Жанр: Электронное издание
nametkin3
...не куда следует не надо. Мне надо к Радищеву.
– Будет тебе Радищев, будет... – Новиков почему-то погрозил
караульным, мрачно взиравшим на них из-под низко надвинутых киверов. – Садись
скорее ко мне.
– Уступаю твоим настоятельным просьбам, Николай Иванович. Хотя
хотелось бы знать, кем ты станешь для меня в этом путешествии – Вергилием или
Хароном?
– Верным Санчо Пансой, – молвил Новиков, достаточно подкованный в
гуманитарных науках и даже переводивший некогда отрывки из Сервантеса.
Едва карета тронулась, как её хозяин задернул шторки, и Барков мог
теперь ориентироваться только по изменчивым городским шумам, доносившимся
снаружи. На проспектах щёлкали кнуты, звонко цокали лошадиные копыта и кучера
орали свое неизменное “Поди, поди!”. На набережных явственно слышалось грозное
ворчание Невы, меряющейся силами с нагоняемой из моря штормовой волной.
Преодоление мостов всякий раз было сопряжено с процедурой снятия рогаток и
поднятия шлагбаумов.
Судя по этим приметам, Баркова везли куда-то за город, скорее
всего в Царское Село. Что могло быть причиной подобной секретности, он – хоть
убей – не понимал. Но радовало хотя бы то, что его не обыскали на предмет
обнаружения оружия и не заковали в кандалы.
– Где ты пропадал столько лет? – спросил Новиков, когда коляска
миновала очередную заставу, о чем возвещал барабанный бой и совершенно
идиотские строевые команды вроде: “Граждане солдаты, извольте взять на
кар-ра-ул!”
– Изучал жизнь во всех её, так сказать, проявлениях. Преподавал
латинский язык башкирам, слагал мадригалы казачкам, учил бурлаков светским
манерам. Набирался новых впечатлений, размышлял над природой вещей, искал своё
место в этом мире.
– Нашёл?
– Увы. Натура моя такова, что я обречен на вечные поиски.
– Человек, одаренный такими свойствами, должен непременно состоять
в братстве свободных каменщиков, чья основная цель – духовное
самоусовершенствование и переустройство мира на принципах рационализма.
– Я бы рад, – ответил Барков. – Да с детства питаю предубеждение к
циркулю и угольнику. Чарка и дудка – это мне больше по сердцу.
– Надеюсь, со временем мы вернемся к этой теме. – Новиков был явно
разочарован. – И помни, что дверь ложи “Латона”, в коей я имею честь состоять
Великим Магистром, для тебя всегда открыта.
– И на том спасибо. Прежде-то вы меня не очень привечали. Не по
нраву были мои семинаристские замашки, а особенно низкое происхождение.
– Почему же! – горячо возразил Новиков. – Ты мне, наоборот, всегда
нравился. Из самой что ни на есть сарыни63 поднялся до высот классического
искусства... Я про тебя даже хвалебную статейку в “Словаре русских писателей”
пропечатал.
– Читал. Наврал ты там, конечно, с три короба. Особенно про мою
безвременную кончину. А вот относительно весёлого и беспечного нрава в самую
точку угодил. И поэтический слог, чистый и приятный, вполне уместно отметил.
Даже цензор тайной экспедиции лучше не сказал бы.
– Тщился всех вас в веках прославить. – От похвалы бледная
физиономия Новикова слегка порозовела.
– Сие зря... Очень сомневаюсь, что всех этих разлюбезных тебе
Афониных, Башиловых и Верёвкиных хотя бы лет через десять вспомнят. В истории
русской словесности, кроме меня да Сумарокова, останется разве что Фонвизин.
Только не Пашка, которого ты так хвалишь, а старший – Денис.
– Постой, а как же Ломоносов? – Новиков, увлекшийся литературной
полемикой, утратил всю свою былую спесь. – Человек просвещенный и ума
недюжинного. Слог его хоть и неискусен, зато твёрд. Изображения сильны и
свободны. Лично я ставлю его в ряд лучших наших стихотворцев.
– Сплюнь, – посоветовал Барков. – Ломоносов, царство ему небесное,
был человек во всех отношениях достойный, но пиит никакой. Он гармонию слов не
ощущал. В детстве, наверное, отморозил себе в Холмогорах соответствующий орган.
Рифмы употреблял такие, что плакать хочется. Слова сознательно коверкал, чтобы
ритмику сохранить. Поэзия должна звенеть, словно меч или лира, а у него она
гундосила да сипела. Не своим делом человек занимался. Пусть бы и дальше
трактаты о размножении русского народонаселения пописывал. А ещё лучше – на
деле бы этот славный народ приумножил. Не щадя, так сказать, чресел своих. Как
племенной производитель Михайло Васильевич заслуживал всяческих похвал.
Особенно в зрелом возрасте. Заявляю это с полной ответственностью, по праву
ближайшего наперсника.
– А не завидуешь ли ты часом Ломоносову? –
Новиков лукаво прищурился. – Он как-никак в профессора вышел. До
статского советника дослужился. Собственный стеклодувный заводик имел.
Крестьянами владел... Ты же, как мне помнится, так и остался переписчиком
академической канцелярии. Ни славы, ни капитала не нажил.
– Главное мое преимущество перед Михайлой Васильевичем состоит в
том, что я покуда жив. – Для убедительности Барков даже постучал себя кулаком в
грудь. – А посему могу рассчитывать на получение незнамо каких чинов и
должностей, вплоть до наместника бога на земле или цыганского короля. Да и
отсутствие моё в обществе вовсе не означает, что я покидал ниву поэзии. Много
вспахано, много засеяно, плоды уже созревают. В самом скором времени их сможет
вкусить и местная публика, понимающая толк в изящной словесности. Собираюсь,
например, опубликовать пространную поэму про то, как Геракл поочередно
сожительствовал со всеми греческими богинями. Предполагаемое название
“Олимпийская страсть”... Так и отметь это в своём журнальчике. Впрочем, как я
понимаю, ты издательскую деятельность давно забросил и совсем иные труды
сочиняешь?
– Некогда по мелочам размениваться. – Новиков погрустнел. – Народ
надо спасать. Держава на волоске висит.
– Сами вы её на этот волосок, из собственного срамного места
выдернутый, и подвесили! Кроты слепые! Глухари самовлюбленные! Видя несомненные
ратные успехи самозванца, надо было не императрицу свергать, а повсеместную
помощь ей оказывать. Какие могут быть семейные дрязги, если дом полыхает!
Как-нибудь потом разобрались бы, после усмирения мятежа.
– Мне странно слышать от тебя такие речи. – Новиков через лорнет
уставился на Баркова. – Разве ты не соратник Пугачёва?
– Пусть я и служу у него, но на собственное мнение право имею.
– Это уж как водится! Иначе бы ты и Барковым не был. У тебя,
бывало, и пятачка на опохмелку не имеется, зато самомнения с избытком.
Вследствие чего даже в кандалах сиживал.
– Кандалы на меня надевали за дерзость, а не за самомнение. Причем
с ведома Ломоносова. Самому сейчас стыдно вспоминать. Каких только безумств по
младости лет не совершишь! Только всё это в прошлом. Нынче у нас совсем иные
заботы.
– Известно ли тебе, какие планы строит Пугачёв на эту зиму? – как
бы мимоходом поинтересовался Новиков.
Однако этот вопрос пришелся Баркову не по вкусу. С душком был
вопросик, с подковыркой.
– Ты меня куда везёшь? – спросил он в упор. – К Радищеву?
– Куда же ещё!
– Вот там обо всем и поговорим. Зачем одни и те же портки два раза
кряду полоскать?
– Как угодно... – Новиков надулся и до самого конца пути словом не
обмолвился.
Карета остановилась в укромном месте, посреди английского парка,
слегка запорошенного снегом, которого здесь, вблизи от моря, было не в пример
меньше, чем в российской глубинке.
Новиков ни слова не говоря куда-то удалился, лошадей взяли под
уздцы солдаты, в форме и нашивках которых Барков не сумел разобраться, а его
самого проводили в нетопленый павильон, состоявший, казалось, из одних только
высоких – от потолка до пола – венецианских окон.
В павильоне был накрыт стол, где среди скромных, прямо-таки
постнических закусок красовалось несколько объемистых графинов с горячительными
напитками. Вот только чарки почему-то отсутствовали. Вилки, кстати, тоже.
– Эй, служивый, волоки какой-либо сосуд для хмельного зелья. –
Барков обратился к белобрысому солдатику, околачивавшемуся поблизости, однако в
ответ удостоился только равнодушно-непонимающего взгляда.
Стоическое терпение Баркова иссякло уже через пять минут, и он
произнёс гневную тираду, используя при этом интонации и жесты, присущие
тогдашним драматическим актерам:
– О, человеческое коварство! Мало того, что меня завезли в
неведомо какую дыру и наделили глухонемой прислугой, так ещё и жаждой хотят
уморить! Нет, не бывать этому! Недаром мой покойный батюшка говорил: когда хочу
есть, плюю на честь, когда в яйцах свербит, забываю про стыд!
От слов Барков немедленно перешёл к делу – наполнил водкой
серебряную салатницу, предварительно вышвырнув её содержимое за дверь. Водка
оказалась так себе, не дворцового разлива, но при старом режиме Баркову
случалось пивать и не такое.
Повторить, к сожалению, не позволили – на дорожке, ведущей к
павильону, заскрипели приближающиеся шаги. Вошли двое – всё тот же Новиков, а
на шаг впереди него какой-то незнакомый Баркову человек, одетый по-сиротски.
Тем не менее в нем безошибочно угадывался правитель свободной России Александр
Николаевич Радищев.
В силу некоего загадочного правила все люди, достигшие величия
исключительно благодаря собственным усилиям, внешне весьма отличаются от своих
среднестатистических сограждан. Либо это могучие красавцы сродни Потёмкину и
Кромвелю, либо редкие уроды вроде Наполеона и Тимура. Конечно, сей тезис
заслуживает более убедительного обоснования, но на это – увы! – просто нет
времени.
Радищев, безусловно, относился ко второй категории властителей –
серые жидкие волосы, оттопыренные уши, перекошенный рот, несуразное
телосложение, тонкая шея, один взгляд на которую почему-то рождал мысль о
пеньковом галстуке, дуги бровей, как бы застывшие в немом вопросе. Зато
лихорадочный блеск его глаз не оставлял никаких надежд на полюбовное решение
какого-либо вопроса.
Короче, это был явный психопат-фанатик с задатками юродивого и
кликуши – тип на Руси весьма и весьма распространённый.
Не дожидаясь, как говорится, у моря погоды, Барков расторопно
поклонился и молвил смиренным тоном:
– Уж простите меня, неотёсанного, за неловкость. Не сведущ я в
правилах этикета, принятых ныне в нашей славной столице.
– Пустое! – Радищев предупредительно подхватил его под локоть. – К
чему сии раболепные телодвижения? Свободное общество свободных граждан не
должно содержать в себе и малой толики унижения, пусть даже условного.
Речь его была ясной, убедительной и довольно витиеватой, но
какой-то уж чересчур надрывной. Про таких людей в народе говорят: у него не
душа, а кровоточащая рана. Другое дело, что некоторые эту рану умышленно
бередят.
Между тем Радищев продолжал:
– Как мне стало известно от Николая Ивановича, – он указал обеими
руками в сторону Новикова, державшегося мрачней мрачного, – вы прибыли сюда с
неким поручением от лица, много сделавшего для пользы униженного и
оскорблённого народа. Мы с пониманием и сочувствием относимся к той борьбе,
которую он ведёт с царскими сатрапами. Пребываю в полной уверенности, что нам
давно пора объединить усилия, ведущие к благоденствию и процветанию народа.
– Мой покровитель склоняется к той же точке зрения. – Барков едва
удержался от подобающего при таких словах поклона. – А сейчас я обязан
предъявить грамоты, подтверждающие мои полномочия.
Он попытался всучить Радищеву фальшивки, на создание которых ушло
столько трудов, но тот лишь замахал руками, словно балетный танцор,
изображающий буйство каких-то стихий.
– Ах, полноте! Ваше честное лицо свидетельствует гораздо
убедительней любых бумаг. Их легко подделать, как и всякое творение рук
человеческих, а вот печать божия, наложенная на нас свыше, – он гордо вскинул
подбородок, – неизменна... Вы верите в искусство физиогномистики?
– Как-то не задумывался о сём предмете. – Барков еле нашёлся с
ответом. – Мы всё больше по псалтырю гадаем да по петушиному крику.
– А зря! У физиогномистики большое будущее. Я на неё во всем
полагаюсь... Хотите узнать о себе правду? – Радищев отступил на пару шагов
назад и прищурился так, словно собирался созерцать некое произведение
искусства, а не заросшую щетиной и уже слегка захмелевшую рожу бывшего
поповича.
– Сделайте одолжение... – вынужден был согласиться Барков.
– Вы родились в богатой и знатной семье. С детства познали
тлетворное влияние роскоши и праздности, – говоря это, Радищев попеременно
склонял голову то в одну, то в другую сторону, чем весьма напоминал змею,
зачарованную дудочкой факира. – Однако сумели перебороть сословные предрассудки
и целиком посвятили себя служению народу. Испытывая склонность к наукам, скорее
прикладным, чем гуманитарным, вы, надо полагать, подвизались по горному
ведомству. В привычках своих умеренны, в быту скромны, а плотским утехам
предпочитаете духовное подвижничество. В последнее время частенько подумываете
о том, чтобы уйти от мирских соблазнов в какой-либо уединенный скит.
По ходу этого монолога, в котором правды было не больше, чем
жемчуга в придорожной канаве, Новиков несколько раз кашлял в кулак и делал
Баркову большие глаза. Тот же принимал слова Радищева с видом благостным и
просветлённым, словно ниспосланное небом откровение.
– По форме скул и надбровных дуг я даже могу угадать ваше имя, –
продолжал самозвано- физиогномист. – Оно, несомненно, начинается на букву “и”.
– Точно так, – подтвердил Барков.
– Вы Илларион! – Радищев на радостях даже в ладоши хлопнул. – Или
Ипполит! Нет, всё же Илларион.
– Илларион Ипполитович, – тая ухмылку, подтвердил Барков. – А
позвольте и мне по вашей физиономии погадать?
– Ну это не всякому дано... – Похоже, ответное предложение не
совсем устраивало Радищева.
– У меня получится, голову даю на отсечение! – заверил его Барков.
– Сами вы из помещиков, по ушам заметно. Служили одно время пажом при дворе. По
воле императрицы отправлены были на обучение в город Лейпциг, после чего
служили в штабе финляндской дивизии. Собирались перейти на службу в таможенное
ведомство, да помешали известные события. Супругу вашу зовут Анной Васильевной,
что ясно видно по морщинкам на челе. А сынишку предположительно Юрием, о чем
свидетельствует расположение бородавок на лице. Ну как?
– В общем-то, сии подробности моего бытия широко известны. –
Радищев выглядел несколько смущённым. – Они вполне могли дойти до Москвы и даже
до низовых губерний.
– В словах ваших есть резон. Оспаривать их бессмысленно. Извольте
тогда выслушать иные подробности – малоизвестные. По примеру британца Стерна
задумали вы написать книжку, герой которой, путешествуя из одной столицы в
другую, лицезрит страдания народные и горько сострадает оным. Каждая главка
книги своим названием будет соответствовать почтовой станции, где
путешественник соизволил останавливаться на отдых.
– Сие откровение превосходит все человеческие возможности... Да вы
просто кудесник, Илларион Ипполитович! – Радищев порывисто шагнул вперед и
пожал руку Баркова. – Признаюсь как на духу, подобный замысел я вынашиваю не
первый год. Глава под названием “София” уже почти готова. Вот только подходящий
эпиграф никак не подберу. А книга без эпиграфа, сами понимаете, что ружьё без
штыка.
– Вы из Тредиаковского попробуйте взять, – посоветовал Барков. –
Помните то место в его “Телемахиде”, где земные цари, употреблявшие власть во
зло, мучаются в аду? “Чудище обло, озорно, огромно...” – ну и в том же духе
далее...
– А ведь в самую точку! – Радищев почти ликовал. – Николай
Иванович, ты слышал? Человек из народа угадал мои самые потаённые стремления,
да ещё и дельный совет дал. Вот вам ещё один пример величия души простого
россиянина!
– Он, может, и россиянин, да не из простых, – молвил Новиков
скучным голосом. – Это же Барков, поповский сын, бывший служащий академической
канцелярии, недоучившийся студент. Известен как певец пошлостей и
фривольностей. Счастье свое до определенного времени полагал в винопитии,
мордобое и распутстве... Я тебе про него как-то рассказывал. И вовсе он не
Илларион Ипполитович, а Иван Семёнович.
– Как же так... – Радищев вновь прищурился. – Высокие скулы...
Надбровья недоразвиты... Глаза, кроме всего прочего, посажены несоразмерно...
Илларион, подлинный Илларион! Да ведь он и сам признался.
– Он забавник известный. Вот и признался шутки ради. Таковым уж
уродился. Собака лает, ворона каркает, а Барков забавляется. Его дерзкие
выходки даже сиятельные персоны терпели.
Подобные выпады Барков стерпеть не мог и дал Новикову
соответствующую отповедь:
– Тебя, Николай Иванович, недаром при дворе “всеобщим хулителем”
нарекли. Теперь, вишь, и до меня добрался. Между прочим, в забавах моих и ты
когда-то деятельное участие принимал. А потому взаимные претензии лучше
оставим. Надо будет, я и сам кого хошь в дурном свете могу выставить... Вы же
Александр Николаевич, книжку свою пишите, пишите, – это относилось уже к
Радищеву. – Она вас в веках прославит.
– Ах, давайте перейдем к делу! – спохватился Радищев, как и все
политики, склонный быстро забывать собственные оплошности. – От нашей
рассудительности и дальновидности нынче зависит многое... Как изволит поживать
Емельян Иванович?
– Хорошо... – Барков не сразу сообразил, что речь идет о Пугачёве.
– Что ему станется! В губернаторских палатах живёт, на шелках спит, мёды пьёт,
рябчиками закусывает.
С умыслом касаясь гастрономической темы, Барков надеялся, что это
заставит хозяев вспомнить о выпивке и закуске, втуне пропадавших на столе. И он
в своих чаяньях не ошибся.
– Емельян Иванович, несомненно, заслуживает воздаяния за свои
героические труды. – Лицо Радищева обрело скорбное выражение. – Вот пусть и
тешит себя простыми человеческими радостями... Мы, к сожалению, не можем себе
позволить ничего подобного. Народ наш бедствует и голодает. Сострадая ему, мы
также воздерживаемся от пиршеств. Стол сей сервирован исключительно ради того,
чтобы через муки телесные пробуждать муки совести. Созерцание недоступных для
вкушения яств есть способ подвижничества и покаяния.
Закончив этот бред, Радищев взял с блюда солёный огурец, понюхал
его и со вздохом вернул на прежнее место. Барков и Новиков одновременно
сглотнули слюну.
Теперь стало понятным отсутствие на столе чарок, вилок и тому
подобных снастей. Славное состоялось угощение, жаль, что вприглядку.
Утерев руки, испачканные рассолом, Радищев взмахнул платком –
дескать, убирайте, пора и честь знать.
Немедленно явились солдаты, все как на подбор чем-то неуловимо
схожие между собой, словно уроженцы одного села, где право первой ночи до сих
пор принадлежит какому-нибудь остзейскому барону, чудом уцелевшему со времен
императрицы Анны Иоанновны, и принялись аккуратно, хотя и неторопливо убирать
нетронутые кушанья и нераспечатанные сосуды. Реплики, которыми они изредка
обменивались между собой, к русской лексике не принадлежали.
– Что-то не пойму я, в каком полку эти молодцы служат, – молвил
Барков, снедаемый завистью к солдатам, занятым столь несвойственным для них
делом. – Обшлаги и лацканы, как у гельсингфорских гренадёр, а выкладка на
шароварах, как у выборгских сапёров.
– Это новый полк. Названия и знамени пока не имеет, – пояснил
Радищев. – Рекрутов набирали в Лифляндской и Курляндской губерниях. Идеалы
свободного общества им пока ближе, чем коренным россиянам. Да и смутой не
заражены. Незнание местного языка иногда имеет свои преимущества. Сейчас это
наши наиболее надёжные и боеспособные войска.
– Латышские стрелки завсегда надёжностью отличались, – с
одобрением молвил Барков. – Надёжнее их могут быть только китайцы, да где их
нынче взять?
– Мы в корне изменили пренебрежительное отношение к инородцам,
бытовавшее при самодержавии, – сообщил Радищев. – Коли страна наша
многонародная, так и управляться должна многонародной властью, не так ли?
Тайную экспедицию вместо палача Шишковского нынче возглавляет славный малый
Костюшко, польский шляхтич.
– Так ведь он вроде в Петропавловской крепости сидел? – удивился
Барков. – За государственные преступления.
– Выпустили ради такого случая.
– Похвальный почин. Таким образом, железный Феликс... тьфу,
железный Тадеуш у вас уже имеется. Про горячее сердце, холодную голову и чистые
руки он еще ничего не говорил?
– Не слышно было.
– Значит, ещё скажет. Как передавит своими чистыми руками всех
недовольных в Петербурге, так и разговорится. А потом беспризорными тварями
займётся. Сначала кошек и собак с улиц приберет, впоследствии людишек. Мания у
этой шляхты, видно, такая... Да что мы о вещах второстепенных рассуждаем! Пора
бы уже и главными заняться.
– И в самом деле пора! – согласился Радищев. – Какие вести шлет
нам разлюбезный Емельян Иванович?
– Разлюбезный Емельян Иванович перво-наперво шлёт вам привет, –
попав, так сказать, в официальную струю, Барков заговорил совсем другим тоном:
– И попутно предъявляет свои кондиции64.
– По какому праву? – насторожился Радищев.
– По праву самодержца единой и неделимой России. – Барков картинно
перекрестился и отвесил земной поклон в ту сторону, где по его представлению
должна была находиться Москва.
– Разве он короновался?
– Он короновался без малого полтора десятилетия назад под именем
Петра Третьего Алексеевича. Все сомневающиеся в этом факте считаются врагами
отечества. К прежним его титлам, званиям и величаниям следует теперь добавлять
– “Царь мужицкий, хан башкирский, калмыцкий и татарский, атаман донской,
яицкий, оренбургский, кубанский и прочая, и прочая, и прочая”.
– Вот оно как... – На лице Радищева появилось выражение,
свойственное человеку, который из сладострастных побуждений расчесывает язвы на
своём теле. – Этого и следовало ожидать...
– Все учреждения и отдельные лица, незаконно присвоившие властные
полномочия, упраздняются, а изданные ими законы, указы, декреты и манифесты
отменяются. – Барков вещал без единой запинки, поскольку являлся истинным
автором этого провокационного послания. – Все сословия, кроме дворянства,
посмевшего поднять руку на своего законного императора, а посему объявленного
вне закона, возвращаются в первобытное состояние. Имущество дворян, как
движимое, так и недвижимое, обращается в пользу государства, которое в
настоящее время представляет Войсковой казачий круг. Без проволочек и не
дожидаясь дополнительных распоряжений, учиняется суд над императрицей и её
прихвостнями. По причине отсутствия нового судебного уложения суд следует
вершить по совести и понятиям. Приговоры приводить в исполнение
незамедлительно, привлекая к сему всех желающих, пострадавших от прежней
власти. Судьи, уличенные в излишней терпимости, переходят в разряд подсудимых.
Всем войскам, не подчиненным Военной коллегии императора Петра Третьего,
надлежит незамедлительно разоружиться и оставаться в своих казармах вплоть до
особого распоряжения. Самозванцы, без всякого на то основания объявившие себя
правительством новой России, преследуются наравне с дворянством, отлучаются от
церкви и лишаются всех прав состояния.
Жилища их обрекаются потоку и разграблению... Вот вкратце и всё.
Более пространное изложение кондиций императора всероссийского Петра Третьего,
всяческие приложения к ним, а также поимённые списки объявленных в розыск
врагов государства, где вы, господа хорошие, числитесь в первом десятке,
представлены в этом документе.
Видя, что никто из присутствующих не тянет к грамоте руки, Барков
свернул её в трубку и сунул в первую попавшуюся вазу.
– Это война, – внятно сказал Новиков.
– Это божья кара. – Радищев возвел к потолку свои полубезумные
глаза. – Мы её заслужили и должны принять без малейшего ропота. Пришла пора
расплаты за грабеж и унижения, которым наши деды и прадеды подвергали простой
народ на протяжении стольких веков. Пиявка, ненасытно кровь сосавшая,
когда-нибудь да лопнет! Каждый из нас есть преступник уже по рождению,
поскольку вскормлен и выпестован за счёт несчастных соотечественников, лишенных
гражданского звания и для закона почти что равных тягловому скоту. Грехи наши
не простит даже всемилостивейший Господь!
– Опомнись, Александр Николаевич! – воскликнул Новиков. – Ты ведь,
кроме всего прочего, ещё и верховный главнокомандующий. Нужно готовиться к
отпору. Нельзя отдавать Петербург на разграбление дикарям. Мало тебе бесчинств,
учинённых казаками и башкирами в Москве? Не хочешь о себе беспокоиться, так
побеспокойся о других. Подумай о женщинах и детях. Они требуют твоего
заступничества!
– Зас
...Поділитися у соцмережах
