Жанр: Электронное издание
nametkin3
...л... Давай на
австрияков двинем! Зачем они под себя пол-Польши прибрали? Несправедливо! С
ходу форсируем Дунай, штуромом возьмем Вену, а императором провозгласим моего
приятеля принца Кобурга. Потом соединимся с французами и откроем совместный
фронт против всех наших недоброжелателей вкупе – пруссаков, шведов, англичан.
– Полагаю, что французы как-нибудь и без нашей помощи обойдутся. –
Барков деликатно перебил вошедшего в раж генерал-поручика. – Нам бы сначала в
своём отечестве порядок навести.
– Непременно наведём! Со следующей недели и начнем. Слух есть, что
татары Крым себе вернули. Вот мы их оттуда и вышибем. Диспозиция знакомая.
Попутно и запорожское казачество искореним. Мало им прежде от русских штыков
доставалось! Вконец обнаглели. Даже на здешние края набеги совершают. Летось
дойное стадо угнали вместе с моей любимой буренкой. Хохлы проклятые!
– Это всё потом, Александр Васильевич. – Барков говорил с
Суворовым, как с капризным ребенком. – Сейчас главная забота – смуту подавить.
– И подавим! Кто в главных смутьянах числится? Уж не Потёмкин ли?
Он в последнее время зазнался чрезвычайно! Сатрапа персидского из себя корчит!
Все мои прошения похерил!
– Александр Васильевич, вы совсем запутались! Главный смутьян –
Емелька Пугачёв, тот самый, который себя за покойного императора Петра
Фёдоровича выдает. Он Москву взял и на Петербург походом собирается. А в
столице иные смутьяны, республиканцами называемые, императрицу свергли. Вот мы
их сначала между собой стравим, как злых петухов, а потом из победителя суп
сварим.
– И всё это пятью батальонами? – с сомнением произнес Суворов,
бытовой маразм которого отнюдь не мешал его полководческим талантам. – Вряд ли
сие возможно. Это скорее авантюра, чем военная кампания. Проще будет моих
солдатушек сразу в могилке схоронить.
– Но ведь прежде вам случалось громить врагов, имевших
десятикратное превосходство, – напомнил Барков. – Взять те же Козлуджи. Восемь
тысяч гренадёр одолели сорокатысячный турецкий корпус.
– Под Козлуджами я имел достаточную артиллерию, – ответил Суворов.
– Будет вам нечто и получше артиллерии. Это я клятвенно обещаю.
Недавно лейб-механик Кулибин презентовал мне свое новое изобретение.
Презабавнейшая штука! Размером чуть побольше мушкета, а одним залпом сотню
человек способна свалить... Да и насчёт подмоги можете не сомневаться. Едва
только слух пройдет, что генерал Суворов в поход на супостатов выступил, так
сразу волонтёры объявятся. Со всех концов России сюда кинутся. Имя ваше в армии
многое значит.
– Да уж побольше, чем любое другое, – самодовольно кивнул Суворов.
– Однако очертя голову в поход не следует бросаться. Сначала надо стратегию
разработать, военный совет провести, молебен отслужить, провиант запасти.
– Давайте на сей раз без стратегии обойдёмся! – взмолился Барков.
– Военный совет в Минске проведем, молебен в Смоленске отслужим, а провиант по
пути будем брать. Уж больно дело спешное! Нельзя долго примериваться. Как
говорит Наполеон Бонапарт: главное ввязаться, а там посмотрим.
– Что ещё за Бонапарт? – Лицо Суворова сделалось кислым. – Принца
Конде знаю. Маршала Тюренна знаю. Евгения Савойского знаю. А это что за птица?
К чему мне выслушивать сомнительные афоризмы какого-то выскочки?
– Прошу простить, это я по недомыслию брякнул, – стал
оправдываться Барков. – По части афоризмов с вами даже Юлий Цезарь не
сравнится. “Пуля дура, а штык молодец”. Каково сказано! Изречение на все
времена. Штык с вооружения снимут, а поговорка останется. Или ещё лучше: “Дело
мастера боится”. Вся академия будет голову ломать – ничего лучше не придумает.
А ведь эти слова, Александр Васильевич, в первую очередь к вам относятся.
Блесните ещё разок своим полководческим мастерством, спасите родину, а уж она
вас не забудет. Впоследствии даже орден вашего имени учредят.
– Лукавишь ты, Ванька, как всегда. – Суворов продолжал
отговариваться, словно красная девица, побуждаемая к блуду. – На сомнительное
дело подбиваешь. Я ведь присягой больше не связан. Сам себе хозяин. Хочу воюю,
хочу ворую, хочу пирую. Родину, конечно, жалко, да только мнится мне, что в
своём нынешнем положении она сама виновата. Всем всё прощала, вот и докатилась
до последней крайности.
– Стало быть, в её судьбе поучаствовать отказываетесь... В Кобрине
собираетесь отсидеться? Под защитой бабской рати?
– Ты меня, сопляк, не совести. Прав на то не имеешь... Пускай нас
лучше случай рассудит, который есть не что иное, как божий промысел. Пойдем мы
сейчас с тобой потихонечку в усадьбу. Там уже, должно быть, каша в печке
упрела. У меня, между прочим, единственная русская печь на весь Кобрин... И
посмотрим, какая тварь нам на пути встретится. Ежели собака – о походе и
разговоров быть не может. Ежели кошка – безотлагательно начинаем сборы.
Подобное пари, конечно, нельзя было признать честным. Кошкам в
такой мороз полагалось сидеть по домам, в крайнем случае – по теплым хлевам. А
собачья судьба известная. Пёс в любую непогоду на улице. Да разве Суворова
переубедишь! С ним даже всесильный Потёмкин старался не связываться.
По бережку замерзшего канала, соединявшего крепостной ров с рекой
Мухавец, они двинулись в сторону городской околицы. Суворов заметно
прихрамывал, хотя тросточкой не пользовался и от руки, предложенной Барковым,
отказался.
– Ежели понадобится, я пешком до Стамбула дойду, а то и дальше, –
молвил он высокомерно.
Дабы улестить генерала, Барков деликатно поинтересовался:
– С ногой-то что у вас, Александр Васильевич? Пулей задело или
холодным оружием?
– Ага, холодным, – кивнул Суворов. – Жена однажды иголку обронила,
а я на неё босой пяткой наступил. Вот с тех пор и маюсь. Все мои беды от неё.
– От иголки?
– Нет, от жены, пропади она пропадом!
Едва только они поравнялись с первой хатой, глядевшей на божий
свет крохотными слюдяными окошечками, как во дворе загремела цепь, возвещавшая
о скором появлении сторожевого пса.
Барков уже собирался плюнуть с досады, но тут на их пути неведомо
откуда возник здоровенный рыжий котище. Уставясь на людей золотистыми круглыми
глазами, он злобно и требовательно рявкнул.
Суворов, ничуть не чинясь, ответил ему примерно тем же звуком, а
потом пояснил Баркову:
– Арнаут, любимец мой. Взял для него мяска из дома, да не
удержался, сам съел на плацу. Вот он меня и корит за это.
Так они и пошли дальше – Барков с Суворовым по одной стороне
улицы, а кот Арнаут по другой. Время от времени генерал переговаривался с котом
на его языке, и, похоже, беседа складывалась далеко не приятельская.
– Знатно вы мяукаете, – похвалил своего спутника Барков. –
Натуральней не бывает.
– Это что! – махнул рукой Суворов. – Я ещё и лаять умею. Вот
послушай. Гав-гав-гав!
Спустя пять минут все собаки в Кобрине надрывались так, словно
почуяли поблизости волка.
Маленькое войско выступило в поход в полном соответствии с
заветами своего основателя и предводителя, гласившими; “Где пройдет дикий
козёл, там пройдет и солдат”, “Первые задних не ждут”, а также “Солдат не
разбойник, однако в пути добычей кормиться должен”.
Сначала делали по тридцать верст в сутки, потом пехоту посадили на
сани, реквизированные у промышлявших извозом мещан, и за пару дней достигли
местечка Койданово, откуда до губернского Минска было уже рукой подать.
Здесь экспедиционный отряд ждали плохие новости. Парламентеры,
высланные начальником Минского гарнизона, державшего нейтралитет, предупредили,
что любое армейское подразделение, продвинувшееся хотя бы на полверсты
восточнее Койданова, будет беспощадно истреблено.
– Да ведь нас генерал-поручик Суворов ведет, герой польской и
турецкой кампаний! – вспылил командир авангарда.
– Да хоть сам митрополит, – ответили парламентёры. – Мы вас,
братцы, предупредили. Или разоружайтесь, или восвояси ступайте. Если, конечно,
картечи отведать не желаете.
– Спасибо, но в такую погоду я предпочитаю грог, – поворачивая
коня, ответил суворовский штаб-офицер.
Решить дело молодецким наскоком, как это бывало у Туртукая или
Гирсова, не представлялось возможным – город защищали двадцать тысяч солдат, да
не какие-нибудь там спаги или янычары, а хорошо вымуштрованные гренадёры и
уланы – поэтому решено было пока остановиться в Койданове.
На первый взгляд местечко выглядело как образец веротерпимости.
Гоштольдову гору – единственную здесь – венчал кальвинистский собор. Под горой
красовался костёл “Опека божья”. Чуть дальше располагалась православная
Покровская церковь. Христианские храмы окружало кольцо синагог. У истока речки
Нетечки притулилась скромная мечеть.
Впрочем, вскоре выяснилось, что кальвинистов отсюда ещё полвека
назад выжили униаты, наиболее усердных католиков перевешал карательный отряд
премьер-майора Рылеева, а православных мобилизовали в ополчение, ещё летом
ушедшее к Москве и там, надо полагать, благополучно сгинувшее.
Таким образом, население местечка было представлено в основном
ортодоксальными иудеями и в гораздо меньшей степени татарами – потомками
крымчаков, пленённых в своё время Гидемином и Витовтом. Почти полностью
ассимилировавшись, они тем не менее продолжали молиться Аллаху, а свою
белорусскую речь записывали арабской вязью.
Местечко имело ещё ту особенность, что на три хаты здесь
приходилась одна лавка, а на пять – шинок. Любая другая армия в подобных
обстоятельствах непременно утратила бы боеспособность, но на суворовских
чудо-богатырей этот злосчастный обычай не распространялся.
Генерал-поручик относился к своим солдатушкам как к родным деткам
– трогательно о них заботился, но в случае ослушания порол нещадно. От телесных
наказаний не были избавлены даже служивые дамы и барышни, причем по такому
случаю розги в руки брал сам Суворов. Похотлив был старичок, но все его малые
слабости извинялись громадным стратегическим талантом.
Сразу после обеда состоялся военный совет, на котором
главнокомандующий категорически отверг предложение Баркова подкупить минского
коменданта генерал-майора Христофора Газенкампфа.
– Дубина редкая, – так охарактеризовал Суворов своего коллегу. –
Башка тупая, норов ослиный, но представление о чести имеет безупречное.
Отродясь ничего себе из полковой кассы не брал. Будучи в младших чинах,
неоднократно дрался на дуэли по самому ничтожному поводу.
– Эти сведения внушают определённую надежду, – сказал Барков. –
Человек чести уязвим в гораздо большей степени, чем завсегдатай сомнительных
заведений, которых, как я слышал, в губернском городе предостаточно.
– Одних только рестораций с девочками больше дюжины, – сообщил
какой-то знаток. – А гостиниц с нумерами да домов свиданий и не сосчитать.
– Мне нравятся города, где разврат в почёте, – доверительно
сообщил Барков. – Разрушая их, по крайней мере не мучаешься угрызениями
совести.
Оставив Суворова и его штаб корпеть над свежими кроками67 и
донесениями лазутчиков, Барков отправился на прогулку по местечку, заглянул во
все подряд синагоги, открытые по случаю субботнего дня, переговорил с раввинами
и уже под вечер напросился в гости к рабби Шимону бен Лурие, духовному (да и
светскому) предводителю местных евреев.
Это был человек неопределённого возраста, чьи длиннейшие пейсы
имели цвет пеньковой пакли, а глаза скрывались за дымчатыми очками. Он угощал
Баркова рубленой печёнкой, варёной курицей, фаршированной щукой и домашней
водкой, настоянной на корнях мандрагоры, но сам в трапезе участия не принимал –
суровые заветы его веры запрещали в субботу пользоваться вилкой и ложкой, равно
как и другими орудиями труда.
Для начала Барков осведомился о порядке вступления в иудаизм, но
это оказалось делом настолько канительным (даже не принимая во внимание
обязательное обрезание), что сразу отбивало охоту у любого потенциального
прозелита.
– Мы не стремимся распространить свою веру повсеместно, как это
делают другие конфессии. – В каждом слове местечкового рабби мудрости было
больше, чем во всех сочинениях петербургского академика Палласа. – Главное
сохранить её чистоту до тех пор, когда Спаситель, воцарившись в Иерусалиме,
станет править миром в соответствии с божьими заповедями. Вот почему так высоки
требования к тем, кто хочет приобщиться к потомкам Авраама и Моисея.
– Сколько твоих братьев по вере проживает здесь? – поинтересовался
Барков.
– Затрудняюсь ответить. Последняя перепись колен Израилевых
проводилась римлянами при царе Ироде. С тех пор мы стараемся избегать подобных
мероприятий.
– Ты имеешь в виду перепись, совпавшую по времени с рождением
Христа? – переспросил Барков.
– Прошу тебя, не надо упоминать при мне имя этого отступника, –
смиренно попросил рабби. – Паршивая овца может затесаться даже в стадо Яхве.
– С такими рассуждениями недолго и до неприятностей, – молвил
Барков.
– Разве католики хвалят Лютера? Разве православные попы славят
протопопа Аввакума? Кому по нраву еретик, извративший смысл той веры, в которой
был рожден. Но оставим этот пустой разговор. Ты ведь явился сюда не для того,
чтобы обсуждать догматы христианства.
– Не для того, – согласился Барков. – Позволь мне задать прежний
вопрос несколько иначе. Сколько дворов в местечке принадлежат евреям?
– По меньшей мере каждый второй, – ответил раббе.
– А в Минске?
– Каждый третий, а то и больше.
Шаркая домашними туфлями, явилась жена Шимона и, даже не спрашивая
позволения, вылила ему в рот стопку водки и дала закусить куриной гузкой.
Однажды тяжко согрешив уже тем, что родилась в женском обличье, она теперь
могла позволить себе некоторые поблажки даже в святую субботу.
– Каждый третий... – задумчиво повторил Барков. – Можно сказать,
что Минск – еврейский город.
– Можно. Почему нет... – кивнул рабби. – Да вот только гарнизон в
нём стоит православный, а суд вершит генерал-немец. Та же самая история про
Понтия Пилата.
– Но евреи в конце концов одолели Понтия Пилата, –
многозначительно молвил Барков.
– Другой вопрос, кто от этого выиграл. – Раббе поправил свои
замечательные очки. – Я прожил на свете так долго, что научился читать в душах
людей. Знал бы ты, как это печально. Почтенный человек ещё и рта не открыл, а я
уже знаю, каким способом он собирается обмануть меня. Милая девушка едва успела
улыбнуться, а я вижу всю греховность и продажность её натуры. Вот и ты...
Рассуждаешь о какой-то безделице, а хочешь лишь одного: нашими руками захватить
город, вставший вам как кость поперек горла. Сейчас ты скажешь буквально
следующее: сделай это для меня, проклятый жид, иначе я расплету шнуры твоего
талеса и приготовлю из них много хороших удавок, на которых повешу всех
христопродавцев, посмевших перечить русскому господину.
– Верно, раббе, ты упредил слова, уже готовые сорваться с моих
уст, – кивнул Барков. – Поэтому придётся сказать иначе: сделай для меня это,
уважаемый учитель, и в знак благодарности получишь много-много денег.
Он открыл перед Шимоном бен Лурие шкатулку, набитую сотенными
ассигнациями.
– Хорошие деньги, – похвалил раббе. – Хотя и не совсем настоящие.
В прежние времена мы бы нашли применение и для них, но,сейчас всё переменилось
в худшую сторону. Мадам, чья пышная фигура украшает эти бумажки, растеряла все
знаки своей власти. – Он ткнул длинным ногтем в портрет Екатерины. – Нет уже ни
короны, ни скипетра, ни державы. Потому и деньги обесценились.
– Не пройдет и недели, как упомянутая тобой мадам вернет себе и
корону, и трон, и всё остальное. Само собой, вздорожают и её деньги. Ради этого
мы и стремимся на восток.
– Жаль, что ваш славный путь пресекся именно здесь, –
посочувствовал раббе.
– Вот я и хочу, чтобы твои единоверцы расчистили его.
– Ты просишь помощи у беспомощных. Ты ищешь защиту у беззащитных.
Евреи давно разучились держать в руках оружие. Все кому не лень притесняют нас.
Наших предков изгнали из Германии. Но и на новом месте мы не обрели покоя. По
этой земле прокатывается по две-три войны за век, а то и больше. Немцы воюют с
литовцами. Литовцы воюют с татарами. Шведы нападают на поляков. Поляки не дают
спуска казакам. Москали успевают уесть всех подряд и каждого в отдельности.
Войны заканчвают-ся миром. Поляновским, Андрусовским, Столбов-ским, Ништадским,
Оливским, Ям-Запольским. Кто-то у кого-то отрывает кусок землицы, кто-то
кому-то платит контрибуцию, но всякий раз крайними остаемся мы, евреи. Иван
Грозный что-то не поделил с Сигизмундом Августом, и по пути на запад московские
стрельцы сожгли наше местечко, а обывателей передавили, как клопов. То же самое
сделали польские жолнеры, когда шли на восток. Спустя сто лет уже Ян Казимир не
угодил чем-то вашему Алексею Михайловичу. Для своих разбирательств они, конечно
же, выбрали наш несчастный край. Мало того, русские позвали себе в помощь
украинских казаков. Этот бандит Золотаренко, чтоб ему пусто было, не оставил от
Койданова камня на камне, а всех обитателей пустил под меч, чем потом весьма
похвалялся. Ты думаешь, наши беды на этом закончились? Ничего подобного! Пётр
Первый затеял войну с Карлом Двенадцатым. И место для этого они выбрали, само
собою, не под Москвой и не под Стокгольмом, а между Днепром и Бугом. На Полтаву
они повернули уже потом, когда здесь не осталось ни фуража, ни провианта. Опять
Койданово горело, опять наши братья прощались с жизнью, а дочки с невинностью,
опять лавочники и шинкари остались с голым задом... А когда нет войны, тогда
есть погромы. Всё нам вспоминают: и распятого Христа, и Иуду, и мацу, и пейсы,
и откупничество, и обрезание, и ростовщичество, и Каббалу, и даже наши песни.
Кого только не рожают после погромов многострадальные еврейки! И татарчат, и
хохлят, и москалят. Всех их по закону Торы мы зачисляем в иудеи. Вот и
удивляются посторонние люди: откуда берутся белобрысые да косоглазые евреи...
Сегодня новое дело! На постой в местечке стала неведомо чья армия. Что нам
ждать – пожаров, погромов, избиений? Будь у нас вдоволь денег, мы бы
откупились. Будь у нас оружие – защищались бы. Но евреи умеют только торговать,
портняжничать, лечить хвори да чинить сапоги.
– Умеете вы и многое другое, прибедняться не надо, – сказал
Барков. – Давать деньги в рост, содержать увеселительные заведения, писать
философские трактаты. Но для исполнения моего плана достаточно и того, что вы
умеете торговать. Выслушай меня, рабби, и я уверен, что мы поладим...
На следующий день к генерал-майору от инфантерии Газенкампфу
чередой потянулись приказчики из ювелирных лавок, модных магазинчиков,
портняжных мастерских, парикмахерских и всяких других заведений,
предназначенных для потакания извращенным вкусам щеголей и щеголих.
На генеральское бюро пачками ложились неоплаченные счета за
покупки, сделанные его женой, его любовницей и даже – о, стыд! – любовником его
жены ротмистром Тележниковым (этот подлец, кроме всего прочего, имел
неограниченный кредит в винной лавке купца Шмеерсона, где одного шампанского
приобрел на полторы тысячи рублей).
Короче говоря, для покрытия внезапно возникшего долга не хватило
бы всех сбережений генерала, а ожидать помощи из подмосковских поместий – увы!
– не приходилось. Вот во что вылились бриллианты жены, шляпки любовницы, своё
собственное пристрастие к редкостям и ненасытная утроба ротмистра Тележникова.
Генерал вышвырнул счета в окно, просителей велел гнать в шею,
приказал арестовать Тележникова, а в ответ получил достойную отповедь от жены,
знавшей обо всех амурных похождениях супруга, и корректное замечание от
дворецкого, якобы давно предупреждавшего хозяина о бедственном состоянии его
финансов.
Успокоение Газенкампф нашел только в бутылке крепкой жидовской
водки, тайно доставленной в кабинет преданным ординарцем (после случая с
ротмистром Тележниковым шампанское просто не лезло в горло).
Однако настоящие неприятности только начинались, и пьяное забытьё
не могло ни рассеять, ни отсрочить их. Наутро судебный пристав доставил все
неоплаченные счета обратно и даже присовокупил новые – из игорных домов (жены)
и вертепов (сына). Обычно вежливый и предупредительный, на сей раз он был
неумолим, словно ангел возмездия, и в случав неуплаты долга грозился описать
генеральское имущество.
Денщик сбегал за очередной бутылкой и вместе с ней доставил
местную газетенку “Губернские ведомости”, где все печальные коллизии вчерашнего
дня подробно живописались в грязной статейке “Генерал от галантереи”.
Бессовестный щелкопер, скрывавшийся за псевдонимом Шмель, ловко
перемешал крупицы правды с ушатом лжи, обвинив генерала во всех мыслимых и
немыслимых грехах, включая недавний прорыв городской канализации и упадок
нравов в среде дворянской молодёжи.
Ещё недавно появление подобного пасквиля даже представить себе
было невозможно! Нет, здесь уже ощущалась определенная система, чья-то
направляющая рука, некая расчетливая и злая воля.
Генерал распорядился прикрыть газетенку, арестовать весь её штат,
начиная от издателя и кончая наборщиком, а главное, выявить этого самого
таинственного Шмеля, которому заранее полагалось пять сотен шпицрутенов, но
городской совет, прежде не смевший и слова поперек сказать, внезапно
заартачился. Газенкампфа публично назвали гонителем свобод, сатрапом, палачом и
стяжателем.
Скандал разгорался, словно стог сухого сена, в который угодил
шальной окурок. Когда генерал направлялся в свой штаб, вслед ему с тротуаров
неслись брань и ехидные реплики. Кто-то даже осмелился метнуть тухлое яйцо, что
для мирного северо-западного края было вообще случаем беспрецедентным.
В приёмной Газенкампфа дожидалась делегация от офицерского
собрания гарнизона. Представители всех воинских частей в чине не ниже
полковника вежливо, но настойчиво предложили генералу объясниться по каждому
пункту предъявленных обвинений, грозя в противном случае собственной отставкой.
Заверив делегатов в своей полной непогрешимости, но попросив
отсрочку ввиду состояния здоровья, Газенкампф вернулся на квартиру, составил
несколько прощальных писем (жене, любовнице, духовнику, офицерскому собранию и
гарнизонному аудитору), употребил ещё одну бутылку водки, после чего
застрелился из карманного пистолета, сработанного в Париже матером Лепанжем.
Эта смерть осталась почти незамеченной на фоне других бурных
событий, разыгравшихся в городе.
Владельцы питейных заведений дружно заявили о том, что
военнослужащие любого звания, включая распоследних обозников, имеют право
бесплатного приобретения горячительных напитков. Подобное благодеяние, конечно
же, нашло немедленный отклик в суровых солдатских сердцах.
А ближе к вечеру наиболее авторитетная из содержательниц
увеселительных заведений мадам Зисла Гершензон провозгласила “ночь открытых
дверей”. Льгота эта, естественно, касалась только душек-военных.
Генерал Газенкампф, оплакиваемый домочадцами, кредиторами и
ординарцами, лежал в гробу, а его гарнизон пустился во все тяжкие. Тон задавали
гусары и уланы, извечно соперничавшие между собой. Впрочем, не отставала и
пехота, хотя внешне не столь блестящая, но упорная во всём, даже в
непотребствах.
Оргия продолжалась и на следующий день, хотя кое для кого похмелье
успело вылезти боком – неизвестные злоумышленники заклепали орудийные стволы и
свели из конюшен всех строевых лошадей.
В довершение этих бед взорвался пороховой склад, находившийся в
городском предместье Зеленый Луг. На пять верст вокруг вышибло оконные стекла.
Местами занялись пожары.
На рассвете третьего дня по Койдановскому тракту в город Минск
вступили суворовские гренадеры и мушкетёры. Сопротивления им никто не оказал,
но забот хватало и без этого – тушить пожары, разнимать дерущихся, отрезвлять
беспробудно пьяных, разоружать сравнительно трезвых. Подвалы ратуши и
губернаторского дворца превратились в огромную гауптвахту. Все бордели,
ресторации и распивочные закрылись на неопределенный срок.
Тело генерала Газенкампфа со всеми подобающими почестями предали
земле в самом центре города, вблизи от пересечения улиц Захарьевской и
Долгобродской, там, где впоследствии стали хоронить всех высших офицерских
чинов, а затем и просто именитых граждан.
Войско Суворова увеличилось без малого в три раза. Пушки удалось
отремонтировать, вот только безвозвратно пропали лошади и гарнизонная казна.
Впрочем, их и не искали. Не до того было.
Кроме шкатулки, набитой фальшивыми ассигнациями, раббе Шимону бен
Лурие достался ещё усыпанный изумрудами австрийский военный крест, почему-то
бывший у Суворова не в чести,
...Поділитися у соцмережах
