Жанр: Электронное издание
nametkin3
...от с божьим вспоможением и дошли.
– Заметно...
Барков покосился на чёрный от пожара Кремль, мимо которого они
сейчас как раз проезжали, на Никольскую башню, зиявшую дыркой вырванных часов
(и кому они только мешали?), на развалины Гостиного двора и на Красную площадь,
прежде сплошь застроенную лавками и лавчонками, а ныне представлявшую собой
одно большое, слегка присыпанное первым снегом пепелище, где одичавшие псы и
раскормленные вороны искали себе поживу.
– Дальше-то как думаете действовать? – спросил Барков. – Пойдете
на Санкт-Петербург али нет?
– То не твоего ума дело... – Казак нахмурился. – Но слух есть, что
воевать больше не будем. Мира Петербург просит. Там царица-изменница под арест
посажена. Новая власть утвердилась. Хоть и не казацкая, но к народным нуждам
ревностная... Да ты про это сам, наверное, больше моего знаешь.
На пустынной улице встречь им показалось несколько верховых
казаков – наверное, только что из кабака, а иначе откуда бы взяться таким
красным мордам. Ведь не зима ещё. Самый молодой из компании, ехавший чуть
особняком, хищно свесился из седла.
– Эй, станичник! Куда эту шишару дворянскую везёшь? Уступи нам на
расправу. Душа горит.
– Прочь с дороги! – Провожатый погрозил встречным казакам плетью.
– Не про вас сей чело-вече. Он царя Петра Фёдоровича званый гость.
Слова эти не произвели на подвыпивших казаков должного
впечатления, а, похоже, только раззадорили. Съехавшись вместе, они о чем-то
горячо заспорили, всё время оглядываясь на удаляющуюся парочку.
– С воинским послушанием у вас не очень-то... – сказал Барков,
ощущая спиной неприятный холодок, словно за шиворот ему попала горсть снега.
– Послушание бабе прилично, а не казаку, – ответил провожатый. – У
немчины Михельсона да горе-вояки Бибикова вон какие послушные рати были, да
только где они ныне? Гниют в Яицких степях. А мы, неслухи сиволапые, знай себе
по Москве гуляем.
– Атаману Заруцкому тоже по Москве доводилось гулять. Куда только
потом, бедолага, подевался...
– Сравнил! То при ворах-самозванцах было, а ныне у нас законный
царь Петр Федорович. Его, сказывают, уже и англицкий король признал.
– Это сомнительно... Хотя с Георга Третьего станется, он сумасброд
известный.
– Вот и прибыли. – Казак плетью указал на дворец московского
генерал-гебернатора Волконского, ныне превращенный в резиденцию мужицкого царя.
– Заворачивай во двор. Только глазами своими завидущими по сторонам меньше
рыскай. Как бы наши ребятушки от излишнего усердия их тебе не вырвали.
– Не могу в толк взять... Одет я вроде по-вашему. Чикмень
казацкий, пояс турецкий, папаха баранья. Конь да сбруя – донские. Почему же
всякая пьянь в меня пальцем тычет?
– Рожа у тебя, барин, дюже гладкая. Что бабий зад. Праздная рожа.
У подневольного человека такой рожи быть не может. Ты в следующий раз её дегтем
слегка потяни...
Судя по выбитым стеклам в окнах и обильным следам копоти на
фасаде, губернаторский дворец тоже подвергался разграблению, но сейчас он
представлял собой как бы сборный пункт для добра, свозимого сюда со всей
Москвы.
Бобровые и лисьи шубы, правда, слегка перепачканные кровью,
грудами лежали прямо на снегу. Из столового фарфора и хрусталя можно было
баррикады возводить. В кострах горела причудливая барочная мебель. Лошадей
вместо попон покрывали драгоценными шёлковыми гобеленами.
В общем, зрелище, достойное варварской кисти. Картина неизвестного
художника “Разорение Рима ордами вандалов”. Впрочем, имя художника как раз и
известно. Даже весьма...
Вокруг дворца были расставлены новенькие армейские пушки, как
видно, взятые трофеем в городском арсенале. Конные и пешие посыльные
беспрерывно сновали в воротах.
У парадного подъезда приехавшие сдали лошадей под присмотр
молодому башкиру, одетому поверх зипуна в богатый женский салоп. Даже этот
нехристь не сдержался – мазнул по Баркову недобрым взглядом.
Тут уж и Иван Семенович не стерпел, дал волю своему знаменитому
глумословию:
– Что ты на меня косишься, кикимора скуластая? Разве я твоих
баранов увел? Али кибитку обгадил? Сестру изнасильничал? Это мой город,
понимаешь? Здесь верблюжья колючка не растёт! Лучше бы ты в степи своей сидел!
Вместе с Салаватом Юлаевым бездарные вирши сочинял!
– Особо не лайся! – предостерег его провожатый. – И имя это не
упоминай. Салаватка ныне не в чести. Не пошел с батюшкой на Москву. В родных
угодьях остался.
– И правильно сделал, – буркнул Барков уже самому себе. – В
накладе не будет. Потом его именем нефтезавод назовут. И хоккейный клуб высшей
лиги.
В дворцовых покоях люда было немного – сюда допускались не все
подряд. Провожатый, не прощаясь, завернул обратно, а Баркова встретил бывший
коллежский советник Бизяев, обряженный в казацкое платье с чужого плеча, а
потому смотревшийся маскарадным персонажем.
– Не ожидал, князюшка, тебя здесь увидеть, – молвил Барков с
горькой усмешкой,
– А я тебя, Иван Семёнович, тем паче. Сказывали, что ты ещё лет
семь назад душу богу отдал.
– Не принял бог мою грешную душу. Зато твоя, как видно, дюже
сатане приглянулась.
– Стоит ли, Иван Семёнович, кровоточащие раны бередить. – Бизяев
понизил голос. – Не от хорошей жизни на службу к супостату пошел. Пытаюсь
спасти хотя бы то, что божьим промыслом уцелело. Но ведь и ты, надо полагать,
какие-то делишки к Пугачёву имеешь?
– Не иначе. Только я не служить к нему прибыл, а переговоры вести.
– От чьего лица, разреши узнать? – сразу подобрался Бизяев.
– От своего собственного... А почему здесь так смердит? Разве
отхожих мест мало?
– Мужичьё. – Бизяев презрительно скривился. – Хуже малых детей.
Нужду норовят справить в китайские вазы и прочие изящные сосуды.
– Значит, к культуре тянутся, – кивнул Барков. – Это утешительно.
– Резок ты, Иван Семёнович стал. И в мнениях предвзят... Не ожидал
даже. Прежде ты почтенную публику иным манером потешал... А сейчас поспешим. Он
тебя давно ждёт. – Местоимение “он” прозвучало со значением, словно речь шла о
Господе Боге. – Даже гневаться начал.
– Подзадержались на московских улицах, – пояснил Барков. – Коню
ступить негде – везде стервятина человеческая. Хоть бы прибрали.
– Руки не доходят... Да и ничего про Москву пока неизвестно.
Разные мнения имеются. Некоторые горячие головы вообще спалить её предлагают.
Врагам для острастки.
– Каким ещё врагам?
– Внутренним, вестимо.
– Не спешите. Лет через тридцать пять её внешние враги спалят. Но
уж зато основательно.
– То ли ты умствуешь, то ли ты глумствуешь... Впрочем, вольному
воля, – вздохнул Бизяев. – Ты оружие сдал?
– Я его и не брал. Стараюсь не пользоваться. Сам знаешь, моё
оружие – перо.
– Тем не менее позволь тебя обыскать. У нас тут что ни день, то
покушение. Одни Бруты кругом.
– Сделай милость... Разве мог я прежде предположить, что потомок
столбовых дворян будет в моих портках шарить? Сие мне как бархат по сердцу.
– Не юродствуй, прошу тебя. – Со стороны могло показаться, что
Бизяев проводит обыск спустя рукава, но на самом деле он действовал
осмотрительно и толково, даже стельки сапог заставил вынуть.
– Не забудь ему в ноги поклониться, – сказал Бизяев, когда обыск
завершился. – Очень меня этим обяжешь.
“Ему” опять прозвучало со значением.
Они двинулись через анфиладу пустых покоев, выглядевших
сравнительно прилично, если не считать ободранных со стен шпал еров да
обезглавленных статуй. Вскоре впереди послышалось церковное пение. Запахло
воском и ладаном.
– Часовенку домашнюю сладили. – Бизяев перешел на шёпот: – На
литургию при наших заботах особо не наездишься, а псалмы послушать – для души
всегда утешно... Помолиться не желаешь?
– А надобно?
– Кому как... Сейчас время такое, что в любую минуту можно перед
богом предстать. Сам-то я молюсь бесперестанно...
– Вот и помолишься за меня, ежели живым отсюда не выйду. Заодно
свечку поставишь за упокой души раба божьего Ивана.
– Помолиться не в тягость. – Бизяев как-то странно ухмыльнулся. –
Да только об заклад могу побиться, что тебя однажды уже отпевали.
– То другого Баркова отпевали. Брата троюродного, который из
псковской ветви.
– Зачем же, спрашивается, псковского Баркова в Москве отпевать? Да
ещё в Вознесенском соборе.
– Кто я тогда – оборотень? Выходец с того света? Вурдалак?
– Тихо! – Бизяев приложил палец к губам. – Не богохульствуй в
святом месте.
В двухсветном большом зале была устроена молельня – скромная, без
алтаря. Зато икон и свечей имелось в избытке. Служили по старому обряду, хотя и
не сказать чтобы очень усердно.
Предназначалась молельня для одного-единственного человека, но
царь – пусть даже и самозваный – средь бела дня с богом уединиться не мог. На
то христианину ночь дадена.
Вокруг Пугачёва, которого Барков из задних рядов разглядеть не
мог, сгрудились атаманы, полковники, советники, писаря, порученцы, вновь
назначенные московские старшины и всякий приблудный сброд вроде юродивого
Федьки Драча, гремевшего ржавыми веригами и подвывавшего громче, чем сам
протодьякон.
Наконец царский духовник возвестил многократное “Аллилуйя!”, и все
присутствующие принялись прилежно креститься, преклонять колени и лобызать
иконы, кому какая была больше по нраву.
Барков, оставаясь на прежнем месте, мял в руках шапку. Бизяев,
отступив назад, напряженно дышал ему в затылок. Нет, нелегкая тому досталась
служба, хотя, возможно, и прибыльная.
Вскоре людей в часовне поубавилось, и Барков по спине опознал
Пугачёва, одетого в расшитый серебром и золотом старинный кафтан,
сохранившийся, наверное, ещё со времен царя Алексея Михайловича.
Самозванец беседовал о чём-то с громадным, дикого вида хамом, рожа
которого состояла как бы из трех основных частей – дремучей бороды, людоедской
пасти и медвежьих глазёнок, при том что нос отсутствовал напрочь. Имелось,
правда, ещё и несокрушимое, как булыга, чело, но его сильно портило выжженное
клеймо “Вор”. Это был знаменитый душегуб Афонька Хлопуша, для которого в
прежние времена на самой строгой каторге строили ещё и отдельное узилище.
Своего атамана он слушал без должного почтения, всё время
переминался с ноги на ногу и поводил плечами. Когда он, небрежно махнув рукой,
удалился, лики на образах как будто посветлели, а свечи загорелись ярче.
Пугачёв, зыркнув через плечо своим цыганистым оком, приметил
Баркова, но даже не кивнул ему. Царь всё-таки.
За то время, что они не виделись, самозванец изменился мало –
только в смоляной бороде добавилось седины да поперек лба легла глубокая
складка, словно сабельный шрам.
Бизяев толкнул Баркова в поясницу, и тот поклонился, смахнув
шапкой сор с затоптанного и заплеванного полисандрового паркета. Пугачёв никак
на это не отреагировал, но Бизяев прошипел:
– Иди, он тебя зовёт.
По мере того как Барков неспешно приближался к самозванцу, люди
вокруг расступались, и когда они, наконец, встретились лицом к лицу, молельня
почти опустела. Пропал куда-то и Бизяев. Остались только церковные служки,
гасившие свечи, да священник, собиравший свои требники и часословы.
– Здравия желаю, ваше величество! – Барков для пущего впечатления
даже шпорами лязгнул. – Как жить-поживать изволите?
– Да ладно тебе... – буркнул Пугачёв, однако руку, как бывало
прежде, не подал. – Какие между нами могут быть церемонии. С чем пожаловал?
– С тайным посланием.
– От кого?
– От персон, чьи имена смею назвать только при получении полных
гарантий конфиденциальности... Доверительности, проще говоря, – добавил Барков,
упреждая кислую мину Пугачёва.
– Скажи на милость... Видно, важные персоны, если в тени хотят
остаться.
– Наиважнейшие!
– Сейчас на всей Руси-матушке только одна наиважнейшая персона
имеется, – веско произнес Пугачёв. – Сам понимаешь, какая... Ладно, давай сюда
своё послание.
– Велено передать на словах.
– Велено – не велено... – передразнил его Пугачёв. – С какой стати
я тебе доверяться обязан? Вдруг ты лазутчик Катьки-сучки? Чем свои полномочия
можешь подтвердить?
– Прошу! – Барков надорвал подкладку своей шапки (Бизяев проверить
её не догадался) и предъявил самозванцу свернутую трубкой грамоту, запечатанную
ярко-красным сургучом.
– Дурака не валяй. – Пугачёв небрежным жестом отстранил свиток. –
Сам ведь знаешь, что с тех пор, как Алёшка Орлов мне голову ушиб, я грамоту
позабыл. Лису этому, Бизяеву, потом отдашь. Он проверит.
– Как бы не продал, – усомнился Барков. – Кто однажды согрешил,
тому и впредь веры нет.
– Это уже не твоя забота. Апостол Петр от господа бога трижды
отрекался, а всё одно прощен был... Бизяеву иных милостей, кроме моих, ждать
неоткуда. Замаран по макушку, а то и выше. С моего соизволения только и
дышит... Между прочим, я тобой недавно интересовался.
– По какому поводу, осмелюсь узнать?
– Сейчас и не упомню. Не то казнить тебя хотел, не то одарить.
– С первым понятно. Вполне заслуживаю. А одарить за какие заслуги?
– За вирши твои препохабнейшие. Потешил ты меня ими когда-то.
Что-нибудь новенькое намарал?
– Никак нет. Перехожу на крупную форму. – Для наглядности Барков
обоими руками изобразил внушительный дамский бюст. – Пространный роман
замыслил. На злободневную тему. Чается мне, что вещь получится посильнее, чем
“Бова-королевич”.
– Поведай, про что там сказывается.
– А про всё! Про войну и мир. Про преступление и наказание. Про
коварство и любовь. Про красное и чёрное. Про мужиков и баб. Про живых и
мёртвых. Про Руслана и Людмилу. Про Али-бабу и сорок разбойников... нет, вру,
про это как раз и не будет.
– Наворотил ты братец... – Пугачёв задумался. – Так ведь про всё
это в Священном Писании сказано.
– То другое! Я ведь на лавры пророка Моисея или царя Соломона не
претендую. Они божьей благодатью вдохновлялись. А я если только кружкой вина.
Сила моей книги будет не в выспренности, а, наоборот, в бренной обыденности.
Например, я не только про любовь пишу, а и про разврат тоже. Да и преступления
у меня такие, что их иной раз от подвигов не отличишь.
– Любопытно. А в каких краях действо происходит?
– Представь себе, батюшка, на Дону. В местах тебе знакомых. Смысл
романа вкратце таков. Молодой казак, назовём его хоть Русланом, хоть Гришкой,
хоть Емелей, прямо из родного хутора попадает на царскую службу. Оттуда ему
прямая дорога на войну с германцами.
– С Фридрихом? – Пугачёв, сам понюхавший пороху в сражениях с
пруссаками, молодецки подкрутил ус.
– Почти... Сражается он геройски, однако огорчен творящейся вокруг
несправедливостью. Постепенно проникается духом свободолюбия и самомнения.
Питает вражду к дворянам-мироедам и офицерству.
– Ну один к одному обо мне писано! – Пугачёв заметно повеселел. –
Пойдём пройдемся, я табачка закурю.
– Тут на Руси как раз заваривается великая смута, – продолжал
Барков, стараясь уклониться от облака вонючего махорочного дыма, целиком
объявшего лжецаря. – Казак пристаёт к восставшим. Опять геройски сражается.
Опять видит, что справедливости нет и на этой стороне. Еще больше проникается
духом свободолюбия и самомнения. Питает вражду к зарвавшейся и зазнавшейся
черни. Возвращается под дворянские знамена. С течением времени повторяется
прежний расклад: геройство – разочарование – рост самомнения – переход в лагерь
противника. И так раз пять или шесть, чтобы хватило на толстенную книженцию!
Само собой, вера утрачена, здоровье подорвано, мошна пуста, а сердечная зазноба
Людмила или там Аксинья гибнет от пули не -известных злодеев. Всё рухнуло,
осталось одно самомнение. В конце концов казак возвращается в свой опустевший
хутор и топит в проруби опостылевшее оружие.
– Всё? – Казалось, что дым одновременно исходит из всех отверстий,
имевшихся на теле Пугачёва, включая ещё не до конца зажившие раны.
– А разве мало? – Барков, не ожидавший такой реакции, слегка
опешил.
– Нет, не мало... Как мыслишь своё творение назвать?
– Как-нибудь попроще... “Казаки”, например. Возможно, “Донские
казаки”. Или того проще – “Тихий Дон”. Как в песне поётся.
– Не пойдет. – Пугачёв погрозил Баркову своей ужасной трубкой. –
Поносное сочинение. Тлетворное. Донской казак случайным поветриям не подвержен
и правое дело на неправое менять не должен. Довелось биться с офицерьём и
дворянскими прихвостнями, так бейся до конца. Руби их в окрошку хоть десять
книг подряд. А если кто зачнет по каждщ мелочи колебаться, так он не казак, а
девка. И не надо никаких соплей про опустевший хутор! Врагам на мельницу воду
льёшь. Пусть твой казак с победой возвращается в зажиточное сельцо, где его
встречает богоданная супружница с ребятишками, а не какая-то ;рамная
Людмила-Аксинья. И не оружие своё он должен губить, а мужицкого царя славить...
Как ты того царя, кстати, описать собираешься?
– Таким, каков он в натуре есть! Мудрый, справедливый, с орлиным
взором, с усами и трубкой. Отец народов, одним словом.
– Это правильно. – Пугачёв кивнул и вновь затянулся махорочным
дымом, став похожим на кратер Везувия. – Но сам роман не годится. Плохой роман.
Я бы даже сказал, вредительский. Зовёт не туда, куда следует. Если бы я тебя не
знал, мог бы подумать, что его враг народа написал.
– Ничего страшного, ваше величество! Всё поправимо. У меня другая
тема в запасе имеется. Ещё более злободневная. Поведать?
– Давай. Всё одно надо трубку докурить.
– Молодой казак, может быть, даже запорожский, с младенчества
сочувствующий угнетённому народу, без колебания вливается в ряды восставших.
Сражается геройски. Одержим духом самопожертвования и единения. Ни про какое
самомнение даже не ведает. Колебаниям не подвержен. Везде и всюду сражается с
дворянскими наймитами, а больше наймитками. Последних даже изгоняет из своей
постели.
– Только не надо разврата, – внятно произнес Пугачёв.
– Разврата не будет, но лёгкий намёк не повредит... Справедливая
борьба заканчивается полной победой. Здоровье молодого казака расстроено
многочисленными ранениями и хворями, среди которых чахотка, лихорадка,
несварение желудка, вшивость... Что, если для пущей жалости ещё и французскую
болезнь упомянуть?
– Не надо. Казаки к ней не восприимчивы.
– Тогда добавим ломоту в костях. Однако, несмотря на эти напасти,
молодой казак продолжает геройствовать и в мирное время. Осенью, в холода и
слякоть, он прокладывает гужевую дорогу в ближайший лес, где втуне пропадают
заранее заготовленные дрова, в коих так нуждаются победившие простолюдины.
– Про дрова ты вовремя напомнил. – Пугачёв принялся старательно
разгонять пласты сизого дыма. – О дровах и нам не помешало бы позаботиться.
Авось зазимуем здесь. Что дальше-то было?
– Дальше казак, которого уже нельзя назвать молодым, окончательно
становится калекой-паралитиком, но даже в столь скорбном состоянии продолжает
славить мудрого, справедливого и усатого мужицкого царя, за что получает в
полное владение усадьбу в Таврической губернии.
– А разве есть такая? – весьма удивился Пугачёв, успевший изрядно
порыскать по России.
– Ну не в Таврической, так в любой другой, где потеплее, –
поправился Барков. – Для паралитика это немаловажное обстоятельство. Лекари
рекомендуют. Свежие овощи опять же...
– Хвалю. – Пугачёв похлопал Баркова по плечу. – Тут уж никаких
возражений быть не может. В самую точку угодил. Когда допишешь роман,
непременно сообщи. Я тебе любую книгопечатню в пользование предоставлю.
Постарайся толковое название придумать. Чтобы в душу запало.
– А ты мне, батюшка, не посодействуешь?
– С названием? Подумать надо... Это ведь не дитя наречь. Тут
святцы не помогут. – Пугачёв принялся выколачивать трубку о мраморный череп
какого-то античного мудреца, служившего казакам пособием для сабельных
экзерциций62. – Что в сиём сочинении главное? Беспримерная стойкость. Как ни
била человека жизнь, как ни гнула, а он тверд и прям остался, подобно булатному
клинку. Вот и книгу так назови – “Как куется булат”. Или что-то в том же духе.
– Подходящее название, – охотно согласился Барков. – Лучше и не
придумаешь. Любой сочинитель позавидует.
– А много ли этих сочинителей на Руси осталось? – поинтересовался
весьма довольный собой Пугачёв. – Я про задушевных сочинителей речь веду, а не
про лизоблюдов наподобие Гаврилки Державина... Эх, ушел он от меня, собака!
– Да с полсотни наберётся. – Барков брякнул первое пришедшее на ум
число.
– Ещё предостаточно... У нас власть хоть и мужицкая, да без
сочинителей и ей накладно. Указ-то, суконным языком написанный, не до каждой
головы дойдет, но если его в завлекательном виде составить вроде басни или оды,
совсем другой коленкор получится.
– Заслушается народ, – подтвердил Барков. – А ещё лучше указ в
потешных или фривольных виршах изложить. По примеру моего “Луки Мудыщева”.
Наизусть будут заучивать и друг у дружки списывать.
– Вот-вот! Понял ты меня. Потому всех уцелевших сочинителей надо
до кучи собрать и в специально отведенном месте поселить. И пусть ни в чём
нужды не знают. Для присмотра атаман грамотный потребуется. Ты бы согласился?
– Сочинителями атаманить? С превеликим удовольствием. Заодно,
батюшка, и плясуний балетных мне подчини. Для приплоду.
– Нет, с этим срамом мы покончили. Негоже девкам нагишом при людях
скакать. Для приплоду мы тебе кого попроще дадим. Монашек расстриженных, к
примеру... Только на атаманской должности никакого Баркова быть не должно. Уж
больно это прозвище богохульством и срамословием прославлено. Иное себе
подбери.
– А имя как же?
– Имя оставь. Иванов на Руси, как гнуса на болоте. Имечко для
любого случая подходящее.
– Пусть я тогда буду Иваном Бедным. Или Голодным. Можно ещё –
Кислым. В крайнем случае – Горьким.
– Как хошь, так и называйся. Только Сладким или Гладким не надо.
Дабы среди обывателей зависть не сеять... Опосля вы свои ряшки всё едино
нагуляете. Сплошь Толстыми станете.
– Хотелось бы... – вздохнул Барков. – Когда же сии нововведения
начнутся?
– Не раньше, чем вся Русь мне покорится. Полагаю, недолго осталось
ждать. Хотя чует сердце, что покоя мне и тогда не обрести. – Лик Пугачёва, и
без того отнюдь не светлый, омрачился ещё пуще.
– Что так?
– О людях заботы тяготят... Дворян мы на нет сведем, тут двух
мнений быть не может. Купцов, попов и мещан тоже изрядно потреплем. А вот что,
скажи, с крестьянством делать? Разбаловались крестьяне без господских батогов.
До крайности разбаловались. Усадьбы дворянские разграбили, теперь друг друга
зачали грабить. Хозяйство совсем забросили. Про сев озимых и думать забыли.
Зачем же сеять, если барское зерно с прошлого урожая осталось! Солью земли себя
возомнили, а ведь соль с землей мешаться не должна – испоганится. Во как!
– Крестьянин без надзора что вол без ярма, – горячо заговорил
Барков. – Мало что бесполезен, так ещё и опасен. К ногтю его надо брать. Первым
делом выход из прежних имений запретить. Под страхом; смерти. Землю ни в коем
случае не раздавать. Иначе вместо мироедов-дворян скоро мироеды-кулаки
появятся. Земля пусть остаётся казённой, а крестьянин при ней, как пчела при
улье. Заместо барских управляющих своих казаков назначь. Думаю, десять тысяч
проверенных молодцов у тебя найдется. Урожай целиком изымай в закрома
государства. Оставлять допустимо только на самое скудное пропитание, остальное
они сами украдут. Называться прежние поместья будут казёнными хозяйствами,
проще говоря, казхозами. Всё крестьянское имущество подлежит обобществлению,
исключая носильное платье и личные вещи вроде мисы и ложки. Топоры и вилы взять
на особо строгий учет.
– Баб тоже обобществлять? – ухмыльнулся Пугачёв.
– Ни в коем случае! Тогда можно сразу крест на державе ставить.
Обобществленная баба – хуже чумы. Это то же самое, что суховей или паводок
обобществить. Потом никакого спасения не будет.
– Мысли ты здравые подаёшь... Зря, наверное, я тебя в
сочинительские атаманы определил. Тебе бы в Войсковом круге заседать, да
происхождение не позволяет. Казаки поповичей не любят. А с заводскими людьми
как поступить? Зело они на всех озлоблены.
– Заводские – зараза известная. Если кто эту страну и погубит
однажды, так единственно заводские. Люди, только с железом и огнём знающиеся,
да ещё в постоянной скученности пребывающие, в нелюдей превращаются. Другой
пример тому – матросня. Ну и каторжники того же пошиба. От них для святой Руси
великая опасность. Я бы на твоем месте все заводы разрушил. Вот заводские
поневоле и разбредутся.
– Где тогда пушки и подковы добывать?
...Поділитися у соцмережах
