Жанр: Электронное издание
nametkin3
... пребывал в
положении кошки, рискнувшей поиграть сразу с несколькими мышами).
– Про гриб псилоцибе и индейцев майя, – охотно напомнил Джон Рид.
– Ах да... Ни одна религиозная церемония не обходилась без отвара
псилоцибе. Причём употребляли его не только жрецы, проводившие кровавые
жертвоприношения, но и жертвы, обреченные на заклание.
– Короче, веселились все, – пробормотал Рид, у которого с
непривычки не только мутилось в голове, но и в желудке бунтовало.
– Веселились или, наоборот, обретали ледяное спокойствие, это нам
как раз и предстоит выяснить, – изрек Богданов, имевший дурную привычку ставить
опыты на себе самом или на ближайших своих сотрудниках. – Знаете, в чем состоит
главная проблема любого практикующего фармацевта? В правильном определении дозы
лекарственного вещества, а также яда. Помните убийство Распутина? Цианистый
калий не подействовал на него, причиной чему стала передозировка. Экстракт
псилоцибе сам по себе не ядовит, это уже доказано. Но вот в каких количествах
его следует употреблять, дабы достичь желаемого эффекта, пока не совсем ясно.
Этим мы сейчас и займёмся...
Говоря так. Богданов пододвинул Джону Риду стакан с
дистиллированной водой, в который успел что-то капнуть из пипетки.
– Это мне? – без особого восторга осведомился тот.
– Вам, кому же ещё... Пейте, не бойтесь. Я бы и сам выпил, да
боюсь оставить без присмотра аппаратуру.
Рид послушно выпил, но на первых порах совершенно ничего не
ощутил. Вода как вода. Безвкусная, да вдобавок тепловатая. Эх, сейчас бы
синебрюховского пива, так ценимого Лениным! Или хотя бы поддельного ямайского
рома, ставшего жертвой излишней щепетильности Мишки Япончика.
Дабы скоротать время, они заговорили о последнем романе Богданова,
в котором тот живописал строительство марсианских каналов.
– Выглядит всё, скажем прямо, довольно наивно. – Рид неожиданно
для себя самого резанул правду-матку. – Если марсиане уже овладели атомной
энергией, не проще ли было добывать воду из минералов, где она содержится в
связанном состоянии, чем рыть в мёрзлом грунте громадные траншеи?
– Каналы являются как бы символом созидательной деятельности, –
пояснил Богданов, глаз не спускавший со своего собеседника. – Должны же
разумные существа направлять куда-то свою творческую энергию. Вот пусть и роют
каналы. Вопрос о их целесообразности не обсуждается.
– А не лучше ли тогда возвести новую вавилонскую башню? Ну чем не
символ созидательной деятельности? Или утыкать всю планету каменными идолами,
как это уже имело место на острове Пасхи? Ты, Саша, вроде бы и умный человек,
но рассуждаешь, прости меня за откровенность, как последний дурак... В духе
нашего общего приятеля Троцкого. Дай тому волю, он всё на свете перекопает...
Сталин, наоборот... Этот под кого-то другого копал бы. И вообще, достали вы
меня! Марксисты, монархисты, анархисты, дери вас реей в зад...
– Прежде вы часто употребляли нецензурные выражения? –
поинтересовался Богданов.
– Тебе какое дело! Допустим, что часто. А может, и не очень... Я
американец! Человек воспитанный. Не чета некоторым... Саша, ты знаешь, как
по-английски будет “дерьмо”? Шит! Вот ты этот самый шит и есть. Плесни мне ещё
чего-нибудь. Да не жалей... Сейчас споем... “Вставай, проклятьем закл...
зекл... зекалэмэнэ...”
Очнулся Рид на матрасике, который прежде служил постелью
хозяйскому псу, недавно скончавшемуся после одного неудачного эксперимента.
Человек в здравом рассудке улечься на этот блошиный рассадник
никак не мог, а посему соответствующие выводы напрашивались сами собой... Но, с
другой стороны, Рид не ощущал никаких мук похмелья. Голова его была свежей,
жажда не мучила, тошнота не досаждала. Вот только все, что предшествовало
отходу ко сну, напрочь выпало из памяти.
– Как самочувствие? – поинтересовался Богданов, успевший наполнить
экстрактом псилоцибе уже с полдюжины реторт.
– Бывает и лучше. – Рид сел. – Хотя я ожидал чего-то гораздо
худшего.
– Какие выводы следуют из нашего опыта? – Богданов одел очки и
раскрыл лабораторный журнал. – Опишите, пожалуйста, ваши ощущения.
– Одну минуточку... – Рид попытался внимательно вслушаться в свой
организм. – Вам простыми словами или научными?
– Как угодно. Но желательно без мата.
– Велика была доза?
– Один миллиграмм.
– Тогда пишите: употребление одного миллиграмма препарата спустя
четверть часа вызывает у человека средней массы состояние, сходное с
алкогольным опьянением, однако без видимых негативных последствий, свойственных
последнему.
– Если вы пришли в норму, продолжим опыт. – Богданов отложил свое
неизменное вечное перо в сторону. – На сей раз увеличим дозу псилоцибе вдвое.
– Не лучше ли будет пригласить добровольца со стороны? – Джон Рид
пошёл на попятную.
Богданову это весьма не понравилось. Самому себе он, по слухам, и
вторичную холерную сыворотку прививал, и свиную кровь переливал, и даже пытался
пересадить семенные железы обезьяны.
– Вы хотите огласки? – воскликнул он. – Если нет, так потерпите
ещё немного. Кроме того, для чистоты эксперимента необходим один и тот же
испытуемый. Дабы потом не пришлось делать скидку на индивидуальные особенности
организма.
Делать нечего – пришлось Риду снова лакать эту гадость, тем более
что инициатором эксперимента с грибом был он сам.
Кивком поблагодарив Богданова за душевную фразу: “Простите, но
здоровья пожелать вам не могу” – и сдержав рвотный позыв, Рид стал дожидаться
результатов действия двойной дозы псилоцибе, которые, учитывая предыдущий опыт,
могли быть самые непредсказуемые. В тягостном молчании прошли и четверть часа,
и ещё столько же, но симптомов опьянения всё не появлялось.
Время тянулось невыносимо медленно, словно его двигали не тайные
силы вселенной, как это следовало из новейшей теоремы молодого немецкого физика
Эйнштейна, а те самые заезженные клячи, которые вывезли из “Крестов” бочку с
нечистотами.
Внимательно приглядываясь, а главное, принюхиваясь к обстановке
лаборатории, Джон Рид всё больше убеждался, что оставаться в столь мерзком
месте и дальше решительно невозможно. Затея с грибами оказалась дурацкой
авантюрой, недостойной порядочного человека, а про недавнее знакомство с
балтийским моряком Пашей Дыбенко противно было даже вспоминать.
Но сильнее всего Рида раздражал сам Александр Александрович
Богданов. Вскоре он пришел к выводу, что тот весьма напоминает собой вурдалака
не первой свежести. Недаром ведь так интересуется переливанием крови...
Действительно, редкий урод. Да от него, наверное, лошади на улице шарахаются.
– Мы, помнится, не закончили обсуждения моего романа. – Богданов
говорил, словно сопли жевал.
– А чего его обсуждать, – фыркнул Рид. – Это не роман, а тоска
зелёная. И охота вам было на него время тратить.
– Возможно, вы и правы, – с подозрительной легкостью согласился
Богданов. – А какую литературу, извольте узнать, вы почитаете за образец?
– Да никакую. Везде тоска. Один дурак сочиняет скучнейшую книгу, а
другие дураки её читают, словно иного занятия нет. Тьфу!
– Так вам и Шекспир не нравится?
– Этот хуже всех. Читаешь его, и отравиться хочется. Как
Джульетта. Или удавиться, как Дездемона.
– А чего всё же хочется больше – удавиться или отравиться? – с
иезуитской ухмылочкой продолжал выпытывать Богданов.
Подумав немного, Рид ответил:
– Больше всего – удавиться.
– И, кроме этого, вы не испытываете никаких других желаний? Только
откровенно.
– Если откровенно, то абсолютно никаких. Удавиться, удавиться и
ещё раз удавиться.
Поняв, наконец, в чем именно состоит главная цель его жизни, Джон
Рид ощутил громадное облегчение. Мир оставался грязной помойкой, прежнее
существование выглядело стыдобищем, отвратительным был даже сам факт
принадлежности к роду человеческому, но радовало хотя бы то, что со всем этим
предстояло расстаться в самое ближайшее время.
Рид немедленно отправился на поиски веревки, поскольку этот метод
самоубийства казался ему самым приемлемым. Главное, что сразу не подохнешь, как
под колёсами паровоза или от пули в висок, а повисишь ещё немного, наслаждаясь
прощанием с опостылевшим бытием. Говорят, что при этом ещё и оргазм
испытываешь. Пусть, напоследок не поме -шает....
– Да что же это такое в самом деле! – обойдя всю лабораторию,
взмолился Джон Рид. – Куда подевались все веревки? Удавиться и то нечем!
Придётся отравиться, если другого выбора нет. Александр Александрович, какое
радикальное средство вы мне порекомендуете?
– Ложку мёда, – молвил Богданов, всё это время ходивший за Ридом,
что называется по пятам.
Как-то отреагировать на эти издевательские слова журналист не
успел, потому что учёный треснул его по макушке увесистым никелированным
молотком, применяемым в хирургической практике.
Очнулся Рид всё на том же собачьем матрасике, но на сей раз со
связанными руками. Надо же, и веревка нашлась!
Голова болела, но лишь в том месте, где наливалась солидная шишка.
Всё случившееся помнилось предельно ясно, вот только нельзя было восстановить
прежнее ощущение беспредельной, убийственной тоски.
– Какова была доза? – спросил Рид.
– Два миллиграмма... Может, вас сначала развязать? – участливо
поинтересовался Богданов.
– Нет. Записывайте, пока я ничего не забыл... Употребление двух
миллиграммов препарата вызывает состояние отрешённости, быстро переходящее в
глубокую депрессию, характеризующуюся суицидальными настроениями. Считаю, что
дальнейшее увеличение дозы может привести к необратимым изменениям в психике.
Настаиваю на прекращении опытов.
– Но ведь желаемый результат не достигнут! – горячо возразил
Богданов. – Мы ищем способ превращения вполне заурядного человека в
бесстрашного льва, а не в пьянчужку, тем паче в самоубийцу. Предлагаю довести
дозу до трех... нет, даже до пяти миллиграммов.
– Вы с ума сошли, Александр Александрович! Не иначе как надышались
парами псилоцибе.
– Поверьте моей научной интуиции! – настаивал Богданов. – Я нутром
ощущаю здесь какую-то закономерность. Сначала лишь банальное опьянение. Потом
депрессия. Могу поклясться, что следующим этапом будет душевный подъем,
окрыляющая душу эйфория.
– А вдруг не эйфория, а ещё более глубокая депрессия?
Несовместимая, так сказать, с жизнью... Хорошо вам говорить, наблюдая за моими
выбрыками со стороны. Побыли бы хоть немного в чужой шкуре...
– Порукой тому, что я абсолютно уверен в благополучном исходе
опыта, будет мое участие в нем, – решительно заявил Богданов. – Согласен
составить вам компанию.
– Здравствуйте! Хотите, я вам сейчас стишок прочту. Автора, каюсь,
запамятовал. Кажется, Барков... “Наутро там нашли два трупа. Студента, павшего
ничком, и потаскуху голяком”.
– Не надо ничего бояться! Пока вы пребывали в бесчувственном
состоянии, я убрал все опасные для жизни предметы. Даже ножницы и булавки.
– Вам бы, Александр Александрович, не в лаборатории ядовитыми
газами дышать, а на фронте полки в атаку водить. Умеете вы людей уговаривать.
Не хуже Троцкого, – тяжко вздохнул Рид, наблюдая, как вооруженный пипеткой
Богданов колдует сразу над двумя стаканами.
Чокнувшись смеха ради (хотя какой тут смех – заплакать впору), они
выпили. Грибной экстракт, даже взятый в такой лошадиной дозе, на вкусе воды
никак не отражался. Да и неудивительно – всего пять тысячных процента от
объёма. Можно сказать, исчезающе малая величина, но как за душу берёт!
Пока дьявольское зелье ещё не начало действовать,
предусмотрительный Богданов обошел лабораторию, погасил все горелки, спиртовки
и свечи, а едкие, взрывчатые и ядовитые вещества, включая весь наработанный
запас экстракта псилоцибе, поместил в сейф, ключ от которого вручил дворнику,
строго предупредив, что до завтрашнего дня этот ключ не понадобится. Если же
кто-нибудь, пусть даже и сам Богданов, паче чаяния явится за ключом раньше
срока, гнать всех в шею, ибо то будут вовсе не люди, а принявшие их облик
злокозненные оборотни.
В хлопотах прошло минут десять (за временем они следили
внимательно, желая точно зафиксировать момент начала действия экстракта).
Оставшись не у дел, оба естествоиспытателя просто не знали, куда руки девать.
Верно ведь говорят, что жданки докучливы.
– Чувствуете что-нибудь? – поинтересовался нетерпеливый Богданов.
– Надо бы по нужде отлучиться, – признался Джон Рид.
– По нужде у нас во двор ходят, – сказал Богданов. – Я вас,
пожалуй, провожу. Осточертело в четырех стенах сидеть. Хоть свежим воздухом
подышим.
– И то верно, – согласился Рид.
Шишка на голове уже перестала беспокоить его, прежняя тоска
бесследно рассеялась, а во всем существе, не исключая и душу, ощущался какой-то
подъем, свойственный скорее восторженной юности, чем скептической зрелости. Это
была ещё не эйфория, но что-то весьма похожее.
Пока Богданов запирал дверь лаборатории на амбарный замок, планы
Джона Рида несколько изменились, и он, как истый поборник пролетариата, справил
нужду прямо в подъезде.
Хотя снаружи уже смеркалось, но перспектива улицы виделась
необычайно чётко, вплоть до мельчайших деталей, прежде как бы ускользавших от
взора. То же самое, наверное, испытывал и Богданов, по лицу которого, весьма
усугубляя его природную асимметричность, гуляла блаженная улыбочка.
Они попытались обменяться новыми впечатлениями, но сразу
убедились, что почти не понимают друг друга. Впрочем, это ничуть не
обескуражило смелых экспериментаторов, как не обескуражило бы их сейчас и любое
другое, гораздо более значимое событие, например появление на Невском проспекте
огнедышащего дракона.
Да особой нужды в цветистых фразах и не ощущалось – для общения
вполне достаточно было мимики, жестов, односложных слов.
Таким манером они прошли всю улицу, радостно улыбаясь каждому
встречному и галантно пропуская вперед даже бездомных кошек. Возле церкви,
забор которой состоял из врытых в землю пушечных стволов, соединённых между
собой якорными цепями, спутники щедро одарили нищих, истратив на это
богоугодное дело большую часть своей наличности. Недовольным остался только
увечный солдатик, принявший пятифунтовый билет британского королевского
казначейства за шоколадную обертку.
Затем их внимание привлекли громкая музыка и зазывные крики,
доносившиеся со стороны парка, где среди заброшенных цветочных клумб и
неухоженных шпалер громоздился цирк-шапито, похожий на огромную, изрядно
поношенную тюбетейку.
Весь этот шум производили несколько разряженных и размалёванных
скоморохов. Бряцая медными тарелками и гудя в рожки, они наперебой вопили
козлиными и петушиными голосами:
– Спешите видеть! Последний день чемпионата мира по французской
борьбе! Сегодня на арене только чемпионы своих стран! Незабываемое и
душераздирающее зрелище! Беременных женщин и слабонервных просим воздержаться!
Для солдат и гимназистов скидка! К нам! К нам! К нам!
– Зовут, – сообщил Богданов.
– Зовут, – согласился Джон Рид.
– Пойдём?
– Пойдём, раз зовут.
Пребывая всё в том же безмятежном расположении духа, они сунулись
было в двери цирка, откуда пахло конским потом и опилками, но строгие
привратники в раззолоченных ливреях завернули их в кассу. Вторая попытка
оказалась более удачной, и, проникнув под своды брезентового шатра, Богданов и
Рид уселись в первом ряду, рядом с барьером, на который было очень удобно
класть натруженные долгой' ходьбой ноги. Несмотря на назойливую рекламу,
зрители заполняли цирк едва ли наполовину.
В проходах сновали мальчишки, разносившие квас, пирожки с ливером,
семечки в кульках и штучные папиросы “Тройка” по пятаку за дюжину. Наши
приятели в этом товаре совершенно не нуждались, однако малолетним торговцам
отказать не посмели. Богданов занялся семечками, сплевывая шелуху под кресло, а
Джон Рид принялся жевать пирожок, к которому прежде побрезговал бы даже
прикоснуться.
Грянула музыка, куда более приятная для слуха, чем какофония,
производимая скоморохами снаружи. Снискав жидкие аплодисменты зрителей, на
арену вышел представительный господин, одетый и загримированный под главного
героя оперы “Жизнь за царя” – Ивана Сусанина (недавно оперу в соответствии с
веяниями времени переименовали, и стало полнейшей загадкой, чего ради вздорный
старик водит голодных поляков по костромским лесам).
Голосом, который был слышен не только в любом закоулке цирка, но,
наверное, и на паперти соседней церкви, господин объявил “парад-алле”.
Из-за кулис под звуки марша цепочкой потянулись борцы с хмурыми и
сосредоточенными лицами людей, которым предстоит долгий и утомительный трудовой
день. Изредка улыбались лишь те, кто видел среди зрителей свою зазнобу.
Двойник Ивана Сусанина, носивший громкое звание главного арбитра
мирового чемпионата, называл каждого очередного борца по имени, перечислял все
его спортивные титулы, среди которых имелись и весьма экзотические вроде:
“Самый сильный человек города Стамбула и окрестностей”, а кроме того,
расхваливал физические достоинства претендентов, как действительные, так и
мнимые.
Внешне борцы были самые разные – похожие и на портовых амбалов, и
на приличных господ, и просто на каторжан, – но никто из них не весил меньше
семи пудов, на что специально упирал арбитр.
В первой паре боролись чемпион Абиссинии, якобы выросший среди
обезьян-горилл, и чемпион Швеции, имевший на правом предплечье широкую чёрную
повязку. Когда та после первых же захватов сползла на локоть, взорам
присутствующих открылась татуировка, состоявшая всего из двух слов: “Дави сук”.
Шрифт почему-то был русский.
Зрители, сразу позабывшие замысловатые фамилии борцов, для
удобства стали именовать их Обезьяной и Сукой.
Первые четверть часа противники только топтались на середине
арены, пытаясь захватить друг друга за какую-нибудь часть тела, находящуюся
выше пупа. Предпочтение отдавалось шее и торсу. От взаимных оплеух по спине и
загривку в цирке чуть ли не канонада стояла.
Зрители, ожидавшие чего-то совсем другого, стали подавать
возмущенные реплики:
– Сука не борется!
– Обезьяна спит!
– Пощекочи их, любезный!
Не прерывая схватку, арбитр прикрикнул на борцов, и дело сразу
пошло живее. Первый же захват шведа оказался удачным, и он, ловко опрокинувшись
на спину, перекинул абиссинца через свою грудь. Тот, словно бы заранее готовый
к этому, столь же ловко принял позу, среди гимнастов, борцов и любителей
нетрадиционного секса называемую “мостиком”.
Швед, навалившись сверху, принуждал противника к капитуляции, а
тот только круче выгибал спину. Этот эпизод растянулся ещё минут на пятнадцать,
причем оба борца сопели, как кузнечные меха.
Зрители вновь зашумели:,
– Обезьяна не борется! Подымай их! Сука заснул! Подымай их!
Арбитр снова выразил свое неудовольствие, и борцы вернулись в
стойку. Теперь бросок провел уже сильно посветлевший от пролитого пота
абиссинец, и всё повторилось с точностью до наоборот – швед изгибался дугой, а
абиссинец эту дугу старался разогнуть.
Зрители затосковали. На арену полетели недоеденные пирожки,
огрызки яблок и даже заранее припасённые конские какашки. Помимо профанов,
вроде Богданова и Рида, за чемпионатом наблюдали и настоящие знатоки
французской борьбы. Этим мнилось, что обоим соперникам вместо благородного
спорта следует заняться пастьбой коров, что итог схватки предрешён заранее и
всё, происходящее на арене, есть не честное единоборство, а дешёвый спектакль,
недостойный денег, потраченных на него. Свои претензии они не стеснялись
высказывать вслух:
– Обезьяна, езжай домой, тебе кила мешает!
– Насыпать Суке перца под хвост!
– Эй, дядя, хватит нас дурить!
– Борцы выискались, ети вашу мать!
Такие обвинения задели арбитра за живое. Прервав схватку, он
обратился к публике со следующим предложением:
– Если кто-то сомневается в мастерстве и силе наших чемпионов,
пусть сам выйдет на арену. При любом исходе поединка я презентую смельчаку
тысячу рублей серебром из собственных средств.
Крикуны сразу угомонились. Одно дело – сидя в десяти саженях от
арены, швырять на неё огрызки, и совсем другое – меряться силой с семипудовым
бугаем. Так и калекой остаться недолго. Даже тысяча рублей не пригодится.
Арбитр, очень довольный собой, решил ещё и покуражиться:
– Где же вы, господа? Выходите смелее! Мы вас ждём! – При этом он
имел неосторожность сделать призывный жест в сторону двух приятелей, всё ещё
находившихся под воздействием грибного экстракта.
– Зовут, – сообщил Богданов.
– Зовут, – согласился Джон Рид.
– Пойдём?
– Пойдём, раз зовут.
Богданов оказался порасторопнее и под хохот зрителей первым
выбрался на арену. Вежливое предложение арбитра представиться или хотя бы снять
шляпу он категорически отверг и смело бросился на шведа, оказавшегося
поблизости.
Тот хитроумных захватов производить не стал, а просто наклонился и
ухватил нового противника за лодыжки. Спустя мгновение оставшийся без шляпы
Богданов уже висел вниз головой. Арбитру осталось только зафиксировать чистую
победу чемпиона Швеции.
Подавляющему большинству публики казалось, что комический эпизод,
несколько разрядивший обстановку, на этом и закончился. Большинству, но не
всем. Богданов, продолжавший болтаться в воздухе, выглядел беспомощным только
со стороны. Обладая полной свободой рук и определёнными познаниями в анатомии,
он не преминул воспользоваться этими козырями, а проще говоря, врезал кулаком в
наиболее близкую для себя и весьма уязвимую цель.
Швед выпустил свою жертву и взвыл так, как не взвоет даже самая
голосистая сука, прищемившая хвост. Отдельные крепкие словечки, прорывавшиеся
сквозь этот вой, принадлежали скорее к языку Пушкина и Толстого, а отнюдь не
Стринберга.
Абиссинец, бросившийся на выручку коллеге, был остановлен Джоном
Ридом. Без долгих околичностей тот ударил обезьяньего выкормыша ногой в скулу,
да так, что отлетела подметка даже у добротного американского ботинка. Публика
горячо приветствовала этот весьма нетривиальный по тем временам прием.
Другие борцы в драку не полезли – для них это было то же самое,
что врачу-гинекологу подглядывать в окно женской бани.
Зато крепко досталось арбитру, невольно спровоцировавшему весь
этот скандал. Потеряв кафтан, парик и накладную бороду, он выбежал из цирка на
проспект и засвистел в свисток, которым дворники и филёры подзывают городовых.
И стражи порядка не преминули явиться. А ведь когда надо, их не
дозовёшься!
Рассвет нового дня застал Богданова и Рида в кутузке.
– Можно сказать, что эксперимент в целом удался, – сказал
Богданов, остававшийся ученым в любой обстановке.
– В целом – да, – согласился Рид, осторожно трогая свое разбитое
лицо.
– Каково же будет резюме?
– Резюме? Сейчас... Дайте подумать... Употребление пяти
миллиграммов препарата вызывает состояние эйфории, перемежающееся приступами
немотивированной, агрессии. Было такое?
– Было, – не стал отпираться Богданов.
– Подопытный легко поддаётся внушению...
– Чрезвычайно легко! – подтвердил Богданов, непроизвольно повторяя
удар, которым был повержен чемпион Швеции.
– Его речь становится бессвязной, а поступки нелепыми,
немотивированными, несообразными с нормами морали. – Джон Рид говорил как по
писаному, и не верилось даже, что накануне, проникнув за кулисы, он выпустил из
клеток всех цирковых хищников.
– Хочу добавить, – произнес Богданов. – Вчера, когда вы уже спали,
со мной случилось нечто странное... Я ощутил себя ребенком примерно трёх или
четырёх лет от роду...
– Слава богу, что не внутриутробным плодом. После сильных душевных
потрясений и не такие кошмары бывают.
– Нет, это совсем другой случай... Дело как будто происходило в
нашей усадьбе под Белгородом. Рядом была няня, которую я с тех пор больше не
видел. Хорошо помню, что у меня болел животик и я сильно капризничал. Даже
запустил в няню игрушкой.
– Стало быть, вчерашний борец не первая ваша жертва, – понимающе
кивнул Рид. – Вы питали склонность к насилию ещё с детства.
– Да хватит вам! Короче, ко мне вернулись впечатления,
давным-давно стершиеся в памяти. Причем впечатления на удивление яркие и
детальные.
– Поскольку меня сия участь миновала, дополнение к резюме будет
выглядеть так: у пятидесяти процентов подопытных возникают галлюцинации, в
основе которых лежат забытые воспоминания детства. Вот, пожалуй, и всё.
– Пожалуй... – Богданов встал и напился из деревянной бадьи (Джон
Рид, ночью принявший эту бад
...Поділитися у соцмережах
