Жанр: Электронное издание
nametkin3
...ял знаменитый американский журналист Джон Рид, за
последние годы не пропустивший ни одной вооруженной заварухи и недавно публично
заявивший, что намеревается написать книгу под названием “Десять налетов,
которые потрясли Одессу”. Консультировать маститого автора взялся сам Япончик,
и, похоже, небескорыстно.
До отхода поезда ещё оставалось какое-то время, и пока Япончик
проверял явку своих людей, отобранных не с кандачка, а по совету таких
авторитетных в городе бандитов, как Рувим Каплун и Савка Ломовик, Джон Рид
решил сбегать на Привоз, располагавшийся буквально в двух шагах от вокзала, на
что указывал характерный селёдочно-фруктовый дух, проникавший сюда даже сквозь
ароматы угольной гари и машинной смазки.
Не то чтобы он нуждался в съестных припасах или каких-то дорожных
мелочах вроде игральных карт или штопора, а просто хотел обозреть один из самых
известных на европейском континенте рынков, о чудесах которого был много
наслышан заранее.
Торговля начиналась ещё на дальних подступах к Привозу и носила
характер навязчиво-насильственный, чему в немалой степени способствовало
громадное количество дезертиров, нашедших здесь свой приют и свой источник
существования. Зазывные крики продавцов оглушали свежего человека, как рёв
шторма, но и эта сумятица голосов порождала порой свой девятый вал, свои
незамысловатые перлы:
– Утка, копчёная утка! Всего пять рублей штука! Если бы она могла
за себя сказать, так попросила бы больше!
– Огурцы в рассоле, огурцы в рассоле! Чтоб вы так жили, как эти
огурцы!
– Чеснок, дешёвый чеснок! Папа Римский имел бы большое счастье
понюхать этот чеснок!
– Голуби, чистопородные голуби! Незаменимы в диетическом супчике,
а если надо, слетают в Китай и обратно!
На слегка ошарашенного Джона Рида налетела распаренная баба,
размахивавшая, словно флагом, огромными полосатыми подштаниками.
– Мужчина, исподники, как на вас пошитые! – Она попыталась
примерить свой товар прямо поверх костюма клиента. – В точности по фигуре!
Берите, сильно не пожалеете!
Бабу оттеснил в сторону одноногий моряк, торговавший заплесневелым
трубочным табаком, который, по его словам, был добыт водолазами из трюма
английского корабля “Чёрный принц”, во время Крымской кампании затонувшего у
Балаклавы вместе со всей войсковой казной. К табаку прилагалась нарисованная от
руки карта местонахождения легендарных сокровищ.
Джон Рид от такого счастья деликатно отказался, но заманчивые
предложения следовали одно за другим – патентованные пилюли против полового
бессилия, коллекционные вина из подвалов святейшего князя Воронцова,
французские подмышники, российские ордена, турецкий кофе, венецианское стекло
(на диво мутное), античные монеты в большом ассортименте, медный почтовый рожок
середины прошлого века, подзорная труба, переделанная в микроскоп (“Кого сейчас
тянет к звездам? – печально молвил продавец. – Зато все интересуются
зловредными бациллами”.), сильно расстроенная тальянка, нательный крест с
животворящими мощами святителя Николая Тмутараканского, обувные стельки,
излечивающие мозоли и подагру, винтовочный обрез, валенки с коньками (это в
августе-то месяце!), револьвер “бульдог” с единственным (“Но верным!”) патроном
в барабане, медвежья желчь, с виду похожая на обыкновенный дёготь, пара
кастетов (комплект для обеих рук), ножные кандалы, якобы снятые с самого
Котовского, номерная бляха последнего одесского городового и прочая, и прочая,
и прочая...
Несмотря на то что предприимчивые торгаши устроили на залётного
иностранца настоящую охоту, он пробился-таки в глубь рынка и приступил к
осмотру его сомнительных достопримечательностей, как движимых, так и
недвижимых. К числу первых, например, относились такие ветераны Привоза, как
тетя Песя Лапидус, не отходя от прилавка родившая, а главное, воспитавшая
семерых сыновей, впоследствии ставших украшением банды Япончика, или отставной
солдат Овсей Зуб, изрубленный под Мукденом самурайским мечом до такой степени,
что сейчас деньги за свой грошовый товар он принимал пальцами босой левой ноги.
Очень скоро выяснилось, что купить здесь можно практически все,
включая недавно побелённую будку таможенного поста, единственную на всю округу
водонапорную башню, юных персидских невольниц, за которых выдавали бесстыжих
бессарабских цыганок, и любую из маячивших на рейде роскошных яхт.
Впрочем, удивило Джона Рида не это, а колоссальная разница в ценах
на один и тот же товар, продаваемый в разных концах рынка. Так, например, фунт
осетровой икры, за который возле входа просили десятку, в дальнем конце Привоза
тянул всего на трояк, а стоимость кавунов, баклажанов и яблок на дистанции в
пятьсот шагов падала раз в пять.
Сей феномен Джону Риду запросто объяснила одна веселая деваха,
торговавшая вразвес россыпными спичками.
– Ты на воротах вещь купил и домой довольный пошёл, а если в конец
базара за дешёвкой сунешься, можешь и без кошелька остаться. На риск у нас
скидка.
Глядя на все это великолепие, как-то не верилось, что крупнейшие
города России, в том числе и обе столицы, объяты голодом. Здесь даже позволяли
отведать предлагаемый товар – колбасу, вино, сыр, фрукты, – правда, не всем
подряд, а только солидным на вид клиентам.
Дабы не возвращаться в вагон совсем уж с пустыми руками, Джон Рид
приобрел бутылку “настоящего” ямайского рома, имевшую на горлышке ещё и висячую
сургучную печать, круг тминной колбасы и томик апокрифических мемуаров великого
инквизитора Томаса Торквемады, изданный в Харькове на украинском языке.
Рискуя растерять сии сокровища (попробуй унеси три довольно
увесистые вещи в двух руках!), он прибыл на вокзал за десять минут до
отправления поезда. По перрону в сопровождении многочисленной свиты уже
расхаживал бывший одесский градоначальник, нынче состоящий в должности
комиссара Временного правительства, и, кислыми улыбочками отвечая на
приветствия бандитов, довольно внятно бормотал себе под нос:
– А щоб вам туды не доихать и назад не вернуться...
Япончик, покуривая в открытое окно вагона, сдержанно сказал:
– Мистер Рид, я могу задержать поезд и на сутки, но зачем начинать
наш вояж с такой дурной приметы. Всем было строго приказано: за четверть часа
до отъезда лежать на полках зубами к стенке.
– Простите, немного запоздал, – извиняющимся тоном молвил Джон
Рид. – Хотелось напоследок ещё раз подышать воздухом этого благословенного
города.
– Дышать воздухом ездят в Аркадию, а здесь дышать можно только
фекалиями.
Едва Джон Рид успел разместиться в купе, как Япончик стал
придирчиво рассматривать его покупки.
Со словами: “Эту набитую дерьмом собачью кишку даже нищие есть не
будут!” – он выбросил колбасу на перрон, едва не угодив во фланирующего вдоль
состава градоначальника, а откупоренное вино, понюхав, отставил в сторону.
– Беги на Привоз, позови сюда Шуру Рудя, – велел он через окно
мальчишке-беспризорнику. – Шоб он через пару минут был здесь.
Пока мальчишка исполнял приказание, Япончик небрежно полистал
книжку, посредством которой Джон Рид намеревался скрасить дорожную скуку.
– Знаю я этого Торквемаду, – сказал он, поморщившись. – Раньше он
в Харьковском уголовном суде письмоводителем служил. За всех сочиняет. И за
царицу Клеопатру, и за хана Мамая, и за самого Гришку Распутина. Лишь бы
платили.
– У сочинителей горький хлеб, – вздохнул Джон Рид. – Знаю по себе.
Снаружи в окно деликатно постучали. Это спешно явился тот самый
виноторговец, у которого была приобретена злополучная бутылка.
– Миша, – сказал он, – ты хочешь перед отъездом побалакать со мной
за жизнь?
– Нет, Шура, – ответил Япончик. – Я хочу сказать, что ты меня
просто удивляешь. С каких это пор бураковая самогонка пополам с денатуратом
стала называться в Одессе ямайским ромом? Это же курам на смех.
– Миша, но ты обрати внимание на бутылку, – стал оправдываться
Рудь. – Могу забожиться, что она приплыла сюда с самой Ямайки. Редкой красоты
бутылка.
– Шура, вино не девка. В нем важно внутреннее содержание, а не
оболочка, – вполне резонно заметил Япончик. – А потому забирай своё майно и пей
его прямо у меня на глазах. И если в бутылке останется хотя бы одна капля,
твоей дальнейшей жизни не позавидуют даже те погорельцы, которые изображены на
картине “Последний день Помпеи”. Ты ведь меня хорошо знаешь.
– Да, Миша, я тебя хорошо знаю, – согласился Шура Рудь. – Ох,
вылезет мне это знакомство боком... А на перехват ничего не позволишь?
– Пей так. Настоящий ром не закусывают.
– Как хорошо, что моя любимая мама не дожила до этого момента...
Хотя Рудю полагалось быть крупным специалистом не только по
изготовлению и сбыту, но и по употреблению спиртного, очень скоро на глаза
несчастного виноторговца навернулись слезы. Тем не менее он высосал бутылку до
конца и в подтверждение своей лояльности даже перевернул её горлышком вниз.
– Молодец, тут нет второго слова, – похвалил его Япончик.
– Какие могут быть споры между порядочными людьми. – Рудь утробно
рыгнул. – Извольте получить денежки обратно...
– Денежки отнесешь в церковь, – распорядился Япончик. – Поставишь
на них свечку за здравие раба божьего Александра.
– Миша, я не имею никакого отношения к православной церкви. Ты же
знаешь, что мое место в синагоге.
– Глупый, эта свечка не про тебя, а про Сашу Керенского. Меня
что-то очень беспокоит его здоровье. Не приведи господь, если, пока мы будем в
дороге, он умрет или заболеет. С кем тогда иметь дела в столице? А ведь в
Зимнем дворце, говорит, такие сквозняки...
Дежурный по вокзалу уже прозвонил в колокол отправление, когда на
перроне вновь появился расторопный беспризорник.
– Вот возьмите! Пиня Кисель передал. – Мальчишка бросил в окно
серебряные карманные часы. – Они очень извиняются.
– Мои! – удивился Джон Рид. – Вот так случай... Передайте Пине от
меня спасибо.
– Спасибо Пине передавать не надо. – Япончик оттеснил Джона Рида
от окна. – Скажи ему, что, вернувшись в Одессу, я устрою на Привозе большой
жидовский переполох.
– Веселый город, – сказал Япончик, когда Одесса скрылась за
горизонтом и вдоль путей потянулась плоская, выжженная солнцем степь. – Веселые
люди. Вокзальный телеграфист шепнул мне по дружбе, что городские власти отбили
в столицу спешную депешу по нашему поводу. Вы думаете, что они просят встретить
нас цветами и оркестром? Болячка им в бок, они просят поголовно арестовать всех
пассажиров этого поезда и под конвоем отправить в самую надежную тюрьму. Можно
подумать, что на свете есть такая тюрьма, откуда Миша Япончик не сбежит в
первый же банный день!
– Я предусмотрел такое развитие событий, – сказал Джон Рид. – Если
что-то петроградским фараонам и достанется, так это пустой поезд.
– Приятно иметь дело с умным человеком. Мне ваша Америка почему-то
представляется как одна большая веселая Одесса.
– Примерно так оно и есть. За исключением того, что в Америке нет
Потёмкинской лестницы и Дюка Ришелье. Зато много негров, китайцев и индейцев.
– А они нам надо? В Одессе всякого сброда и так предостаточно. Вы
думаете, что кто-то станет плакать по Мише Япончику? Сильно ошибаетесь.
Желающих занять его место – это просто удавиться! Завтра же случится налет на
такие приличные заведения, которые мои хлопцы всегда обходили боком. А одесситы
потом скажут, что виноват я.
– Ничего, вам надо немного развеяться. Сменить обстановку.
Перейти, так сказать, с провинциальной сцены на столичные подмостки.
– Это мы запросто. Такой спектакль питерским буржуям устроим, что
и Марксу не снилось даже в самом страшном сне. После нашей революции месье
Робеспьер перевернется в своём гробу от зависти.
– Ваша эрудиция меня обнадеживает. – Джон Рид, у которого от
дыхания раскаленной степи начались головные боли, отодвинулся в глубь купе. –
Ведь в Петрограде из короля налетчиков Миши Япончика вам предстоит превратиться
в видного большевистского деятеля Якова Свердлова.
– Чего ради? Вы думаете, меня так больше зауважают?
– Просто это часть плана, подчиняться которому вы обещали. Вполне
вероятно, что в самое ближайшее время вам доведётся занять один из центральных
постов в революционном правительстве. Согласитесь, что человек с преступным
прошлым может вызвать много нареканий со стороны недоброжелателей. Тут уж,
хочешь не хочешь, а надо соответствовать. Придётся слегка изменить манеры.
Научиться носить пенсне и шейный платок. Сменить пиджачок на кожанку, а
штиблеты на краги. Притоны и малины это одно, а партийные заседания и
политические дискуссии совсем другое.
– За меня можете не беспокоиться. – Япончик показал большой палец.
– А то я не терся среди образованных людей? У меня в приятелях ходили и
анархисты, и бундовцы, и монархисты, и даже один профессор римского права. Вот
кто мог сказать за жизнь. Ломовые извозчики из Слободки, слушая его, плакали
навзрыд. А в Слободке жизнь далеко не сахар... Ксивы подходящие вы мне уже
нарисовали?
– Вот, пожалуйста. – Джон Рид извлек из саквояжа тоненькую пачку
документов, перевязанную тесемкой. – Всё тут: паспорт, свидетельство об
окончании пяти классов гимназии, освобождение от воинской службы по состоянию
здоровья, справка от полицейского пристава о частичном отбытии срока наказания,
перечень некоторых фактов биографии, которые вам надлежит запомнить.
– Что он вообще за гусь, этот ваш Яков... – Япончик заглянул в
паспорт, – Михайлович?
– Да так, ничего особенного. Враг существующих порядков, каких
тысячи. Происходит из выкрестов. Отец гравёр. Родился и вырос в Нижнем.
Занимался агитацией среди рабочих и студентов. Сидел. Однажды шлепнул агента
охранки, но следствие это не доказало. За границу не выезжал. В тринадцатом
году сослан в Туруханский край. Там слегка повредился умом. В самом начале
марта покинул село Селиваниху и по льду Енисея отправился за две тысячи верст в
Красноярск. Дальнейшая его судьба неизвестна.
– Клички имел?
– “Малыш”, “Андрей”... Там всё написано.
– Его подельники подмену не раскроют?
– То-то и оно, что таковых почти не осталось. Да и беды здесь
особой нет. Сейчас у революционеров всё перепуталось, и не только у
большевиков. У каждого по пять-шесть фамилий. В Питере есть только один
человек, который хорошо знал Свердлова. Это Иосиф Сталин, он же Джугашвили.
Будете работать вместе. Я вас сведу.
– Чтобы Миша Япончик промышлял на пару с каким-то кавказским
козлом, с каким-то Мудашви-ли! – возмутился король налётчиков. – Что я, с
забора упал! Да на меня после такого позора плюнет любой одесский прохожий и
будет прав!
– Ничего не поделаешь. Придётся потерпеть. Сталин имеет авторитет
среди большевиков, находится в курсе всех внутрипартийных интриг, а главное, в
свое время тоже занимался налетами. Не один банк завалил.
– Ну если он идейный громила, тогда совсем другие пироги, –
несколько успокоился Япончик. – Эх, был я сам себе хозяин, а теперь должен
кланяться всем направо и налево.
– Питер не Одесса. Его за одну ночь на испуг не возьмешь. Но,
учитывая ваши способности, я уверен, что всё образуется. Скучать, по крайней
мере, не будете. Ваши люди получат карт-бланш на запугивание столичной
буржуазии. Сначала этот номер может и не проскочить, но после пяти-шести
серьёзных налетов дела пойдут столь же гладко, как и в Одессе. Властям не до
вас. Старая полиция разгромлена, а новая милиция ещё не оперилась. Им хотя бы с
политическими справиться. Главный ваш бенефис, конечно, случится во время
переворота. Берите дворцы, арсеналы, банки, склады. Другой вопрос, стоит ли их
громить, если вы уже стали полновластными хозяевами этого добра.
– Мы, а не народ? – уточнил Япончик.
– Вы и кучка подобных вам счастливчиков. Но уж точно не народ.
– Если я что-то понимаю в политике, так ваш Маркс думал
по-другому.
– Когда дело дойдет до дележки, кто же у Маркса будет спрашивать.
Он свою жизнь красиво прожил.
– Большую игру вы затеяли, мистер Рид. Очень большую. Да вот
только своих козырей до сих пор не открываете. Не пойму я что-то, где тут ваш
интерес?
– Поверьте, Яков Михайлович, уж позвольте мне теперь вас так
называть, что мои козыри откроются значительно позднее. Уже не при вашей жизни.
– Хитро заворачиваете, ох хитро... Таких проходимцев, как вы, даже
в Одессе надо поискать. Одно слово – Америка...
Германский фронт ещё с пятнадцатого года прочно обосновался в
Белоруссии, и цивильные поезда между Чёрным и Балтийским морями ходили теперь
через Первопрестольную, давая изрядный крюк. Однако, используя одному только
ему известные связи, Джон Рид добился того, чтобы их состав пустили по старому
маршруту через Могилёв и Витебск, то есть практически через прифронтовую
полосу. Это должно было не только сильно сократить время в пути, но и сбить с
толку ищеек Временного правительства, буде те пожелают перехватить бандитскую
“экскурсию” где-то на полдороге.
Впрочем, первому не суждено было сбыться – беспризорный поезд
придерживали чуть ли не на каждой станции, пропуская вперед то воинские
эшелоны, то санитарные составы, то бронелетучки. Не помогали ни просьбы, ни
грозьбы, ни попытки сунуть “барашка в бумажке”. Мздоимство, буквально
разъедавшее тыловые учреждения, в зоне военных действий как-то не прижилось.
Отпетые одесские урки, памятуя категорический приказ Япончика
вагоны без крайней нужды не покидать и вообще вести себя смирно, как “кочет в
супе”, отсыпались в предчувствии грядущих беспокойных ночей, играли по
маленькой в “стос” и “секу”, травили незамысловатые байки и трижды в сутки
организованно посещали вагон-ресторан, где по примеру всей воюющей России царил
строгий сухой закон.
Слегка оттянуться довелось только в Витебске, и то, правда, по
прямому указанию Япончика. За полдня вынужденной стоянки (немецкий аэроплан
сбросил бомбу, угодившую точнёхонько во входную стрелку) хлопцы в канотье
распотрошили дюжину вещевых лавок и устроили шмон на рынке, отличавшемся от
Привоза в той же мере, в какой мелкая и болотистая Западная Двина отличается от
могучего Чёрного моря.
Делалось это не в целях наживы или пустого молодечества, а
исключительно ради того, чтобы сменить крикливые одежки, приличествующие ну
разве только портовому городу, на скромное деловое платье, позволяющее легко
затеряться в серой петербургской толпе.
Ослушников, покусившихся на местный самогон или на какие-то не
соответствующие нуждам момента предметы вроде кошельков, бумажников, часов и
золотых цепочек, Япончик лично бил по морде своим кулаком, увесистым, как
трехфунтовая гиря.
Вот так, поневоле следуя марксистскому принципу “шаг вперёд, два
шага назад”, сутками выстаивая в открытом поле, занимаясь самозаготовкой дров
для паровозной топки, дважды попадая под шальной обстрел и постоянно отбиваясь
от поползновения дезертирско-спекулянтских толп, одесситы кое-как добрались до
узловой станции Дно, с которой у Джона Рида были связаны какие-то особые планы.
Поезд сразу загнали на запасной путь, а в сумерках напротив него
остановился санитарный состав. Окошки столыпинских вагонов были замазаны
известкой, а сами вагоны, кроме обычного знака Красного Креста, имели ещё и
другой, понятный только для посвящённых. В международном своде сигналов
бедствия он обозначал присутствие в транспорте инфекционных больных.
Едва только люди Япончика спешно перегрузились в новый состав, как
на его площадках встали суровые часовые с винтовками. Отсюда и до самого
Варшавского вокзала гости столицы проследовали уже без всяких приключений.
Вселяясь в конспиративную квартиру, расположенную в двух шагах от
особняка легкомысленной плясуньи Кшесинской, ещё в апреле месяце
реквизированного большевиками, Миша Япончик философски произнес:
– Я всё-таки удивляюсь на ваших буржуев. Как это жить, не имея
никакого чутья! Я бы на их месте давно забился в тёмный угол и дрожал мелкой
дрожью... А вообще город мне понравился. На каждом углу по медному всаднику или
в крайнем случае по медному пешеходу. Куда там нашему малахольному Дюку...
Хотя Рид был всегда на редкость выдержан (а чего зря суетиться,
когда впереди у тебя целая вечность), но долгое ожидание в этом клоповнике,
являвшем все признаки человеческого неблагополучия, причем ожидание
издевательское, надуманное, не вызванное никакими особыми обстоятельствами,
понемногу стало раздражать и его.
Человек, ради встречи, с которым он заявился сюда, находился
совсем рядом, за дощатой перегородкой, оклеенной замызганными обоями, давно
превратившимися в лохмотья. Рид отчетливо слышал, как он осторожно расхаживает
там, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами, как подходит к дверям,
разделяющим две комнаты, и через щёлку пристально рассматривает его, а потом
опять отходит прочь, словно переборчивая невеста, так и не решившая, нравится
ей жених или нет.
Когда происходящее окончательно надоело Риду, он громко откашлялся
и затопал ногами, делая вид, что собирается уходить. Этот простенький приём
сработал безотказно – дверь отворилась, и к нему вошел мужчина средних лет,
ничем особенным, кроме своей неявно выраженной кавказской внешности, не
примечательный.
Лишь люди, подобные Риду, знавшие, сколько преступлений предстоит
совершить этому невзрачному, рябоватому человеку в дальнейшем, могли при его
появлении испытывать какие-либо сильные чувства, чаще всего дающие о себе знать
холодком, пробегающим по спине, или учащенным сердцебиением. Впрочем, сам Рид,
благодаря бесконечной цепи перерождений лично знавший немало кровопийц и
маньяков, оставался сейчас спокойным, как удав.
Нормальным людям в такой ситуации полагалось здороваться, и он,
нисколько не чинясь, поздоровался первым.
Джугашвили (Сталиным его пока ещё почти никто не называл, а только
– Кобой или, хуже того, Чижиковым), категорию нормальных людей покинувший уже
довольно давно, здороваться не стал, а лишь буркнул что-то маловразумительное
да зыркнул на гостя глазами неопределенного цвета (одни находили их жёлтыми,
другие – рыжими, третьи – карими) и столь же неопределённого, но во всяком
случае недружелюбного, выражения.
– Вы якобы имеете ко мне поручение от Ленина? – Джугашвили
выговаривал слова медленно и с расстановкой.
– Совершенно верно, – ответил Рид. – Но об этом несколько позже...
Еле отыскал вас. Далеко забрались.
– Подальше спрячешься, целее будешь, – усмехнулся в усы
Джугашвили. – Так, кажется, говорят в русском народе.
– Немного не так. Но сие не важно... Сразу хочу сказать, что вы
прячетесь, в общем-то, зря. Временное правительство не имеет к вам особых
претензий. Насколько мне известно, речь о вашем аресте даже не шла.
– Насколько ему известно! – фыркнул Джугашвили. – А кто вы,
собственно говоря, такой?
– Я американский журналист, сочувствующий большевикам, и, между
прочим, вы меня прекрасно знаете.
– Я знаю, что вы американский журналист. Но откуда американскому
журналисту могут быть известны планы министра юстиции Временного правительства?
Вы что, вхожи в его кабинет? Имеете общую любовницу? Играете с ним по
воскресеньям в крикет? Что вы за птица?
– Несмотря на все свои промахи и шатания, Временное правительство
старается придерживаться общепринятых в Европе демократических принципов.
Список большевиков, подлежащих аресту, был опубликован в газетах. – Рид заранее
знал, что, ведя переговоры с этим человеком, нужно научиться пропускать мимо
ушей оскорбления, идущие вовсе не от ситуации, а от свойств его первобытной
натуры.
– И вы верите газетам? – опять усмехнулся Джугашвили. – Тогда вам
нечего соваться в политическую борьбу.
“Где уж мне против вас, Иосиф Виссарионович! Недоверие – ваша
патологическая черта”, – хотел было сказать Рид, но вовремя сдержался и
произнес совсем другое:
– Сейчас вы наиболее авторитетный член большевистской партии,
остающийся на легальном положении. Троцкий арестован, Ленин в глубоком
подполье, Бухарин и Каменев, по сути, ведут ликвидаторский курс. Кому, как не
вам, возглавить дальнейшую подготовку социалистической революции. В первую
очередь это касается выпуска рабочих газет, повсеместной агитации и
восстановления Красной гвардии.
– Какая социалистическая революция? – Джугашвили скривился так,
словно раскусил клопа, орды которых в ожидании ночного пиршества уже шебаршили
за обоями. – Социалистическая революция в июле закончилась крахом! Партия
поддалась на уговоры некоторых безответственных авантюристов и, вместо того
чтобы исподволь накапливать силы, ввязалась в открытую борьбу. Моська оскалила
зубы на слона, вот
...Поділитися у соцмережах
