Жанр: Электронное издание
nametkin3
...тупничества? – Радищев повел на него стеклянным взором. – От
кого? От праведного гнева братьев наших, ведомых ангелами возмездия? Не о
сопротивлении должны мы думать, а, напротив, о смирении. Я первым лягу при
дороге, поставив подле себя плаху с топором, и пусть любой прохожий лишит меня
жизни! Пусть жилища наши подвергнутся разграблению! Пусть жёны и дщери станут
добычей насильников! Пусть на месте этого богом проклятого города останется
пепелище! Пусть плуг победителя проведет борозду по Марсовому полю! Пусть
вылетит в трубу весь присный мир, лишь бы сии бедствия оказались достойной
платой за грядущее примирение всех граждан родного отечества!
Продолжая стенать подобным образом, Радищев повернулся и, не
попрощавшись, покинул павильон.
– Юродивый! – бросил ему в спину Новиков. – Олух припадочный!
– Я бы сказал иначе, – мягко возразил Барков. – Несчастный
человек. Тронулся умом по причине обостренного сердоболия.
– Помолчал бы лучше! – Новиков глянул на него зверем, правда, не
львом, а скорее шавкой. – Не будь ты защищён статусом посла, так болтался бы
сейчас на ближайшей осине, благо их тут предостаточно.
– Понимаю твои чувства, Николай Иванович. И в чём-то даже
разделяю. Но и тебе придётся понять меня, – произнес Барков с нажимом, а затем
добавил фразу, для постороннего уха совершенно бессмысленную: – Труп истлел.
– Чей труп? – переспросил Новиков деревянным голосом.
– Сына вдовы.
– Тем не менее храм будет возведён, – молвил Новиков, а затем еле
слышно прошептал: – Ни слова больше, нас могут подслушивать.
Барков в ответ понимающе кивнул и пальцем написал на запотевшем
оконном стекле целый ряд значков – квадратов, углов, стрел, крестов.
Это была масонская тайнопись, известная лишь немногим избранным, а
прозвучавшие чуть раньше загадочные слова об истлевшек трупе, сыне вдовы и
каком-то храме являлись древним паролем, которым разрешалось пользоваться
только членам ложи, имевшим степень посвящения от Магистра и выше.
Новиков вошел в комнату, отведенную для Баркова, ровно в полночь,
как того и требовало оставленное на стекле послание.
Таиться друг от друга теперь не имело никакого смысла – опытные
масоны распознавали своих братьев столь же безошибочно, как урка урку или рыбак
рыбака, – но ради порядка полагалось обменяться соответствующими приветствиями.
– Иахин, – сказал Барков (так назывался правый столб в притворе
Иерусалимского храма).
– Воаз, – ответил Новиков (так, ясное дело, назывался левый
столб).
– Слава Великому архитектору! – это уже было произнесено хором.
Затем речь пошла по существу. Первым делом Барков представился:
– В иерархии Великой Шотландской ложи я имею универсальную степень
Рыцаря Кадоша, которому дозволено созерцать Гностического Змея и попирать
колонны храма, ибо я несу храм в самом себе. Ты должен понимать, что столь
высокое положение в братстве заставляет меня жить и действовать под покровом
глубокой тайны. Я вынужден был открыться тебе только в силу чрезвычайных
обстоятельств. Несколько лет назад я вошел в доверие к самозванцу, присвоившему
себе имя нашего покойного брата Петра Третьего. Все последующее время я только
наблюдал и делал выводы, как того требует устав Шотландской ложи. Скажу прямо,
действия пугачёвцев произвели на меня удручающее впечатление. Исходя из
принципов нашего братства, я признаю равенство всех сословий, но не могу
потворствовать демону насилия и разрушения, по трагическому стечению
обстоятельств вырвавшемуся на волю. Я согласился стать посланником самозванца с
единственной целью – побудить петербургское правительство к сопротивлению. Не
стану скрывать, я подменил грамоту, составленную Пугачёвым. Там был мёд лжи, а
я дал вам отведать горечь правды. Самозванец только заигрывает с вами. Власть,
давшуюся ему столь дорогой ценой, он никому не уступит. Дикого зверя не
остановить увещеваниями, а тем более смирением. Его нужно встречать в штыки...
Отправляясь сюда, я надеялся, что человек, принявший на себя ответственность за
судьбу России, обладает качествами, достойными этой роли. Увы, меня ждало
разочарование. Вместо политика, способного и на твердость, и на изворотливость,
я встретил законченного неврастеника, поверившего в лукавую сказочку о
справедливой народной войне... Место Радищева не у руля государства, а на
паперти, среди блаженных. Теперь вся надежда на тебя, брат Магистр. Ты должен
организовать отпор разбойникам, которые не сегодня-завтра объявятся на
подступах к Петербургу. Какими средствами ты это достигнешь – уже не моё дело.
Но некоторые советы я тебе всё же обязан дать. Пугачёв уверен в легкой победе,
и это должно сыграть вам на руку. Сделайте вид, что готовы к капитуляции, а
потом нанесите внезапный удар. У мятежников почти нет пехоты и мало артиллерии,
а казачья и башкирская кавалерия не имеет понятия о тактике современного боя.
Встречайте их полевыми укреплениями, рвами, рогатками, волчьими ямами,
картечью. Верните в строй опытных офицеров старой армии. Заставьте обывателей
копать окопы. Спустите по Волхову плашкоуты с пушками. Призовите, в конце
концов, на помощь шведов. Посулите им за это какой-нибудь кусок территории,
хотя бы ту же самую Эстляндию. Впоследствии заберете обратно... Впрочем, не мне
тебя учить, старого вояку. Где пришлось служить?
– В Семеновском полку, – доложил Новиков.
– Это хорошо. Старые связи пригодятся... Ну, благословляю тебя!
Помни, что в твоих руках находится спасение отчизны. Действуй решительно, а
если надо, то и жестоко. Потом тебя оправдают – если не история, так историки.
– Брат Рыцарь, оставаясь верховным главнокомандующим, Радищев не
позволит выполнить даже малую часть твоих указаний.
– Тогда Радищева придётся убрать. Ничего не поделаешь – таковы
суровые законы большой политики. У него много сторонников?
– Достаточно.
– Все они должны разделить участь вождя. Если дело организовать
толково, одной ночи хватит с лихвой.
– Но это будет поистине Варфоломеевская ночь. – Новиков передернул
плечами, словно у него вдруг зачесалось между лопатками.
– Не надо пошлых аналогий. Лучше придумать что-то своё,
свеженькое... например, Ночь Длинных Ножей. И поторопись, железный Тадеуш не
дремлет. Знаю я таких, как он...
– Тадеушем займемся в первую очередь. Слава богу, он успел нажить
себе немало врагов... – похоже было, что голова Новикова уже работает в нужном
направлении.
– У меня к тебе будет одна небольшая просьба, брат Магистр.
– Я ни в чем не могу отказать тебе, брат Рыцарь.
– Устрой мне свидание с императрицей.
– Это невозможно... – начал было Новиков, но тут же спохватился. –
Когда?
– Да хоть сейчас. Зачем терять драгоценное время? Надеюсь, она не
в Соловках?
– Нет, но добраться туда всё равно будет нелегко.
– Никакие трудности не страшны мне, брат Магистр.
– Тогда через час спускайся в парк. Там тебя будет ожидать
преданный мне человек. Можешь во всем полагаться на него, брат Рыцарь.
– С этой минуты я для тебя вновь Иван Барков, срамослов и
выпивоха, по недомыслию связавшийся с бунтовщиками. Договорились?
– Да, – не очень уверенно кивнул Новиков, до этого взиравший на
Баркова с собачьей преданноетью.
– Не знаю, как ты обойдешься с Радищевым, но при случае передай
ему пару куплетов моего сочинения.
Когда злосчастная судьба
Тебя оставит с носом,
Не надо слезы проливать,
Не стоит срать поносом.
Забудь про слабости свои,
Сдержи стенания в груди.
Беду встречай лицом к лицу
И взгляд не отводи.
– Узнаю Ивана Баркова! – с облегчением вздохнул Новиков. – Жив
курилка...
За последние годы Баркову случалось бывать В разных передрягах, но
всё как-то больше на суше, а тут вот сподобилось на пару с флегматичным
чухонцем плыть по морю на утлом ялике – да ещё глухой ночью, в зазимки, при
изрядном волнении.
– А как быть, если вдруг перевернемся? – поинтересовался Барков,
уже насквозь промокший от брызг, буквально захлестывавших ялик. – Нигде ни
огонька. Даже неизвестно, в какую сторону плыть.
– Плыть никуда не надо, – спокойно ответил гребец. – Надо скорей
идти на дно. Зачем зря мучиться?
– Спасибо за совет... Скажи, а как ты сам дорогу в море находишь?
Без звёзд, без компаса, без маяков...
– А как кошка находит дорогу домой?
– То кошка...
– Я рыбак в десятом поколении. Надо будет, в Швецию тебя доставлю.
– На вёслах?
– Зачем на вёслах... Минуем Котлин, я парус поставлю. Ветер ловить
будем.
– Нет, в Швецию мне пока не надо. Очередная волна перекатилась
через ялик, и гребец, фыркнув, как морж, попросил:
– Бери ковш, вычерпывай воду. Если, конечно, жить хочешь.
– Не сказать, что очень сильно хочу. Да дела неотложные подоспели.
Надо как-то с ними расплеваться... – Барков пошарил по днищу ялика, где всё,
что попадалось под руку, было холодное, осклизлое, рождавшее неприятные
ассоциации с подводным царством, русалками, водяными и утопленниками.
Ковш в конце концов нашелся, но такой мелкий, что собаку не
напоишь.
– Ты часом петь не умеешь? – спросил Барков, вспомнив почему-то
былину о первом русском мореходе, безо всякого ущерба для себя частенько
посещавшем дно морское.
– Петь в море – плохая привычка. Горло можно простудить.
– Жалко... А вот когда Садко по морю-окияну плавал, так завсегда
пел и на гуслях себе подыгрывал. Чем нередко и спасался от всякой нечисти.
– Про Садко я слышал. Давным-давно он сюда из Новгорода
наведывался. Обирал всех подряд. Совести не имел. Зато рассказывать небылицы
был горазд. Старики наши до сих пор говорят: “Врет, как Садко”.
– Интересно... А про Добрыню ваши старики ничего не говорят? Он
ведь тоже из Новгорода. Рядышком с вами жил.
– Хорошего не говорят. А брань зачем слушать... Когда назад
вернешься, попроси старух спеть тебе про злодея Едрыню Никахайнена, всячески
мешавшего богам поддерживать в мире порядок и равновесие. Это и есть ваш
Добрыня.
– Не ожидал даже, – огорчился Барков. – Впрочем, вы, чухонцы, всё
извращаете. Зачем нашу речку Обжору переименовали в Ижору. А Невагу65 в Неву?
Вот подожди, скоро отобьём у шведов всю Финляндию, так и с географией
разберемся.
– Зря, – возразил гребец. – Пусть хоть какая-то память о пропавших
народах останется. Где она чудь? Нету. А Чудское озеро есть.
Ялик взлетел на гребень особо крутой волны, наверное, дошедшей
сюда аж от берегов Готланда, и где-то далеко впереди мелькнула тусклая искорка
– клотиковый фонарь военного бота “Дедал”, на котором содержалась под стражей
свергнутая императрица.
– А ведь матушка Екатерина малейшей качки терпеть не могла, –
посочувствовал Барков. – Её даже в тарантасе на английских рессорах тошнило.
– Кушала много, потому и тошнило, – буркнул гребец. – Теперь
кушает мало, и тошнить её перестало...
Когда до бота осталось всего ничего, от силы пара кабельтовых,
гребец передал весла Баркову, а сам взялся за сигнальный фонарь. Чужаков к
плавучей тюрьме если и подпускали, то лишь для того, чтобы в упор расстрелять
из пушки.
Вскоре ялик благополучно пришвартовался к борту бота, который то
возносился вверх, то проваливался почти до одного уровня с яликом. С палубы
бросили верёвочный трап и несколько солёных словечек.
Когда проверка полномочий гостя завершилась, на что хватило
простого обмена паролями, Барков спросил у вахтенного помощника:
– Небось почивает ваша узница?
– Никак нет, – ответил мичман, закутанный в непромокаемый плащ. –
Недавно наши матросы для неё плясали и на ложках били. А сейчас она пунша себе
потребовала.
– Не обижаете, значит...
– Не смеем. Какая ни есть, а помазанница божья.
С мостка зло молвил рулевой:
– Хоть и помазанница, а всё одно баба. Не видать нам через неё ни
удачи, ни родного берега, ни малых детушек.
Как отметил про себя Барков, старательно высматривающий в темноте
наиболее удобные пути для абордажной атаки, в его словах был несомненный резон.
– Спускайтесь к ней сами, – сказал мичман. – Только сначала
постучитесь. А то матушка сильно швыряется, если не в духе.
– Чем швыряется?
– Да чем ни попадя! Кружками, подсвечниками, туфлями,
чернильницей. Вчерась в меня своей собачонкой запустила. Характер тот ещё. Не
венценосная особа, а прямо чумичка какая-то.
В каюту вел крутой трап, на восьми ступеньках которого Барков
споткнулся раз десять – очень уж качало бот, причем не только с носа на корму,
но и с борта на борт. Можно было представить себе, каких моральных и физических
сил стоит матушке-императрице каждый поход в гальюн, по морской традиции
расположенный чуть ли не над самым форштевнем корабля.
Потирая свеженабитые шишки, Барков деликатно постучался в узкую
палисандровую дверь, из-под которой пробивалась узкая полоска света.
– Кто там опять? – весьма недружелюбно осве -ломилась узница,
немецкий акцент которой с годами не пропал, а, наоборот, даже усилился, став
каким-то утрированным, почти нарочитым.
– Гости к вам, Екатерина Алексеевна. Из Санкт-Петербурга по
срочному делу, – вежливо доложил Барков.
– С петлёй или с кинжалом? – похоже, что присутствия духа
императрица отнюдь не утратила.
– С добрыми вестями.
– Мор на моих супостатов напал? Али они друг дружке глотки
перегрызли?
– Не совсем так. Но вы, смею надеяться, разочарованы не будете.
– Входи, ежели не врешь. Я нынче не запираюсь. Меня не та что
короны, а даже крючка дверного лишили.
В каюте, имевшей одно крохотное оконце, горел масляный фонарь,
забранный в решётку. Екатерина, укрывшись шалью, полулежала на диванчике,
коротком и узком, как и все здесь.
А ведь прежде она на этот кургузый диванчик и присесть не смогла
бы. Бывали случаи, когда при посещении древних монастырей для императрицы
проламывали в стене особый вход. Знать, заключение хоть в чем-то пошло ей на
пользу – пуда полтора из привычных восьми пропало.
На полу лежала внушительная груда книг, переплетённых в красный
сафьян, – энциклопедия Дени Дидро, преподнесенная императрице самим автором. У
изголовья стояла трость, размерами весьма напоминавшая петровскую – ту самую,
которой великий реформатор лечил своих нерадивых питомцев от корыстолюбия,
самодурства, пьянства и прочих хворей, так свойственных российской
администрации.
– Кто же ты такой, сударь, будешь? – Екатерина приставила к глазам
лорнетку. – Вроде бы мне твоя особа не знакома.
– Не имел чести быть представлен вам прежде, – как всякому
воспитанному кавалеру, Баркову полагалось стоять перед венценосной особой
навытяжку, но, пытаясь сохранить равновесие, он все время выделывал ногами
какие-то замысловатые коленца, отдаленно напоминавшие гопак. – Зовут меня Иван
Семёнович Барков. Происхожу из духовного звания. Некоторое время подвизался в
академической канцелярии.
– Ладно уж, присядь, – сжалилась Екатерина. – Не тот ли ты Барков,
который срамные вирши сочинял? Они ещё потом по рукам среди праздной публики
ходили и даже в девичьи спаленки попадали.
– Отрекаться не смею. Хотя не всё, что приписывается мне молвой,
является таковым на самом деле.
– Хотела я тебя за покушение на общественную нравственность в
крепость заточить, да ты куда-то пропал. Сказывали, что помер от водки.
– Я, матушка, по свету странствовал.
– На чей счет?
– Пииту в просвещённых государствах все двери открыты. А мне ведь
много не надо. Кусок калача да стакан винца.
– Кому теперь служишь?
– Высшей справедливости.
– И как же ты сию высшую справедливость изволишь понимать?
– Про то вам месье Дидро куда более доходчиво поведает. – Барков
кивнул на сафьяновые тома.
– Ко мне зачем пожаловал? – Екатерина вновь прибегла к услугам
лорнетки. – Добрых людей сюда не принято допускать.
– Скажу прямо, что свидания с вами я добился обманным путём, выдав
себя за другую персону. Опять же, придерживаясь сугубой откровенности, сообщаю,
что ни в коем разе не являюсь сторонником форм правления, употреблявшихся вами,
а тем паче не отношусь к вашим приверженцам. Однако уже упоминавшаяся здесь
высшая справедливость требует восстановления прежнего порядка вещей, сиречь
самодержавия, достойной представительницей которого вы успели зарекомендовать
себя.
– Хитро говоришь, Иван Семёнович. Не иначе как академическая
муштра сказывается. Затемнять суть вещей – любимое тамошнее занятие. Посему
говори без околичностей – чего от меня хочешь?
– Хочу вернуть вас, матушка, на трон. Короче не скажешь.
– Благодарить наперёд не буду. Я не статс-дама, к реверансам не
приучена... А не есть ли это очередная уловка недоброжелателей моих? Открыто
казнить меня не решаются, а тут вдруг такая оказия подвернулась. Сбежала
императрица из-под стражи, да и сгинула неведомо где. Сама, значит, виновата.
Бог наказал. И на узурпаторах нынешних царской крови нетути. Складно
получается?
Ощущалось, что русскому языку Екатерина обучалась не столько у
профессоров изящной словесности Штелина и Бецкого, сколько у простого, как
медный пятак, Гришки Орлова, да у любимой своей приживалки Марии Саввишны
Перекусихиной.
– Вам не откажешь в прозорливости, матушка, – ответил Барков. –
Такое развитие событий вовсе не исключено. Ну, а с другой стороны – на что вам
остается надеяться? Кто бы в конечном итоге ни пришел к власти – бунтовщик
Пугачёв или республиканец Радищев, – ваша участь предрешена. Так уж повелось у
нас на Руси, что храм новой власти строится на костях и крови старой. Сами-то
вы тоже не мошкой безвинной на трон вспорхнули.
– Стоит ли об этом вспоминать нынче? – Екатерина ожесточила голос.
– Хватит и того, что тень моего убиенного супруга реет над Кремлём.
Облаченная в пышный батистовый чепец и ночной капот, Екатерина
весьма напоминала иллюстрацию к сказке о Красной Шапочке. Только не ту, где
прихворнувшая бабушка дожидается в кроватке внучку, а другую, где коварный
волк-людоед уже напялил на себя наряд съеденной старушки.
– Простите великодушно. – Барков приложил руку к груди. – К слову
пришлось... Но однажды вы уже рискнули, поставив свою судьбу на весьма
сомнительную карту. И выиграли. Рискните ещё разок.
– Ты сам-то в картишки балуешься? – поинтересовалась Екатерина,
исподлобья глядя на Баркова.
– А чем же ещё заниматься в академической канцелярии? Почитай,
полдня за вистом проводили. Руку набил.
– Тогда ответь мне как бывалый игрок. Риск два раза подряд
удаётся? Я не про копеечный риск говорю, а когда на банк всё твое состояние
поставлено.
– Кому как. Есть счастливчики, особо отмеченные фортуной. Они и по
пять раз подряд банк срывают... Но сейчас, прошу заметить, ход будут делать
совсем другие люди. Вы в этой игре всего лишь козырная карта. Так что подножек
судьбы можете не опасаться.
– Вот уж ты меня обрадовал, Иван Семенович! Была я самодержицей
всероссийской, а стала игральной картой. Хорошо хоть, что не разменной
монетой... А кто главный игрок? Не ты ли сам?
– Да пусть хоть и я. Напоминаю, что партия эта будет разыгрываться
во имя торжества высшей справедливости. Частные интересы здесь никакого
значения не имеют. Когда вы, матушка, вернетесь на трон, меня и в помине не
будет.
– И куда же ты денешься?
– Туда, куда позовёт меня высшая справедливость.
– Не много ли мнишь о себе, канцелярист академический? – Екатерина
презрительно поджала губы.
– Матушка, если нам с вами и не следует чего-то делать, так это
пикироваться. Ни ко времени сие да и ни к месту. Высшей справедливости многое
позволено. Но известно ей ещё больше, – вспомнив о склонности Екатерины к
мистике, Барков решил слегка припугнуть её. – Я, например, могу легко назвать
всех ваших побочных детей, заодно увязав их с отцами. Могу напомнить текст
записки, хранящейся в вашей сокровенной шкатулке, где один из главных
заговорщиков кается в смерти “проклятого урода” Петра Третьего. Или следует
назвать дату вашего тайного венчания с Потёмкиным?
– Небось, мой камердинер Никита Зотов на дыбе разоткровенничался?
– Зотова и словом никто не обидел. Тем более что вашей шкатулки он
не касался... Ладно, оставим прошлое. Давайте немного поговорим о будущем. Вам,
несомненно, известно пророчество о скорой гибели династии Бурбонов. Оно ходило
по рукам при дворе. Так вот, могу подтвердить, что в самом скором времени ваш
венценосный брат Людовик и его супруга будут казнены восставшей чернью. И уже
через двадцать лет после этого трагического события, в царствование вашего
внука Александра, другой французский император, выходец из самого низшего
сословия, приведёт на нашу землю невиданную рать и даже спалит первопрестольную
столицу.
– Стало быть, после меня будет править Александр? – Похоже, что
семейные проблемы волновали Екатерину куда больше, чем судьбы державы.
– Не сразу. Вам наследует Павел Петрович.
– А как же... – дабы не проговориться, Екатерина прикрыла ладонью
рот.
– Вы хотели сказать: а как же завещание? Его выкрадут ваши
приближённые. Но правление Павла Петровича будет недолгим. Он тоже станет
жертвой заговорщиков. С молчаливого согласия императорской семьи, кстати
сказать.
– Про меня... ты ничего не скажешь?
– Мог бы. Только зачем? Все люди смертны, матушка. Придет и ваш
черёд. Но случится сия беда ещё не скоро.
– А дальше... после Александра? Каково будет его детям и внукам?
– Ну, во-первых, Александру наследует не его сын, а брат. И
случится это в момент великой смуты. Дальше больше... Не хочу кривить душой, но
судьба почти всех ваших потомков будет трагична. Прервется династия Романовых в
пятом колене после вас.
Эти мрачные, но весьма правдоподобные пророчества отбили у
Екатерины всякое желание пререкаться. Баба, она и есть баба, даже венчанная на
царствование, даже наевшая восемь пудов тугих телес.
Перекрестившись и наскоро прошептав молитву, она спросила:
– Как мне располагать собой дальше?
– В самое ближайшее время вас освободят и доставят в
Санкт-Петербург. Там уже все будет готово к перевороту. Используйте своё былое
влияние, дабы вдохновить сторонников. В дворянстве я не сомневаюсь, но надо
привлечь на свою сторону и простолюдинов, изрядно наголодавшихся при
республиканцах. Все правительственные войска будут заняты борьбой с Пугачёвым.
Об этом я сам позабочусь. Вмешиваться в их конфликт вам не следует. Пусть
уничтожают друг друга. Одержав верх в столице, вы потом легко приберёте к рукам
и все остальные губернии. Только не будьте впоследствии излишне жестоки.
– К заблудшим я проявлю снисходительность, а зачинщиков накажу
примерно. Да и как иначе? Помню, Колька Новиков на посту стоял, когда я в
Семёновский полк прибыла, дабы на Гатчину его вести. Какими глазами он на меня
тогда смотрел! Будто бы ангела небесного узрел! А нынче под арест меня,
гадёныш, посадил. Разве такое прощается? Сашка Радищев в пажеском мундирчике по
дворцу бегал. Стишки свои мне читал. Надежды на него большие возлагались,
поелику был в заграничное обучение отправлен. Вот и отплатил злом на добро,
иуда!
– Вина Радищева только в том состоит, что сердце его чрезмерно
ранимо, – возразил Барков. – Не мог он взирать без слёз на несправедливость,
повсеместно творившуюся. Даже умом от чужого горя повредился.
– Про какую несправедливость ты здесь, Иван Семёнович, упоминаешь?
– возмутилась Екатерина. – Я ли о моих подданных не радела, я ли о них денно и
нощно не хлопотала, я ли их заботами не жила?
– Матушка, полноте, – поморщился Барков. – Мне пули лить не надо.
Я не Дени Дидро. Он хоть и философ-энциклопедист, да подлинной жизни не нюхал.
В Европе, возможно, и поверят, что русские крестьяне курятиной объедаются, как
вы изволили сообщать. Только я другое видел. Уезды от голода опустевшие. Детей,
солому и кору жующих. Людоедство. Знали бы вы, как башкирцы и калмыки под вашим
милосердным правлением стонут. Как людям на каторге носы клещами вырывают. Как
чиновники у сирот последнюю скотину в счет подати отбирают. Как за пять лет
шестой рекрутский набор проводят.
Как ваши верные дворяне крестьянами торгуют, будто бы бессловесной
скотиной. Не благами вы одарили подданных, а нищетой и бесправием... Только не
подумайте, что я к реформам призываю. Хотя бы малое послабление народу дайте. А
бунт пугачёвский вы вместе с Сенатом и Военной коллегией просто проспали. Чирей
следует лечить своевременно, когда он величиной с просяное зерно. А уж если с
кулак вырос, остается у бога спасения просить.
– Не заслужила я на старости лет подобных упреков! Впрочем, а что
иное от русского человека ожидать можно? Неблагодарные! Ошиблась я в вас. Даже
Григорий Александрович от мен
...Поділитися у соцмережах
