Жанр: Электронное издание
nametkin3
... и крепко по ним получила! Всё сметено ураганом
контрреволюции, как и в пятом году. А вы болтаете здесь про какую-то дальнейшую
подготовку. Э-э-э, глупые люди...
– Что же вы тогда предлагаете? Вообще поставить крест на партии?
– На той, что была, – да! – Джугашвили сделал решительный жест
рукой, словно рубил кому-то голову. – Разве это партия? Одни болтуны и
начетчики. Просидели всю жизнь по швейцарским да французским пивным, а мнят
себя народными вождями. Понимали бы они что-нибудь в народной жизни! Самое
главное для них – теоретические споры. Что сказал Бернштейн? А как ему возразил
Бебель? А что по этому поводу думает Каутский? Схоластика! Только на язык
скорые, а запал в бомбу никто не вставит и даже типографский шрифт в руках не
держали. Чистоплюи... Нет уже прежней партии! И правильно Временное
правительство сделало, что засадило Троцкого в тюрьму... Судить их всех надо,
начиная с Ленина! За измену делу рабочего класса! Такая формулировка вполне
подойдет. А тем, кто уцелел, бросать надо прежнюю говорильню. Пора возвращаться
к методам революционной работы, опробованным после пятого года. Убивать
министров, полицейских, предателей! Проводить эксы! Распространять листовки!
Добывать оружие! В каждом городе создавать боевые дружины! Боевые, а не
дискуссионные!
– То есть вы призываете большевиков из легальной парламентской
партии превратиться в группу заговорщиков-террористов? Но ведь как раз в этом
вас сейчас и обвиняют противники.
– Пусть обвиняют. Брань на воротах не висит. Придет время –
посчитаемся.
– Не сомневаюсь... То есть на нынешнем этапе вы отвергаете
легальные методы борьбы?
– Категорически! – Джугашвили принялся мерно расхаживать по
комнате – от стенки к стенке, от стенки к стенке...
– Не мне, конечно, учить вас, но вполне вероятно, что истина, как
это чаще всего и бывает, лежит где-то посредине. Партия должна походить на
организм, способный не только выживать, но и действовать в любых условиях. Для
неё одинаково важны как теоретики, так и практики. Кто-то заседает в Думе,
кто-то пишет статьи для газет, а кто-то создаёт боевые отряды. Хотя, конечно,
большевистская партия за последнее время дала сильный крен в сторону
теоретиков...
– Разве это крен? Это переворот вверх дном! Считайте, что мы уже
захлебнулись! – воскликнул Джугашвили, и Рид почему-то подумал, что смуглость
его лица и желтизна глаз, возможно, как-то связаны с избытком желчи.
– Полноте, – произнес он миролюбиво. – Всё не так уж безнадежно,
как вы себе представляете. Проигранная стычка не означает проигрыш в войне.
Согласен, для большевиков наступили не лучшие времена, но и Временное
правительство дышит на ладан. Оно окончательно утратило поддержку общества. На
него давят и справа и слева. Нельзя упускать такой момент. Война в Европе не
сегодня-завтра закончится, и тогда говорить о революции будет поздно.
Политическая ситуация в России колеблется, как маятник. Искусство истинного
революционера в том и состоит, чтобы предугадать наиболее удобную для себя
фазу. Хватит прятаться от жизни, пора активно вмешиваться в неё. Надо готовить
социалистическую революцию.
– С кем готовить? – Джугашвили принял позу, которую нельзя было
назвать иначе как “вопрошающей”. – С трусом Каменевым? С лисой Рыковым? С
публичной девкой Коллонтай? С книжным червём Луначарским? С аристократом
Чичериным? Вы страдаете политической слепотой, господин американец!
– Не всем дано... быть провидцем, – с многозначительной паузой
вымолвил Рид. – А соратники, на которых можно будет положиться, у вас будут. За
этим дело не станет. Одного из них зовут Яковом Свердловым. Только не надо
возмущаться! Это не тот Свердлов, которого вы знали по Туруханской ссылке...
Или не совсем тот... Надеюсь, вы найдете общий язык. Подобно вам, он человек
дела и не терпит пустопорожних рассуждений. А главное, при его особе состоит
несколько сотен преданных людей, неспособных отличить материализм от идеализма,
зато привычных к оружию. Ваш приятель Камо по сравнению с ними – кисейная
барышня. С помощью этой публики вы пополните партийную кассу и дестабилизируете
общественный порядок в Петрограде, что будет весьма на руку революционерам.
Другие люди займутся тем же самым в Кронштадте, Москве, на Урале...
По мере того как Рид говорил, Джугашвили постепенно замедлял свои
шаги, а потом и вовсе остановился. Теперь на гостя уставились не только
беспощадные рысьи глаза, но и кривоватый, жёлтый (опять жёлтый!) от никотина
палец.
– Вы за кого говорите? – Недостаточное владение языком имело то
преимущество, что в моменты сильного возбуждения слова не путались, а,
наоборот, изрекались хотя и редко, да метко. – За себя? За Ленина? За
центральный комитет? За партию эсеров? Или, может, за Керенского? Кто вас сюда
звал? Почему вы учите меня стратегии революционной борьбы? Возвращайтесь в
Америку и учите там своих рабочих! А мы учёные! Всё это попахивает
провокацией... Ступайте туда, откуда пришли, и будем считать, что этого
разговора не было. Постарайтесь больше не попадаться мне на пути, господин
журналист. И то же самое передайте вашему мифическому Свердлову!
Лицо Рида не выражало ничего, кроме скуки, которую, впрочем, можно
было принять и за брезгливость. Дождавшись конца этой гневной филиппики, он
сказал:
– Другого ответа и не ожидалось. Скажем прямо, я отношусь к вам
без всякой симпатии, скорее наоборот. И на это есть свои причины. Тем не менее
нам придётся сотрудничать, и здесь уже ничего не поделаешь. А поскольку
сотрудничать по доброй воле вы не желаете, придётся использовать меры
принуждения. Полистайте вот эту папочку... Там имеется десяток документов,
позаимствованных из другой, куда более пухлой папки, о чем можно судить по
нумерации листов. Некоторые бумаги вам хорошо знакомы, а кое-где имеется и ваша
подпись. Прошу!
Поколебавшись немного, Джугашвили принял папку (“бьют – беги, дают
– бери”), раскрыл её и с минуту изучал первый попавшийся документ, чему
нисколько не мешал царивший в комнате сумрак.
Рид, знавший, что от этого человека можно ожидать любых сюрпризов,
держался настороже.
– Вздумали испугать меня дешёвой фальшивкой? – Джугашвили закрыл
папку, но не отшвырнул её прочь, как того следовало ожидать, а сунул под мышку.
– Приберегите эти трюки для более наивной аудитории. – Рид
поморщился. – Хотите комплимент? Вы неплохо держитесь для человека, которому
довелось воочию узреть свой ночной кошмар. Признайтесь, снилась, наверное, вам
эта папочка, и не раз. Да и жандармский офицер снился, втравивший вас в этот
срам. В феврале, на второй день революции, когда в Петрограде ещё и духу вашего
не было, я присоединился к толпе, громившей Охранное отделение. Подозреваю, что
в подавляющем большинстве она состояла из тайных агентов сего малопочтенного
учреждения, спасавших свою шкуру. Прежде чем здание объяло пламя, я отыскал в
архивах несколько весьма любопытных досье, в том числе и на осведомителя
охранки Иосифа Виссарионовича Джугашвили. Ваша подлая деятельность представлена
там весьма подробно. Листки, которые я вам сейчас передал, это ещё самое
безобидное. Можете их сжечь, если желаете.
– Вы зря радуетесь. Большевиков не запугаешь клеветой. Мы к ней
привыкли. Вам никто не поверит.
– Клевета есть клевета, а факты есть факты. Их легко проверить,
тем более что многие из тех, кто указан в досье, благополучно живут и
здравствуют. Как любит выражаться один мой одесский знакомый, им будет что
сказать вам за свою исковерканную жизнь.
– Если я соглашусь принять ваши условия... – Джугашвили буквально
выдавливал из себя каждое очередное слово.
– Если вы примете мои условия, а главное, выполните их, досье
перейдет в вашу полную собственность. – Рид охотно пришел на помощь
собеседнику. – Можете зажарить на нем шашлык, можете вставить в рамочку, можете
завещать благодарным потомкам.
– А какая гарантия того, что вы сдержите своё обещание?
– Только моё честное слово. Знаю, что вы никогда никому не верите,
даже Господу Богу, но ничего другого предложить не могу. А чтобы хоть как-то
успокоить вас, скажу одну вещь. Если революция, о которой сейчас шла речь,
восторжествует, то все опасные для вас люди, в том числе и я, окажутся в полной
вашей власти. Как козлики у серого волка. Уверен, что этой своей волчьей
властью вы сумеете распорядиться.
– Ладно, я подумаю.
– Бросьте! Не так вы устроены, чтобы думать. Вы уже для себя всё
решили, и это “ладно” я воспринимаю как “согласен”. Завтра же отправляйтесь на
станцию Разлив к Ленину и вместе с благословением получите у него формальные
права местоблюстителя. Про нашу встречу, само собой, упоминать не стоит. А вот
грибки, которые он там для меня собирает, доставите сюда... И не надо страстно
пожирать меня глазами. Я не Сашенька Коллонтай и даже не Инесса Арманд...
Утешайтесь мыслью, что ваши враги долго не живут. Увы, но это факт. Отныне нам
предстоит встречаться довольно часто. Все инструкции будете получать только
устно, дабы не закладывать основу для нового компромата... По душам мы беседуем
в последний раз, а потому хочу дать вам один совет. Как идеалист материалисту.
Революционером должна двигать не ненависть к угнетателям, а симпатия к
угнетённым. Только при этом условии может состояться настоящая социалистическая
революция. А пока – до свидания. Нахвамдис, как говорят у вас на Кавказе...
– Наверное, я первый заокеанский гость, посетивший эту скорбную
обитель? – молвил Джон Рид, озираясь на толстые каменные стены, окружавшие его.
– Почему же... Журналистов американских я действительно не упомню,
а вот иные соотечественники ваши бывали, – ответил начальник петроградской
тюрьмы “Кресты”, в кабинете которого и происходил этот разговор. – Однажды
побывал у нас фокусник, мистер Гудини. По личному разрешению министра
внутренних дел. Ну и ушлый молодчик! Всем нашим надзирателям нос утёр. Его для
пробы в кандалы заковали и в одиночке заперли. Выбрался! И пяти минут не
прошло. Да мало того, что сам выбрался, так и других арестантов из камер
повыпускал.
– Да, припоминаю, – рассеянно кивнул Рид. – Про этот случай писали
в американских газетах. Только удивляться здесь нечему. Мистер Гудини – редкий
феномен. Он не то что из тюремной камеры, а, наверное, даже из преисподней смог
бы выбраться.
– Передавайте ему при случае нижайший поклон. Скажите, что помним
и обратно ждём.
– Мистер Гудини несколько лет назад скончался от несчастного
случая. – Рид сделал скорбное лицо.
– Свят, свят, свят. – Начальник тюрьмы перекрестился. – Все мы под
богом ходим. Даже такие ловкачи... Кроме мистера Гудини попадали к нам и другие
американцы. За разбой сиживали, за контрабанду, за поношение властей. Правда,
надолго у нас не задерживались. Консульство ваше своих подданных в обиду не
даёт. Даже преступников.
Собеседник Рида на тюремщика вовсе не походил, а обликом своим
скорее напоминал пожилого земского врача – добродушного, флегматичного,
недалёкого, хотя и знающего всю подноготную своих пациентов. Да и одет он был
не в мундир, а в потертый штатский сюртук. Гостя он угощал чаем с вишнёвым
вареньем и свежими баранками, за которыми бегал в трактир дежурный надзиратель.
– Как я понимаю, вы здесь недавно? – спросил Рид, для блезиру
державший на коленях раскрытый блокнот.
– Здесь недавно. – Косточками пальцев начальник постучал по крышке
стола. – А в тюрьме, почитай, уже лет тридцать. С простого коридорного начинал.
Потом до старшего надзирателя дослужился. В феврале, когда царя-батюшку
скинули, новая власть приказ издала. Приказ номер один, во как! Дескать чины,
звания, вставание во фрунт и отдание чести отменяются, а командиров надлежит
избирать на митингах из числа нижних чинов. У нас хоть и не воинская часть, но
митинг мы всё одно собрали.
В присутствии комиссара Временного правительства. Вот тогда
общество меня начальником и попросило. Я сначала отказывался, да уломали. С тех
пор и тяну лямку. Сначала монархистов содержали, потом революционеров, которые
супротив новой власти поднялись, а скоро, чую, и эту самую новую власть
придётся сажать. Для уголовников камер не осталось. Сплошь одни политические.
Каждый вечер песни хором распевают. Про замученных тяжёлой неволей и павших в
борьбе роковой... А разве у нас, скажите, неволя тяжёлая? Два часа прогулки
ежедневно. Трехразовое питание, причем кормим лучше, чем во фронтовых частях. В
переписке и свиданиях не отказываем. Вы же со своими знакомыми безо всяких
проволочек увиделись... Борьбы роковой у нас вообще никакой нет. При прежнем
начальнике, каюсь, случалось. Перепадало кое-кому под горячую руку. Зато теперь
ни-ни. К арестантам на “вы” обращаемся, как к барам.
– Где же сейчас прежний начальник, позвольте узнать? – Внимание
Рида привлёк висевший в простенке портрет жандармского подполковника с
молодецкими усами и совершенно безумным взором. – Наверное, на повышение пошел?
– Нет, здесь он, милостивец, у нас, – простодушно признался
нынешний начальник. – В лучшем коридоре ему апартаменты предоставили. Прежде в
таких только графья да именитые купцы сиживали.
– Что же он у вас – арестованный? – удивился Рид.
– Ну не так чтобы очень... – замялся бывший надзиратель,
революционным вихрем заброшенный на самую вершину тюремной пирамиды. – Только
пусть посидит до Учредительного собрания. Больно уж грозен был. Много из себя
понимал... Учредительное собрание во всем и разберётся.
– Как вы полагаете, – Рид сделал пометку в своем блокноте, – каким
образом Учредительное собрание решит дальнейшую судьбу России?
– Царя-батюшку вернут, тут сомневаться не приходится, – с
непоколебимой убеждённостью заявил начальник тюрьмы.
– Но разве русский народ не страдал под игом самодержавия? Все
говорят, что при царе плохо жилось.
– Пусть говорят. Русскому народу завсегда плохо жилось. Ему горы
золотые дай, так он их пропьёт-прогуляет. Натура такая. Царя теперь ругают, а
при нем хлебушек стоил от силы две копейки фунт. Нынче и за пятнадцать не
купишь. На улицах бандиты да дезертиры проходу не дают. Полицейского не
дозовёшься. Ещё новую моду взяли – магазины и склады грабить. Средь бела дня
подъезжают на пролетках, наставляют револьверы и всё подчистую выгребают. Если
кто сопротивление окажет – пристрелить могут. Недавно в одной лавке хозяйку
изнасиловали.
– Сопротивление оказала?
– Нет. Выручку в панталоны хотела запрятать. Отобрали и выручку, и
панталоны. Мы, говорят, из Одессы, здрасьте!
– Безобразие. Такого нет даже в Чикаго, – сокрушённо покачал
головой Рид.
– Вот, а вы говорите – царское иго... Коню лучше хомут, чем волчьи
зубы.
– Чай я, значит, допил, спасибо, теперь и к делу пора приступать.
– Рид многозначительно уставился на начальника тюрьмы.
– Ах, да-да... – Тот в смущении задвигал по столу разные
письменные принадлежности: чернильницу, пресс-папье, бювар. – Вы опять про
свое... Списочек-то ваш где?
– Прямо перед вами лежит.
– Теперь вижу. – Начальник водрузил на переносицу старомодное
пенсне с помутневшими от вре -мени стёклышками. – Знаю я этих господ.
Культурные, обходительные... Согласен, здесь таким не место. С них и домашнего
ареста вполне достаточно. Отпустим Троцкого, Луначарского, Каменева... Мадам
эту отпустим, Коллонтай. Ох, и заводная бабёнка! Аж горит вся... Не просто так,
конечно, отпустим, а под залог, со всеми полагающимися юридическими
процедурами. Но вот относительно Дыбенко, простите, ничем помочь не могу.
– Что так?
– Нельзя его сейчас на свободу выпускать. Зверюга, а не человек.
Горя потом не оберёшься. Когда его забирали, шестерых юнкеров изувечил. Теперь
в цепях сидит на хлебе и воде. В карцере безвылазно. Кроме кандалов и решёток
на него никакой другой управы нет. И хотел бы вам услужить, да не могу... –
Начальник развел руками, и Рид заметил, что сюртук у него под мышками разошелся
по швам.
– Ну коли так, пускай посидит. Глядишь, к февральской годовщине и
одумается... Но режим содержания, надеюсь, вы ему сможете облегчить? За
отдельную плату, разумеется.
– Это всегда пожалуйста. Сегодня же снимем цепи и вернем в общую
камеру.
– Тогда будем считать, что все вопросы сняты. Это вам. Так
сказать, в виде взаимной благодарности. – Рид положил на стол пухленький пакет,
который прежде скрывал под блокнотом. – Североамериканские доллары, как и
договаривались. По нынешним временам самая надёжная валюта.
– Премного благодарен. – Начальник тюрьмы смахнул пакет в
выдвижной ящик стола. – Только всех сразу выпустить невозможно. Нездоровые
слухи пойдут. Я их по одному, по двое... К субботе, глядишь, и управимся.
– Почему именно к субботе?
– Так ведь некоторые ваши знакомые в иудейской вере состоят.
Наречены соответствующим образов, и фельдшер мне после осмотра докладывал...
Небось, захотят в субботу синагогу посетить, облегчить душу.
– Да они все неверующие! Хуже того, воинствующие атеисты. Впрочем,
суббота меня вполне устраивает
– Чайку больше не желаете?
– Нет, спасибо. И так на неделю вперед нахлебался. Живот как
барабан.
– Заходите, если ещё кто понадобится. Анархисты там какие или
боевики-максималисты. Экземплярчики есть – ого-го! Под стать вашему Дыбенко.
– Буду иметь в виду...
Всё произошло в соответствии с планом, разработанным Ридом.
Троцкого выпустили из “Крестов” в самое неурочное время, чуть ли не на
рассвете, да ещё не через центральную проходную, возле которой всегда могли
ошиваться экзальтированные личности обоего пола с цветами и шампанским, а через
хозяйственные ворота, откуда как раз в эту пору бочками вывозили нечистоты.
Вот тут сразу и сказалась разница между двумя великими
революционерами – Сталиным-Джугашвили и Троцким-Бронштейном. Первый, подобно
крысе, предпочитал трущобы, подвалы, полумрак, малолюдье, а ещё – явочные
встречи, кулуарные решения, заочные приговоры. Второй, напротив, жить не мог
без бушующей толпы, ясного дня, огромных площадей, дворцовых балконов,
публичных обвинений и зажигательной полемики.
Оказавшись вдруг в узком промежутке между глухой кирпичной стеной
и топким, изгаженным берегом канала, откуда не видно было привычных
петроградских ориентиров вроде купола Исакия или шпиля Адмиралтейства,
малознакомый со столицей Троцкий пришел в растерянность и стал заговаривать с
проходившими мимо людьми, большинство из которых специально подослал Джон Рид.
После того как расхристанный солдат и не проспавшийся после
вчерашнего перепоя рабочий послали будущего “демона революции” куда подальше,
он сразу утратил интерес к общению с простым народом.
Вот тут-то и подкатил Джон Рид на шикарной пролётке!
– Кого я вижу! – воскликнул он с восторгом, в котором менее
удручённый человек мог бы и усомниться. – Здравствуйте, Лев Давыдович. Сколько
лет, сколько зим! Говорят, гора с горой...
– А марксист с марксистом обязательно свидятся, – закончил
Троцкий, несколько воспрянувший духом. – Вы ведь, кажется, марксист, не так ли?
– Счел бы за честь считаться таковым, особенно в ваших глазах. Но
боюсь, что мой теоретический багаж оставляет желать лучшего.
– Не вижу в этом особой беды. Многие наши самозваные лидеры вообще
не читали Маркса, а если и читали, то в пересказе Плеханова или Аксельрода. Об
истинном революционере следует судить не по количеству проштудированных томов,
а по реальным делам. Вы вот сами, к примеру, сложа руки не сидите. По слухам,
из “Крестов” нас освободили не без вашего участия.
– Стараемся по мере сил... А вы, я вижу, налегке?
– Как схватили филёры на улице, так прямо в кутузку и доставили.
Вы здесь один? – Троцкий продолжал недоуменно оглядываться по сторонам. –
Признаться, я рассчитывал на куда более горячую встречу.
– Просто весть о вашем освобождении ещё не дошла до широких масс.
Я сам узнал об этом чисто случайно. Сразу и примчался сюда. Особо не
огорчайтесь. Скоро вам от восторженных поклонников отбоя не будет. Вы ведь
сейчас в Петрограде популярнее, чем оперные теноры.
– Теноры поют о чужих страстях, я же говорю о том, что наболело на
душе у каждого, – со значением произнес Троцкий. – Разница как между соловьиной
трелью и набатом.
– Что же вы стоите? Прошу в коляску, – спохватился Рид. – Куда
поедем?
– Право, не знаю. Ещё так рано... Хотелось бы стряхнуть с себя
прах тюремных застенков. Помыться, перекусить по-человечески, выпить глоток
вина.
– Тогда лучше ко мне на квартиру. В гостинице много посторонних
глаз. Вы ведь, прямо скажем, обрели свободу не совсем законным образом.
– И до каких пор прикажете мне скрываться? Бежал от царских ищеек
в Америку – и угодил там в лагерь для нежелательных иностранцев. С великим
трудом вырвался на родину – опять тюрьма! Вот она судьба борца за пролетарскую
свободу. Одни плевки да тернии.
Когда пролетка тронулась, Рид вежливо осведомился:
– Ну и как вам показалось в “Крестах”?
– Тюрьма как тюрьма. Бывают лучше, бывают хуже. Я ведь с юных лет
скитаюсь по узилищам. Даже своим революционным псевдонимом взял фамилию
надзирателя одесской тюрьмы Троцкого. Пусть, думаю, матерый защитник
самодержавия хоть чем-то послужит делу освобождения рабочего класса.
– Я, между прочим, недавно был в Одессе.
– Ну и как там? Не вспоминают меня?
– Не стану кривить душой. У одесситов сейчас в чести совсем другие
герои. Лавочники, налётчики, декаденты. Короче, засилье мелкобуржуазной стихии.
– Ничего, дайте только срок, и мы поганой метлой очистим Одессу от
всей этой сволочи.
– А надо ли? Пусть бы сохранился заповедник прежней жизни.
Один-единственный на всю пролетарскую страну. Так сказать, в назидание
потомкам.
– Не путайте заповедник с очагом заразы. – К Троцкому возвращался
его прежний апломб, по-растраченный в тюрьме. – Если мы всерьез собираемся
построить новый мир и взрастить нового человека, то первым делом должны
освободиться от таких пережитков буржуазного либерализма, как ложно понимаемая
жалость и половинчатость. Сорняки вырывают с корнями, иначе они будут
прорастать снова и снова. Такова логика социалистической революции, мой друг...
Кстати, как там на Западе? В тюрьме я несколько поотстал от текущих событий.
Пролетариат ещё не очнулся от спячки?
– Пока ещё зевает и потягивается.
– Худо дело. Такая позиция наших братьев по классу тормозит
развитие мировой революции. Необходимо срочно расшевелить их. Иначе все наши
усилия здесь окажутся тщетными. Российское революционное движение зашло в
тупик. Предпринимать какие-либо активные действия – бессмысленно и даже
самоубийственно. Сейчас наша главнейшая задача – делегировать во Францию,
Германию, Италию наиболее энергичных и грамотных марксистов, имеющих опыт
зарубежной работы. Лично для себя я выбираю наиболее сложный участок работы –
Англию. Развенчаем догматиков, соглашателей, оппортунистов и социал-шовинистов,
прибравших к рукам руководящую роль в рабочем движении. Добьёмся того, чтобы
европейский пролетариат осознал своё основное историческое предназначение –
быть могильщиком буржуазии. Тогда, глядишь, и наши дремучие лапотники потянутся
за ними. Уверен, что не пройдет и пяти лет, как мы создадим Европейскую
социалистическую республику. А там настанет черёд и других континентов.
Именно этого Джон Рид и боялся. Не прозрения европейского
пролетариата, до него, слава богу, было как до Луны, а иллюзий, которые строили
на сей счет Троцкий и ему подобные.
Не ровён час – улетит демон революции в дальние края, порастратит
там втуне свою сказочную силушку, а то и вообще насмерть убьётся, и останутся в
России одни только революционные лешие, ведьмы да домовые, мелкая сошка, короче
говоря. Уж эти-то дело освобождения рабочего класса загубят на корню. Не
вселенский кровавый шабаш у них получится, а мелкое злодейство вкупе с
партизанщиной.
Нет, такие прирожденные смутьяны, как товарищ Троцкий, на дороге
не валяются. Грех терять гения бунтарского искусства, виртуоза-поджигателя. Это
уже потом, когда вся Россия запылает от края до края, всякие там Ворошиловы,
Фрунзе да Бела Куны наловчатся подбрасывать дрова в огонь. Но сейчас, когда
люди-спички, люди-зажигалки наперечёт, их следует беречь и холить, что, кстати
говоря, тоже непросто.
К каждому свой специфический подход нужен, особое обращение. А
кроме того, каждого следует к делу в нужный момент подпускать, в свой черёд.
Один только и умеет, что революцию на пустом месте организовывать. Зато
стараниями другого эта революция, как моровое поветрие, во все щели проникнет.
Т
...Поділитися у соцмережах
