Жанр: Электронное издание
nametkin3
...ью за парашу, счел за лучшее промолчать). – Теперь,
когда период экспериментов закончился, предстоит решить немало практических
проблем. Например, как лучше организовать массовый прием псилоцибе. Не станете
же вы строить революционный полк и капать каждому солдату в манерку пять
миллиграммов экстракта. Не все согласятся, да и сколько времени на это уйдет.
– А если накануне восстания добавить псилоцибе в городской
водопровод?
– Разве вы забыли, кто у нас пользуется водопроводом? По большей
части жители центральных районов – зажиточные особы, чиновники, лица свободных
профессий. Одним словом, потенциальные контрреволюционеры. Их-то какой смысл
возбуждать. На рабочих окраинах зачастую и колодцев-то нет. Из Невы воду
берут... А тем более как в таком случае регулировать дозу? Один выпивает в
сутки литр жидкости, другой – пять. Вдобавок нельзя подвергать опасности
здоровье стариков и детей. Нет, про водопровод даже и речи быть не может!
– Тогда у меня есть иное предложение... Экстракт псилоцибе можно
превратить в сухое вещество?
– Вне всякого сомнения.
– Порошок следует смешать с поваренной солью. В необходимой
пропорции, конечно. Ведь люди в среднем употребляют одинаковое количество соли.
Если не ошибаюсь, около десяти граммов в сутки.
– Да, такова физическая потребность организма, – подтвердил
Богданов.
– В день восстания все революционные части получат завтрак,
сдобренный вашей солью. Знать об этом будут лишь немногие люди, умеющие хранить
тайну. Остальное пойдёт как по нотам – эйфория, внушаемость, немотивированная
агрессия. То самое, что мы с вами вчера испытали на своей шкуре.
– Хм, – призадумался Богданов. – Наша победа неизбежна, но я
несколько опасаюсь за безопасность сторонников Временного правительства.
Конечно, юнкеров следует слегка помять, это им пойдет только на пользу. А как
же женский батальон? В нём служит немало достойных дам, обманутых
социал-шовинистической пропагандой.
– Ваши оппортунистические настроения, Александр Александрович, мне
не нравятся. Нашли о ком беспокоиться накануне социалистической революции...
Войны, в том числе и справедливые, не только двигают вперед технический
прогресс, но и посредством смешения разноплеменной крови улучшают человеческую
породу. Вам ли, профессору медицины, не знать этого! Что здесь плохого, если
однажды ночью пролетарская кровь в массовом порядке смешается с буржуазной?
Ответить Богданов не успел, потому что снаружи загремели
отпираемые засовы. В проеме дверей показался Мишка Япончик, сменивший канотье
на кожаную кепку, а клетчатый пиджак на строгий френч. Подозрительно зыркнув на
незнакомого ему Богданова, бывший (и будущий!) король одесских налетчиков
отрапортовал:
– Яков Свердлов, член центрального комитета большевистской
партии... Прошу на волю, товарищи.
– Нас признали невиновными? – обрадовался наивный Богданов.
– А как же! – ухмыльнулся Япончик, отступая от двери, в которую
его люди уже затаскивали связанных по рукам и ногам тюремщиков.
Освобождение отмечали в трактире “Подкова”, обслуживавшем ломовых
извозчиков (более приличные заведения ещё не открылись).
Япончик рассыпался в комплиментах:
– Мы-то вас прежде за умников держали. Револьвер доверить
опасались. Мозги партии, как-никак. А вы вдвоем весь чемпионат французской
борьбы на рога поставили. Голыми руками! Ну, герои...
– Надеюсь, вы утрясли с хозяином цирка все проблемы материального
плана? – поинтересовался щепетильный Богданов. – Помнится, речь в участке шла о
многотысячных убытках. У них там какой-то очень редкий тигр сбежал. Кроме того,
некоторые борцы нуждаются в лечении.
– Тигра, надо думать, уже поймали, – сообщил Япончик таким тоном,
словно речь шла не о грозном хищнике, а о паршивой болонке. – Куда ему в Питере
деваться на зиму глядя... Тот карась, который шведом прикидывался,
действительно чуть наследства не лишился. Но к вам он претензий не имеет.
Просил извиниться. А цирковой барыга ещё и должен остался. Эти деньги мы сейчас
и пропиваем.
В перерыве между тостами Джон Рид шепнул на ухо Богданову:
– У меня в самое ближайшее время намечается свидание с одной
весьма любвеобильной дамой. Я на свою мужскую силу не жалуюсь, но тут случай
особый. Темперамент, по слухам, редкостный! Торпеда, а не женщина.
– Думаю, что смогу вам помочь, – ответил Богданов. – Мне прислали
из Африки сушёные листья весьма редкого тропического растения. Говорят, что
носороги, отведавшие их, гоняются даже за зебрами.
– Это то, что мне нужно! – Рид под столом пожал Богданову руку. –
Я ведь, если признаться, не блуд собираюсь тешить, а служить делу
социалистической революции.
Сашеньке Коллонтай было уже за сорок, и, когда разговор заходил о
прежних браках, ей случалось путаться в количестве супругов. Впрочем, для её
любимых занятий – революционной деятельности и плотских утех – ни возраст, ни
бурное прошлое помехой не являлись.
Более того, Сашенька принадлежала к той счастливой породе женщин,
которых одежды, пусть даже и самые роскошные, только портят. В неглиже она
выглядела на тридцать, а голышом вообще превращалась в невесту.
Нагота не только возвращала ей молодость, но и дарила чувство
согласия с самою собой. В этом незамысловатом наряде Сашенька ощущала себя
столь же естественно, как и Ева до грехопадения (кстати, понятие греха для неё
было столь же косвенным, как и понятие стыда).
Если другие пришли в революцию по велению сердца, она сделала это
по велению тела, примкнув, естественно, к наиболее радикальной, большевистской
партии (левее большевиков были только анархисты, но те в довоенной России о
себе ещё ничем не заявили).
Говорят, что одно время агенты охранки гонялись за Сашенькой по
всей Европе. Вызнав всех её любовников, царское правительство надеялось
заполучить полный список большевистской, а также и эсеровской верхушки. Однако
выросшая в генеральской семье девица была весьма искушенным конспиратором, как
и все завзятые сластолюбки. Посадить её удалось только в России, за компанию с
Троцким и Луначарским.
Оказавшаяся на свободе стараниями Джона Рида, Сашенька просто
обязана была отблагодарить его (говоря на языке Мишки Япончика – “подарить
фактурный акт”), что по обоюдному согласию и свершилось однажды в перерыве
между заседаниями Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, в
котором гражданка Коллонтай играла далеко не последнюю роль.
Постельные забавы отнюдь не мешали единомышленникам обсуждать
актуальные политические проблемы. Сперва немного поспорили о роли Франсуа
Меринга в борьбе с ревизионизмом правого крыла социал-демократов, причем Джон
Рид совершенно справедливо указал на некоторые теоретические ошибки, допущенные
немецким революционером в его известной дискуссии с Эдуардом Бернштейном, а
потом как-то незаметно переключились на тему пролетарского интернационализма
(идея мировой революции не только продолжала витать в воздухе, революция
казалась чем-то неизбежным, как восход солнца).
– Возьмем самый простой пример, – говорила Сашенька Коллонтай, к
тому времени уже успевшая слиться с партнёром и лёжа, и стоя, и крест-накрест,
и вальтом, и верхом, и на четвереньках. – Вот ты американец. Родился на другой
стороне земного шара. А от простых русских мужиков ничем особым не отличаешься.
Даже повадки одни и те же. Это я говорю к тому, что в самом ближайшем будущем
все народы должны объединиться. И непременно на социал-демократической основе.
– Позволь с тобой не согласиться, – возразил Рид, имевший на этот
счёт несколько иное мнение. – Вполне вероятно, что немецкий социал-демократ в
постели ведёт себя тождественно социал-демократу российскому, что обусловлено
общей культурной традицией. Однако, смею категорически утверждать, что
жительница Индии в этом плане даст солидную фору, ну скажем, чухонке.
– И что же, интересно, в этих индусках такого особенного? – В пылу
полемики Сашенька опять взгромоздилась на Рида верхом. – Неужели то, что у
других женщин вдоль, у них поперек?
– Нет, физиологии это никак не касается. – Риду пришлось несколько
повысить голос, чтобы его не заглушал скрип кровати. – Разница состоит в
половом воспитании. Индуска с детства готовит себя к тому, чтобы стать
предметом удовлетворения мужской похоти. Это, понимаешь ли, посерьёзней ваших
Бестужевских курсов. Упор делается не только на практику, но и на теорию. На
сей счет существует даже фундаментальное учебное пособие, к большому сожалению
пока не переведённое на европейские языки.
– Похоже, ты намекаешь, что в науке любви я невежда? – обиделась
Сашенька. – Прежде мне приходилось слышать о себе куда более лестные отзывы.
– Я совершенно иное имел в виду. – Риду, вынужденному одновременно
и оправдываться, и энергично работать тазом, приходилось туго. – Рано подводить
все народы под общий знаменатель. Разница в образе жизни, зависящая и от
религии, и от климата, и от уровня развития производительных сил, и даже от
рациона питания, будет сказываться ещё очень долго. Та же индуска, к примеру, и
в зрелом возрасте выглядит девочкой. На молоке и фруктах особо не раздобреешь.
Телесная инфантильность, в свою очередь, подразумевает несколько иные методы
совокупления. Зачастую весьма оригинальные. Чтобы усладить мужчину, индуска в
букральном смысле готова встать на голову.
– А давай попробуем! – сразу загоралась Сашенька, как истая
революционерка, стремившаяся ко всему новому.
– Попробовать-то можно... – молвил Джон Рид, скептически оглядывая
свою далеко не хрупкую подругу. – Да только опасаюсь я за твою голову. Она ведь
принадлежит не тебе и даже не партии, а бери выше – истории. Не ровён час,
свернем... Давай уж лучше продолжать по старинке.
– Хо-чу на го-ло-ве! – голос Сашеньки обрел ту самую
непреклонность, за которую её так ценили соратники по революционной борьбе. –
На го-ло-ве! И даже не смей со мной спорить. Меня в свое время Лафарг с
Плехановым не сумели переспорить...
Время в милых забавах летело незаметно, и вскоре Джон Рид почуял,
что растратил силушку, по зову которой, собственно говоря, сюда и явился.
Африканское снадобье, любезно предоставленное Богдановым,
зарекомендовало себя с самой лучшей стороны, но совершить чудо – увы! – не
смогло. То, что создано природой из нежной плоти, даже стараниями всех колдунов
племени мумбо-юмбо в носорожий рог не превратится.
А Сашенька, похоже, всерьез увлеклась дискуссией о грядущем
единении народов (а заодно и практическими примерами такого единения).
– Я согласна принять некоторые твои тезисы, – говорила она,
мостясь к Риду своим пышным задом, – Рано ставить на одну доску англичан и
папуасов. Но различия между ними могут быть устранены в течение двух, от силы
трех, поколений. Англичанин и папуас, воспитанные в сходных условиях,
закончившие одну и ту же школу и занятые одинаковым трудом, будут отличаться
друг от друга разве что цветом кожи.
– Какую школу ты имеешь в виду – английскую или папуасскую?
– Не знаю... Скорее всего английскую.
– А если папуас не захочет в ней учиться?
– Что значит – “не захочет”? Кто его станет спрашивать? Ты ещё
поинтересуйся у спекулянтов на рынке, хотят ли они жить при социализме. Смешно!
Любая революция – это принуждение. Какие тут могут быть сантименты! Всякие там
“хочешь – не хочешь” исчезнут на долгие годы. Актуальным сделается лишь одно
понятие – “надо!” – Говоря так, Сашенька почему-то критически покосилась на
чресла Джона Рида. – Впрочем, мы отвлеклись от главного... Когда исчезнет
разница в образе жизни, настанет черед ликвидировать и разницу во внешнем
облике. Путем межрасового скрещивания будет создана единая человеческая
общность. На земле не останется ни белых, ни черных, ни желтых.
– А какие останутся?
– Смугленькие, – Сашенька сразу погрустнела, словно вспомнив некую
безвозвратную потерю, – вроде цыган.
“Знаем мы одного такого цыгана, – подумал Джон Рид. – С бородой и
в тельняшке”. Вслух же он произнес следующее:
– Как ты представляешь себе это самое “обязательное межрасовое
скрещивание”?
– Очень просто... Народное хозяйство при социализме будет
плановым?
– Согласно теории Маркса –- да.
– Следовательно, планирование коснется и интимных отношений.
Каждый белый мужчина, достигший совершеннолетия, получит плановое задание по
оплодотворению африканок и азиаток. Негр соответственно – азиаток и белых. Ну и
так далее.
– Задумка, безусловно, грандиозная.
– Как же иначе! Строительство нового общества вообще задача
грандиозная. Грядёт полный переворот во всех областях человеческой жизни.
Догадайся, над проектом какого декрета я сейчас работаю?
– Об учреждении публичных домов с мужским персоналом.
– Фи, как пошло! О равенстве мужчин и женщин в интимной сфере.
– Разве сейчас существует какая-то дискриминация?
– Сплошь и рядом! Не все такие душки, как ты. Мужчины вовсю
кобелируют, а женщин обвиняют в безнравственности. В грядущем свободном мире
подобная несправедливость исчезнет. Каждый гражданин и, само собой, гражданка
получат право удовлетворять свою страсть с любым представителем
противоположного пола по собственному выбору. За отказ – уголовная
ответственность.
– Представляю... Иду я, значит, себе по улице, вижу красивую
женщину и сразу – цап её!
– Совершенно верно. Но и любая женщина тебя тоже – цап!
– Где же граждане грядущего свободного мира собираются
удовлетворять свою страсть? Прямо на мостовой?
– Скажешь тоже! Для этих целей повсеместно будут устроены
специальные помещения. В театрах, ресторанах, учреждениях, вокзалах, на каждой
улице, в каждом поселке. Но если кому-то нравится любить друг друга прямо на
мостовой – пожалуйста. В глазах общества публичное соитие станет столь же
невинным актом, как, скажем, улыбка или воздушный поцелуй. Разве тебе не
случалось улыбаться приглянувшейся незнакомке?
– Эх, дожить бы до столь славных времён... – молвил Рид, но не с
вожделением, как того следовало ожидать, а скорее с содроганием. – Уж это
воистину будет всем революциям революция. Великая сексуальная революция!
– Но пока она не совершилась, давай устроим сейчас ещё одну
ма-а-ленькую революционную схватку, – лукаво улыбнулась Сашенька.
– Демонстрацией обойтись нельзя? – с надеждой поинтересовался Рид.
– А ещё лучше – забастовкой?
– Надо сначала вникнуть в создавшуюся ситуацию. – Сашенька, если
хотела, могла быть и снисходительной. – Да, вижу, что штыковая атака
невозможна. Что же, прибегнем к рукопашной.
– Боюсь, что в моем случае не поможет и рукопашная, – печально
признался Рид.
– Тогда остается последнее средство. – Сашенька плотоядно
облизнулась. – Павших духом революционеров побуждают к действию ловкие языки
агитаторов...
О главном Рид заговорил только перед самым своим уходом.
– К тебе есть одно важное партийное поручение. Если не веришь мне
на слово, могу затребовать решение центрального комитета.
– Верю, миленький, верю! – ласково проворковала Сашенька,
продолжавшая нежиться в постели (наверное, ещё кого-то ожидала).
– Тебе надлежит отправиться в Кронштадт для проведения...
агитационной работы среди моряков. – У Рида в самой простой фразе почему-то
случилась невольная заминочка.
– Всех подряд агитировать? – дурашливо хохотнула Сашенька.
– Нет, главным образом председателя Центребалта Павла Дыбенко.
Знаешь такого?
– Конечно, знаю! – Сашенька несказанно обрадовалась. – В “Крестах”
вместе сидели. Записочками обменивались. На прогулках переглядывались. Очень
интересный мужчина!
– Теперь сможешь познакомиться с ним поближе. В Кронштадте от него
всё зависит. В настоящее время моряки находятся под сильным влиянием анархистов
и отказываются поддерживать Петроградское вооруженное восстание. Ты обязана
склонить Дыбенко на сторону большевиков. Каким образом, это уже твои заботы.
Впрочем, ученого учить только портить... Я буду поддерживать с тобой постоянную
связь. – Встретив страстный Сашенькин взгляд, Рид поспешно уточнил: – Не
любовную, а телеграфную. Накануне восстания верные люди передадут тебе мешок
поваренной соли. Её надлежит добавить в пищу морякам, отправляющимся в
Петроград.
– Можно узнать – зачем?
– От поноса. Чтобы в пути медвежьей болезнью не страдали.
– Ой, как интересно! А с тобой, миленький, мы ещё встретимся?
– Непременно. Сразу после взятия Зимнего дворца жду тебя в
императорской спальне. Ещё вопросы имеются?
– Имеются. Про какую это индийскую книгу ты недавно вспоминал?
– А-а-а... Называется она “Камасутра”. “Искусство любви”, стало
быть. А зачем тебе?
– Собираюсь перевести её на русский язык.
– Дело нужное. Только написана она на санскрите. Язык для наших
краёв весьма редкий.
– Ничего, выучу, – пообещала Сашенька. – Сам знаешь, большевики
поставленных целей всегда добиваются...
– Мистер Рид, вы похожи на умного человека. Тогда объясните мне,
какая зараза напала на этот город? Все словно с ума посходили. Сейчас здесь
даже хуже, чем было в Одессе, когда матрос Вакуленчук устроил тот памятный
шухер из-за куска несвежего мяса. Но тогда никто не видел на Дерибасовской
броневиков. Дамы спокойно гуляли по бульвару, и пьяная солдатня не тыкала их в
задницу штыками, – так говорил Мишка Япончик, покуривая перед парадным входом
Смольного института (пробегавшая мимо мелкая большевистская сошка
подобострастно расшаркивалась: “Здравствуйте, товарищ Свердлов!”, “Доброе утро,
Яков Михайлович!”).
– Города во многом похожи на людей, – отвечал Джон Рид, битый час
дожидавшийся автомобиля, заказанного для поездки в Зимний. – Разве вы этого не
замечали? Они рождаются, мужают, стареют и умирают. Более того, города
подвержены всем человеческим болезням. Венеция страдает ревматизмом. Лондон –
насморком. Рим – манией величия. Париж – бессонницей. Москва сразу и вшивостью,
и запоями. Берлин с некоторых пор подвержен дистрофии. Со временем эти недуги
проходят, если только не становятся хроническими... Петроград по европейским
меркам ещё очень юный город, и ему предстоит переболеть многими детскими
хворями. Виной тому и климат, и скудное питание, и дурная наследственность.
Нынешней осенью его обуяло гнойное воспаление. Наверное, продуло западными
ветрами. Отсюда лихорадка, озноб, судороги, галлюцинации, бред. Болезнь,
конечно, неприятная, но, к счастью, несмертельная. Будем надеяться, что нарыв
вскоре прорвётся. Вот только со зловонным гноем надо поосторожнее. Он весьма
заразен.
– Спасибо, вы меня успокоили. – Япончик небрежно отшвырнул окурок,
за которым наперегонки бросились двое красногвардейцев, охранявших вход. – А
кого вы, собственно говоря, ожидаете? Дрючки из благородных семейств сюда
больше не ходят. Ищите их на панели возле “Астории”.
– Здешний комендант обещал мне авто. Да вот что-то нет его...
– Ваше авто перехватил Сталин. Это ещё тот налетчик! Штамп ставить
негде.
– Вот незадача... Ну и взгрею я его при встрече!
– Советую быть поосторожней. Это не тот человек, которому можно
положить палец в рот. И куда вы, интересно, собираетесь в такую погоду? Кругом
ведь стреляют.
– Представьте себе, у меня назначена встреча с
министром-председателем Керенским.
– Повезёте ему ультиматум?
– Рано ещё. Да и не моё это дело. Пусть кто-нибудь из
военно-революционного комитета везёт. Я журналист Хочу взять у Керенского
интервью для американской прессы.
– Если так, то мы сейчас что-нибудь придумаем. К Керенскому на
пролётке не поедешь. Нужна шикарная машина.
На ходу вытаскивая пистолет, Япончик вышел на середину улицы и
спустя пять минут остановил приглянувшийся ему “Роллс-Ройс”, капот которого
украшал американский флажок.
– Господа, транспортное средство реквизировано для нужд революции,
– говорил он, выталкивая из машины возмущённых пассажиров. – А мне ваш
дипломатический статус до одного места... Авто надо больше выпускать, госпрда
буржуи. Чтобы на всех хватило. Недовольные могут получить компенсацию от герра
Маузера. Девять граммов свинца – это, ясное дело, немного, но зато навечно.
Город и впрямь был серьёзно болен, но его нынешнее состояние
скорее напоминало кризис, за которым вполне может последовать выздоровление, а
отнюдь не агония.
Толпы праздной публики переполняли улицы. Бойко торговали
магазины. На подножках трамваев гроздьями висели пассажиры. Кое-где уже
сооружали баррикады. Когда начиналась интенсивная стрельба (а одиночные
выстрелы не стихали уже третьи сутки), люди или разбегались, или ничком
ложились прямо на мостовую, и никто при этом не выражал какого-либо
неудовольствия.
Дальше арки Генерального штаба автомобиль Рида не пропустили, а
его самого под конвоем юнкеров повели через Дворцовую площадь, с некоторых пор
напоминавшую дровяной склад. Кое-где за поленницами скрывались короткоствольные
полевые орудия, но прислуги возле них заметно не было. Немногочисленные
защитники правительства, попадавшиеся навстречу, походили на сомнамбул, не
понимающих смысла своих действий.
Самому старшему из юнкеров, сопровождавших Рида, на вид не было и
семнадцати лет. Все они держались с преувеличенной бодростью, но на мир
смотрели глазами бездомных собак.
– Чем вас кормили сегодня, господа? – спросил Рид по-французски.
– Супом из воблы, месье, – вежливо ответили ему.
– Вот вам двадцать долларов. – Рид достал бумажник. – Сходите
после службы в приличный ресторан. И поверьте, господа, я предлагаю вам это от
чистого сердца.
– Спасибо, месье, но русские воины подачки от иностранцев не
принимают. А кроме того, нам не полагается покидать пределы дворца. Здесь мы
спим, здесь и питаемся.
– Я бы не советовал вам оставаться здесь и дальше. Это не лучшее
место для времяпрепровождения. Скоро оттуда полетят пули. – Рид указал на
набережную, где уже виднелись большевистские патрули.
– Месье, мы в долгу не останемся. – Юнкер перебросил винтовку с
одного плеча на другое. – Встретим распоясавшееся быдло как полагается.
В вестибюле дворца седой швейцар в синей ливрее принял у Рида
пальто и шляпу. Можно было представить себе, что творится сейчас на душе у
этого старого служаки, которому и Керенский, и Ленин, и Троцкий виделись
одинаковыми хамами сродни Стеньке Разину или Гришке Отрепьеву.
В приемной министра-председателя находился один-единственный
офицер, сосредоточенно кусавший свои ногти, и Рид прямиком направился к
приоткрытым дверям, из-за которых доносился начальственный голос, распекавший
кого-то.
Керенский на повышенных тонах разговаривал по телефону:
– Гатчина? Мне нужен командир Десятого казачьего полка! Почему его
нельзя позвать? А вы кто такой? Матрос Чижик? Что за безобразие! – Он отшвырнул
трубку.
(Откуда министру-председателю было знать, что все линии связи,
соединявшие Зимний дворец с частями гарнизона, контролируются Петроградским
советом и дежурившие на аппаратах красногвардейцы нарочно несут всякую
околесицу, дабы сбить противника с толку.)
Завидев гостя, Керенский встал и демократично подал ему руку. В
отличие от своих подчинённых, он выглядел бодрым и самоуверенным.
– Вы, конечно, понимаете, что я не располагаю ни минуткой
свободного времени, – начал он хорошо поставленным голосом опытного оратора. –
Однако для корреспондента американской газеты, так и быть, сделаю исключение.
Великий американский народ, спасающий Европу от тевтонского нашествия, должен
знать всю правду о том, что происходит сейчас в союзной ему России.
– И что же, по вашему мнению, происходит сейчас в России? – Джон
Рид раскрыл свой неизменный блокнот, все страницы которого были разрисованы
чёртиками.
– Я буду краток. В России предпринимаются попытки поднять чернь
против существующего порядка вещей, сорвать намечающееся Учредительное собрание
и открыть фронт германским войскам. Я говорю “чернь” совершенно сознательно,
ибо все здоровые силы нации, вся демократическая общественность России
протестуют против этих подлых поползновений. Сейчас мы имеем дело не столько с
амбициями какой-нибудь конкретной политической партии, сколько с использованием
невежества и преступных наклонностей определённой части населения. Нам грозит
отнюдь не революция, а стихийная волна разрушений и погромов...
Керенский вещал бы в этом духе и дальше (говорить кратко он
отродясь не умел), но Рид довольно бесцеремонно прервал его очередным вопросом:
– Как вы, учитывая сказанное, собираетесь действовать в
дальнейшем?
– Все группы и парт
...Поділитися у соцмережах
