделя, записывалось на пленку.
Проститутки умели развязывать языки своим клиентам. Полученные сведения
стекались к Гейдриху. На каждого высшего офицера, дипломата, чиновника у него
имелось досье. Но этого ему казалось мало. Гейдрих собрал и задокументировал
информацию о неразделенной любви Геббельса к Анке Штальхорм. Главный антисемит
мира сходил с ума по еврейке более десяти лет, но так и не добился взаимности.
Гейдрих имел специальную папку, в которой хранились сведения о многочисленных
бурных романах жены Геббельса, красавицы Магды. Первая леди Рейха, мать
образцовых арийских детей, кавалерша золотого Ордена Матери, с 1929 по 1932
была любовницей еврея Хаима Виталия Арлазорова, причем умудрялась в это же
время спать со своим будущим мужем Йозефом Геббельсом и со своим будущим
божеством Адольфом Гитлером. Гейдрих самым подробным образом изучил историю
ожирения и психических сдвигов морфиниста Геринга. Он даже попытался собрать
документы о сомнительном происхождении фюрера. И, разумеется, не обошел
вниманием историю сожительства молодого Гиммлера с проституткой Фридой Вагнер.
Прежде чем все полицейские и судебные документы, связанные с убийством Фриды,
были уничтожены, с них по приказу Гейдриха сняли аккуратные копии.
В мае 42-го Гиммлер узнал, что в Праге чешское подполье готовит покушение
на Гейдриха. Он не стал мешать заговорщикам. Правда, они не оправдали доверия
рейхс-фюрера. Гейдрих получил множественные ранения, но остался жив. Его
поместили в пражский военный госпиталь, вытащили осколки, он быстро шел на
поправку. Гиммлер вместе с доктором Штраусом приехали в Прагу. Штраус лично
осмотрел раненого, сделал ему пару инъекций. Через несколько дней Гейдрих
скончался. Потом шептались в кулуарах, но вслух, публично, никто пикнуть не
смел. Была проведена карательная операция. Деревню Лидице, близ Праги, в
которой могли скрываться участники покушения, окружило специальное
подразделение из дивизии СС «Принц Евгений». Убили всех жителей, от младенца до
старика, дома сожгли, взорвали, бульдозерами стерли с лица земли. В моей
коллекции есть крупный осколок, извлеченный из селезенки Гейдриха. Хотите,
покажу?
— Нет, спасибо.
Григорьев закурил, но после двух затяжек загасил сигарету. За ночь он
успел выкурить почти пачку.
— Все равно покажу, — пообещал Рейч, — правда, уже не сегодня. Мы оба
слишком устали. Этот осколок — один из самых ценных моих экспонатов. Все самое
ценное я храню не здесь, а в подвальчике своего магазина, в специальном сейфе.
Кстати, перстень Отто Штрауса я приобрел не за деньги и не путем обмена. Мне
его подарили.
Он замолчал и загадочно улыбнулся. В глазах его опять сверкнула тусклая
искра безумия.
— Ну разве вам не интересно, кто?
— Конечно, интересно, — кивнул Григорьев.
— Завтра вы это узнаете. Вечером, часов в семь, жду вас в моем магазине. А
сейчас я вызову вам такси.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Корреспондентка модного журнала оказалась сорокалетней дамой с мягким
низким голосом, отличной фигурой и лицом итальянской кинозвезды начала
шестидесятых. Шаману зрелые дамы нравились больше молоденьких. Еще
договариваясь о встрече по телефону, он понял по голосу, что тетка классная. Он
млел от этих особенных, бархатных ноток, от хрипотцы, сладкой и тягучей, как
сливочный ликер. Такие голоса бывают только у южных женщин, грузинок,
итальянок.
Шама согласился принять ее в своей московской квартире и даже позволил
притащить фотографа. Обычно он отказывался от съемок. У него был дежурный набор
готовых фотографий для интервью. Он не терпел суеты, которая неминуемо
сопровождает процесс домашних съемок. Он трепетно и болезненно относился к
качеству своих изображений. Было несколько ракурсов, несколько сочетаний света
и тени, в которых его лицо могло показаться ужасным. Он знал об этом. Некоторые
фотографы нарочно ловили именно такие моменты, потом уже ничего нельзя было
сделать. Отвратительные снимки попадали в прессу и серьезно портили Шаману
настроение.
— Вы обещаете, что покажете мне фотографии прежде, чем давать их в журнал?
— спросил он у корреспондентки по телефону.
— Конечно. Я принесу вам вычитать текст интервью и фотографии. Все, что
вам не понравится, мы уберем.
Такому голосу трудно было не поверить. Однако сейчас Шаман все-таки
пожалел, что согласился на домашнюю съемку. После бессонной ночи и сумасшедшего
утра он выглядел плохо. Косметический клей, которым он воспользовался для
накладных усов, оказался дрянным, кожа над верхней губой покраснела и
шелушилась.
Из-за утреннего плавания на катере вдоль горящего леса, из-за поисков
своего перстня он почти забыл о назначенном времени. Между тем интервью было
важным. Журнал считался самым престижным из всех толстых глянцевых изданий.
Портрет Владимира Приза намеревались поместить на обложке.
Он опоздал на двадцать минут. Корреспондентка с фотографом уже ждали его
во дворе. С ними явилась девочка-гример с чемоданчиком.
Шама был все еще сильно возбужден, перед глазами крутились искры, плясали
язычки пламени. В лифте дрожал противный люминесцентный свет, и собственное
лицо в зеркале ему не понравилось. Он встретился глазами с гримершей и заметил,
как внимательно она смотрит на розовое шелушащееся пятно у него под носом.
— Володя, вы, кажется, немного напряжены. Плохо себя чувствуете?
Что-нибудь случилось? — спросила корреспондентка, когда он уронил на кафель
лестничной площадки ключи от квартиры и сильно вздрогнул от звона.
«Этой ночью я и мои ребята убили шесть человек», — рявкнул он про себя и
усмехнулся, представив, какие бы стали у них физиономии, если бы он произнес
это вслух. Впрочем, скорее всего, они бы вежливо засмеялись, приняв это за
шутку.
— Я в порядке, — утешил он корреспондентку и скользнул взглядом по ее
полным мягким губам, — просто времени мало.
— Мы постараемся быстрей, — пообещала он
...Закладка в соц.сетях
