Жанр: Электронное издание
nametkin3
...дуйся. Умножай богатства, плоди
народонаселение. Продвигай в массы культуру, с которой у российских подданных,
скажем прямо, во все времена было неблагополучно. Поддерживай добрые отношения
с соседями. Заседай в Лиге Наций, благо Россия оказалась в числе ее
учредителей.
Сначала так оно вроде и было, но со временем нарисовалась совсем
другая картина. И не от вредности нашей, и не от жадности неосмысленной, а от
какой-то, знаете ли, душевной ненасытности.
Ну всего нам мало! Узки привычные рамки. Уж если пир, так на весь
мир. А если радость – так до слез. Плясать – до обморока. Любить – до
смертоубийства. Горевать – чтоб чертям тошно стало.
Выпадет кого-нибудь в небе ловить, так не синицу и даже не
журавля, а как минимум Змея Горыныча. Если в карты играть – обязательно с
перебором. Вот так! Знай наших.
Опуская многие малозначительные частности, могу констатировать,
что спустя всего век буржуазно –демократическая Россия из второстепенной
страны, экспортировавшей лишь зерно, пеньку, лес, щетину, меха да эмигрантов,
превратилась в сверхдержаву, в этакого мирового жандарма, на сей раз сытого и
безупречно экипированного (кроме всего прочего ядерным и аннигиляционным
оружием).
Но ведь жандарм – это вовсе не миссионер и не сестра милосердия.
Его предназначение – пресекать брожение в умах и принуждать к порядку всех
недовольных, как своих, так и чужих. Заодно, по мере возможностей, обращать в
казну смежные территории с тягловым людом. Рвение для жандарма – черта
похвальная. Суровость – тем более... Жаль только, что некому бывает поставить
зарвавшегося жандарма на место.
Вот что порой случается, если огромная государственная машина,
силой обстоятельств резко рванувшая с места, не имеет в своей конструкции
тормозов. А ведь в иной реальности, которую я привык считать генеральной, таким
тормозом послужил большевистский переворот. И пусть тормоз этот оказался во
многом губительным для собственного народа (а какой же тормоз не стирает обод
колеса?), но для всего остального мира в исторической перспективе он обернулся
благом.
Обречённый на бестелесное существование, я тем не менее остаюсь
патриотом страны, в которой прошла вся моя короткая земная жизнь. Но в гораздо
большей степени я патриот всего рода человеческого и просто обязан восстановить
прежний баланс сил, привычный мне статус-кво.
А потому прощай, таинственное и непознаваемое ментальное
пространство. В который уже раз прощай.
Здравствуй, мир людей, в одного из которых мне предстоит
воплотиться. Здравствуй тысяча девятьсот семнадцатый год христианской эры, для
кого-то уже такой далекий, а для меня всегда близкий. Столь же близкий, как год
гибели Ил иона или дата основания Рима...
Джон Рид, американский журналист
Ясным июльским днем, лишённым всех недостатков, свойственных
южному лету, как то: жары, духоты, пыли и мух, – на прекраснейшем клочке
балтийского побережья, с одной стороны омываемом теплым мелководным заливом, а
с другой – уютным озерцом, полным кувшинок, окуньков, стрекоз и солнечных
бликов, появились три приезжих господина, одетых явно не по-дачному.
Один, демонстративно сложив руки на груди и попыхивая сигарой (для
голодного Петрограда вещью редчайшей), держался особняком, а двое других
расхаживали парой, тыкая тросточками в густую траву и кусты. Все трое натянуто
молчали, и создавалось впечатление, что парочка в чем-то проштрафилась перед
одиночкой-курильщиком.
– Хотя дело и происходило впопыхах, я прекрасно помню, что мы
оставили здесь ориентир, пустую коньячную бутылку, у которой из
предосторожности отбили горлышко, – произнес наконец невысокий головастый
человек, совсем недавно сбривший бороду и усы, а потому ощущавший себя
несколько стесненно. – Не правда ли, Григорий Евсеевич?
Его напарник, напротив, только что начавший отпускать на лице
растительность, не совсем уверенно ответил:
– Вполне возможно, Владимир Ильич... Но не исключено, что это было
чуть дальше, вон за теми кустами.
– Там мы уже были, не путайте меня ради всего святого, –
отмахнулся бритый.
Этот нервный диалог привлек к себе внимание человека с сигарой,
прежде целиком занятого какими-то своими мыслями.
– Интересные получаются дела, – молвил он с заметным заокеанским
акцентом, – шведскую границу вы пересекли, имея при себе два баула, битком
набитых золотыми германскими марками, а спустя некоторое время явились в
Петроград практически с пустыми руками. Меня вы, помню, клятвенно заверили, что
спрятали деньги до лучших времён и впоследствии, когда сойдет снег, обязательно
разыщете их.
– Разыщем, разыщем, – заверил его бритый, вместо “разыщем”
произносивший “газыщем”. – Мне в Швейцарии случалось и не такие тайники под
снегом устраивать.
– Давайте про Швейцарию забудем, – строго сказал иностранец. –
Здесь Российская империя, ныне переименованная в республику. Здесь пустая
коньячная бутылка четыре месяца просто так лежать не будет, особенно в подобном
месте. И не горлышко следовало отбивать, а донышко, чтобы посторонним людям
неповадно было в неё дождевых червей складывать.
– Мы, признаться, не подумали. – Бритый и небритый виновато
переглянулись. – Холод в ту пору стоял. Темень вокруг. Дождевые черви на память
как-то не приходили.
– А всё ли у вас было тогда в порядке с памятью? Бутылку-то вы,
надо понимать, из Стокгольма не пустую везли. Здесь, наверное, и распили.
– Дабы не погрешить против истины, скажем так: докончили, –
признался бритый, впрочем, без тени смущения. – Вам, американцам, людям без
исторических корней и традиций, не дано понять русскую душу, вновь обретшую
свою родину.
Привычно откинув назад лобастую голову, он хотел почесать бородку,
но так и остался стоять с растопыренными пальцами, которые затем сами собой
сложились в кукиш.
– И вот что в результате мы получили от своей родины, – с
невесёлым вздохом добавил он.
Иностранец, строгость которого была скорее напускной, чем
искренней, между тем продолжал:
– Я вообще не понимаю, ради чего нужно было прятать эти деньги, с
таким трудом добытые мною в Берне. Разве вы пираты? Или после долгого
пребывания в Швейцарских Альпах вы возомнили себя гномами, стерегущими золото
драконов? Как вас угораздило зарыть в мерзлую землю такую баснословную сумму?
Ещё вчера вы жаловались мне, что Временное правительство закрывает
большевистские газеты и разоружает красногвардейцев. Да за средства,
похороненные вами, можно было устроить десять подпольных типографий и вооружить
целый полк!
– Кто же заранее мог предполагать, что нас встретят на Финляндском
вокзале цветами и оркестрами. – Бритый лукаво усмехнулся. – Мы готовились к
самому худшему, вплоть до ареста. Вот, Григорий Евсеевич подтвердит. Зачем
подносить такой богатый подарок Временному правительству. Вот мы и решили
закопать деньги где-нибудь возле Сесторецка, чтобы в удобный момент вернуться
за ними. У вас, батенька, нет никакого понятия о конспирации.
Небритый, до того державшийся весьма застенчиво и скромно, вдруг с
вызовом произнес:
– После окончательного торжества социалистической революции мы
вернем вам это презренное золото!
– Пренепременно, – подтвердил бритый, обмахиваясь своей круглой
шляпой. – У нового общества просто отпадет нужда в нем. Пролетарии,
освободившиеся от вековой эксплуатации, будут строить из золота общественные
туалеты. Пусть справляют свою естественную нужду на то, что являлось предметом
поклонения для их классовых врагов! Разве это не послужит уроком истории для
всего человечества?
– Позвольте с вами не согласиться. – Иностранец с задумчивым видом
уставился на кончик своей сигары.
– Относительно золота?
– Нет, относительно общественных туалетов. В новом обществе их
попросту не будет. Ну если только в самых незначительных количествах.
– Куда же они денутся? – удивился бритый. – Нужда ведь останется.
– Нужда останется. А туалеты исчезнут, – мрачно молвил иностранец.
– Увы, такова общая закономерность всех социалистических революций, до сих пор
не разгаданная теоретиками классовой борьбы
– Да, у Маркса об этом ничего нет... – Бритый призадумался. – А
где же, позвольте поинтересоваться, пролетариат будет справлять свою нужду?
– Где придётся. За углом, за кустиком, в ближайшем подъезде, прямо
посреди улицы.
– Прошу прощения, а как же дамы? – взволновался небритый.
– После торжества социалистической революции дам не будет.
– А кто тогда будет?
– Массы, – многозначительно произнес иностранец. – Массы, массы,
массы, одни только массы.
– Интересно, кто это сказал?
– Николай Эрдман.
– Наверное, какой-нибудь очередной ренегат вроде Плеханова или
Каутского. Ах, канальи! Ещё и мнят себя социал-демократами. Так опошлили святое
понятие, что мне даже стыдно причислять себя к этой партии... Григорий
Евсеевич, приготовьте записную книжку. Я немедленно продиктую проект решения о
переименовании Российской социал-демократической рабочей партии... ну, скажем,
в Коммунистическую. Есть, правда, ещё одно подходящее название – фашистская, –
подразумевающее пучок прутьев, единство, но это доброе слово уже прибрал к
рукам итальянский социалист Муссолини, с которым я встречался на конспиративной
квартире в Цюрихе. Интереснейшая, скажу вам, личность, хотя марксизм трактует
весьма превратно, на манер того же Троцкого, не к ночи он будь помянут.
– С переименованием партии торопиться не будем, – твердо сказал
иностранец. – Тем более что партии как таковой в данный момент уже нет. Кто в
подполье, кто в тюрьме, кто во вражеском стане. Все надо начинать заново. Вот
почему я и вспомнил про эти деньги.
– Опять двадцать пять! Вы, батенька, придаёте деньгам слишком
большое значение. Плюньте на них, – посоветовал бритый и для наглядности
сплюнул сам. – Беда в том, что вы во многом продолжаете оставаться на
мелкобуржуазной платформе. Общение с рантье и лавочниками испортило вас.
– Смотря кого оно испортило, – молвил в ответ иностранец. – Вы
ведь в Цюрихе и Париже с пролетариатом тоже не очень-то общались. Все больше с
кельнерами да гарсонами. Пиво пили, на велосипеде катались, в кафешках
танцевали. Себе ни в чем не отказывали. По дороге в Россию, где якобы ожидали
ареста, не преминули посетить стокгольмские магазины. Разоделись в пух и прах.
Ботиночки новые, костюмчики новые, даже тросточки – и те новые. Откуда,
спрашивается, взялись капиталы?
– Но только не из ваших берлинских денег! – возмутился бритый. –
Оделись мы на средства, собранные шведскими единомышленниками. И вообще, мне
начинают докучать ваши упрёки. Мы политические деятели, а не какие-то
содержанки! Нашли о чем сокрушаться! О тридцати сребрениках, полученных от
кайзера Вильгельма! Я не заключал с германскими империалистами никаких
соглашений и не брал на себя даже моральных обязательств. А золото принял
только как знак уважения, сделанный одной политической силой другой
политической силе, чьи интересы на определённом историческом этапе совпали. Я с
чистой совестью могу игнорировать все спекуляции, распространяемые по этому
поводу так называемой свободной прессой.
– Если собираетесь строить свободное общество, то привыкайте и к
нападкам свободной прессы. В условиях подлинной демократии это священная
корова. Поверьте мне как журналисту с именем и опытом, объездившему полмира.
– Ничего подобного! – запальчиво заявил бритый. – Я сам в прошлом
журналист, и учить меня не надо! Для прессы может быть только одна истинная
свобода – выражать волю пролетариата, наиболее передового класса нынешнего
общества. Все остальное от лукавого! В случае прихода к власти большевиков мы
немедленно заткнем пасть всем этим бур -жуазным газетёнкам. На первое время
вполне хватит и одной “Правды”. Не так ли, Григорий Евсеевич?
– Именно так. – Небритый, которому, очевидно, сейчас досаждало
абсолютно всё, а в особенности солнечный свет, болезненно поморщился. – А не
оставить ли нам на время это пустое занятие? Траву скоро скосят и бутылка
найдётся. Есть в конце концов и другие приметы... Давайте лучше вернемся на
станцию Разлив.
– Да, да! – оживился бритый. – В вокзальном буфете имеется вполне
приличное пиво синебрюхов-ского завода. Ничем не хуже швейцарского или
немецкого. Великолепное пиво! Не так ли, Григорий Евсеевич?
Небритый на сей раз ничего не ответил, только кивнул, сглотнув
слюну. Зато высказался суровый иностранец.
– Пива после социалистической революции тоже не будет, – внятно
произнес он. – Поэтому привыкайте. Да и нечего вам делать на станции. Временное
правительство объявило вас в розыск. За поимку назначена довольно внушительная
сумма. На людях, сами понимаете, появляться опасно. Внешность вы слегка
изменили, но этого мало. Придётся пока здесь отсидеться. Благо, погода хорошая.
Купайтесь, загорайте. Заодно, глядишь, и денежки найдутся. Если надо траву
косить – косите. Надо землю копать – копайте. К осени и управитесь.
– Где же нам, позвольте узнать, жить? Не под кустом ведь? –
заволновался бритый.
– Шалашик поставьте в укромном месте. Относительно снабжения я сам
позабочусь. Разносолов не обещаю, но селёдкой и черным хлебом обеспечу.
– Про чай не забудьте, – напомнил бритый. – И про газеты! Газеты –
это самое главное. Причем любых направлений, включая проправительственные.
– Газеты само собой, – кивнул иностранец. – Селёдку-то во что-то
надо заворачивать... Какие ещё будут пожелания?
– Ружьё, – сказал небритый. – И удочку.
– А мне что-нибудь для умственной деятельности. – сказал бритый. –
Хорошо бы полное собрание сочинений Маркса и Энгельса.
– Полное не обещаю, – ответил иностранец. – Но “Критика Готской
программы” и “Анти-Дюринг” будут.
– Благодарствую. – Бритый оглянулся по сторонам, как бы заранее
выбирая место для лагеря. – И долго продлится это наше добровольное изгнание?
– До тех пор, пока в Петрограде всё не утрясется.
– Вы хотите сказать: пока не прекратятся гонения на большевиков?
– Нет, пока большевики не доведут свои гонения на Временное
правительство до логического конца и не возьмут власть одной рукой за горло.
– В чём же тогда должна состояться наша роль? – Бритый
насторожился.
– В решающий момент вы возьмете правительство за горло другой
рукой. Так вернее будет.
– Задушим, стало быть, министров-соглашателей. Ну-ну... А потом?
– А потом сформируете новое правительство и разделите министерские
портфели между соратниками. Но предварительно скажете для истории какую-нибудь
выспреннюю фразу про то, что социалистическая революция, о необходимости
которой постоянно твердили большевики, победила. Впрочем, не мне вас учить
ораторскому искусству.
Слова эти мало успокоили бритого. Картавя от волнения ещё больше,
он засыпал своего оппонента множеством вопросов, больше похожих на упреки.
– Кто же займется подготовительной работой? Агитацией в массах?
Созданием рабочих отрядов? Организационными мероприятиями? Разложением казачьих
и юнкерских формирований? Подпольной печатью? В партии почти не осталось
толковых товарищей, способных взвалить эту непомерную ношу на себя. Как они
обойдутся без нас?
– В феврале распрекрасно обошлись. Обойдутся и на сей раз. Меньше
будет фраз, зато больше дела. Победа добывается не резолюциями, а штыками.
– По-вашему, мы не годимся для вооруженной борьбы? – возмутился
бритый. – Вы ставите нас на одну доску с безответственными болтунами вроде Дана
и Церетели! Отсюда один шаг до прямого обвинения в забвении интересов
пролетариата. Хуже того, вы, очевидно, полагаете, что мы просто путаемся в
ногах у восставшего народа!
– Ничего подобного. Всё как раз наоборот. Вы, Владимир Ильич,
вождь пролетариата. Вы его знамя, и никто это не оспаривает. И когда
пролетариат пойдет в свой решительный бой, знамя должно быть у всех на виду.
Впереди штурмующих колонн. А что же получится, если коварные враги не
сегодня-завтра вырвут это знамя из ослабевших рук трудящихся и надругаются над
ним? Совершенно понятно, что такая беда глубоко опечалит пролетариат. Как
следствие он может пуститься во все тяжкие, даже в запой. Вот вам и конец
революции. Печальный конец. Так что берегите себя, Владимир Ильич и Григорий
Евсеевич. Но и мы, со своей стороны, я имею в виду центральный комитет и всех
сочувствующих партии большевиков, тоже будем беречь вас. Снабдим фальшивыми
документами, оденем попроще, оградим от нежелательного внимания буржуазных
элементов. Когда погода начнет портиться, переведем в какое-нибудь теплое
помещение, под крышу. А Рождество, надеюсь, вы встретите уже в Зимнем дворце.
– Спасибо на добром слове, товарищ Джон Рид. – Бритый опять
машинально потянулся к своему голому подбородку, но тут же отдернул руку. – Для
российского рабочего движения вы сделали чрезвычайно много. Вытащили нас из
швейцарского захолустья, постоянно поддерживали материально, можно сказать,
спасли в страшные дни разгула буржуазной реакции. Надеюсь, мы будем плодотворно
сотрудничать и в дальнейшем. Большевистская партия, со своей стороны, изыщет
возможность по достоинству вознаградить ваши заслуги.
– Мне много не надо. – Джон Рид скромно потупился. – У подножия
мемориала, где найдут свое вечное успокоение борцы, павшие за свободу
трудящихся, оставьте местечко и для меня.
– Какие-то у вас шуточки невеселые. – Бритый прищурился, словно
лекарь, выискивающий у пациента тайную хворь. – Сами ведь говорили, что скоро
всё наладится.
– Это смотря что наладится... Я, Владимир Ильич, знавал многих
людей, чьи мечты сбылись, но ни единого, кого бы это долго радовало. Скорее
наоборот, вместо радости наступало горькое похмелье. Боюсь, как бы и вас не
постигла подобная участь... – Джон Рид отошел немного в сторону и носком
ботинка выковырял из травы невзрачный бурый гриб из тех, которыми гнушаются
даже самые прожорливые жучки. – Вот вам ещё одно поручение. Кроме поиска денег,
конечно. Собирайте для меня вот такие грибочки. Режьте их на части и сушите на
солнце. Чем больше соберете, тем лучше. По мере накопления их будет забирать
специально посланный мной человек.
Владимир Ильич Ленин просьбе американца особого значения не
придал, видимо, сочтя за очередное чудачество, а подошедший ближе Григорий
Ев-сеевич Зиновьев брезгливо поморщился.
– Это ведь поганка. Её ещё собачьим грибом зовут. Сущая отрава.
Лучше я вам боровичков соберу. Они вот-вот должны появиться. Жареные боровички
под смирновскую – истинное наслаждение! – Он чмокнул кончики пальцев, сложенные
щепотью.
– Боровичков мне как раз и не надо, – запротестовал Джон Рид. –
Для собственного употребления, конечно, собирайте. На одной селедке долго не
протянешь. Но я интересуюсь исключительно вот такими уродами. Только попрошу
вас каждый раз после окончания сбора грибов тщательно мыть руки. Не приведи
господь, если пролетариат раньше срока потеряет своих вождей... Вам же,
Григорий Евсеевич, мой личный совет. Причём совет настоятельный. Постарайтесь
всё же найти пропавшие деньги. Иначе лет этак через двадцать про них опять
вспомнят. Но разговаривать с вами будут уже на повышенных тонах. Вполне
возможно, что дело дойдет и до рукоприкладства.
– А уж это, батенька мой, вы загнули! – воскликнул Ленин. –
Никогда не поверю, что через двадцать лет после торжества социалистической
революции в нашей стране к кому-либо из свободных граждан будет применяться
насилие.
– Будет, – невесело усмехнулся Джон Рид. – И через двадцать, и
через сорок, и, наверное, даже через сто. Революцию в сознании сделать куда
сложнее, чем революцию на улицах.
– Вы прямо фантазёр, – не унимался Ленин. – Вас бы свести с бывшим
революционером Александром Александровичем Богдановым. Мало того что он
скатился с позиций диалектического материализма в болото идеалистических
воззрений, так ещё и написал нелепую книжонку под названием “Красная звезда”,
где далекое будущее человечества представлено в совершенно ложном свете. Люди у
Богданова пользуются услугами разумных машин, летают на Марс при помощи энергии
атома, питаются искусственной пищей, а в промежутках между этим предаются
свободной любви и декларациям в духе Маха и Авенариуса. Каждое слово в этой
книжонке, а возможно, и каждый знак препинания попахивают махровым
ревизионизмом.
– С Александром Александровичем я знаком довольно близко, – сказал
Джон Рид. – Правда, наши общие интересы находятся скорее в сфере научной, чем в
литературной. В основном они касаются проблем манипулирования человеческим
сознанием.
– Ах, опять этот идеализм, – замахал руками Ленин. – Опять
поповщина и филистёрство!
– Не скажите. Направление в научном смысли весьма плодотворное. Да
и практическая его реализация обещает принести интереснейшие результаты” Людей
больше не придётся убеждать речами и прокламациями. Пропагандистов и агитаторов
заменят химические вещества и особые радиосигналы. Откушают люди специально
приготовленного супчика, прослушают записанную на фонографе простенькую мелодию
– и сразу воспрянут духом. Или с тем же успехом впадут в глубочайшую депрессию.
В зависимости, так сказать, от запросов текущего момента... Что касается
упомянутого мной Николая Эрдмана, то никакой он не ревизионист, а нормальный
пролетарский драматург, хотя и весьма талантливый. Вот из-за этого своего
таланта он и хлебнул горя.
– Затравили буржуазные прихвостни? – поинтересовался Ленин.
– Нет, засадили в кутузку собственные братья – пролетарии.
Впрочем, это случится ещё не скоро... А сейчас давайте прощаться. Весьма спешу.
Нынче же по неотложным делам отбываю на юг. Не забывайте о моих поручениях –
грибы и деньги. Деньги и грибы.
Ясным августовским днем, отягощённым всеми недостатками, присущими
южному лету, как то: жарой, духотой, пылью и мухами, – от перрона одесского
вокзала отправлялся пассажирский состав, сплошь представленный вагонами первого
класса.
По некоторым приметам, очевидным для каждого знающего человека,
состав можно было назвать литерным, то есть особо важным, идущим вне всякого
графика, однако в расписании он значился как вполне обычный поезд Одесса –
Санкт-Петербург (железнодорожное ведомство, известное своим консерватизмом, не
очень-то спешило с заменой названия недавно переименованной российской столицы
– авось все вскорости вернётся на круги своя).
И тем не менее состав был особенным. Крикливые мешочницы, бравшие
штурмом даже бронепоезда, не смели и приблизиться к нему. Никто не совал в окна
вагонов вареную кукурузу, копчёных бычков, пироги с капустой и бутыли с молодым
вином. Городская милиция, с недавних пор заменившая старорежимных жандармов,
держалась в тени, а проще говоря, боялась высунуть нос на перрон. Кондукторы
стояли у своих вагонов навытяжку, как гвардейцы, и билеты у прибывающих
пассажиров проверять даже не пытались.
Надо сказать, что и сами пассажиры, собиравшиеся посетить
революционную столицу, выглядели не совсем обычно. Все они как на подбор были
мужчинами отменного здоровья и цветущего возраста, разодетыми в клетчатые
пиджаки, малиновые жилеты, желтые штиблеты и щёгольские канотье. Для Одессы
подобная публика была не в редкость, но никогда прежде она не собиралась такой
толпой в одном месте да ещё средь бела дня. По крайней мере, аналогичного
случая в памяти старожилов не сохранилось.
Багаж эти пассажиры имели при себе самый минимальный – так,
выпить-закусить на первое время, – но их шикарные пиджачки подозрительно
топорщились в самых неподходящих местах. А что поделаешь – времена изменились,
и даже невзыскательные портовые гопники спешно меняли браунинги на маузеры.
Поездку в Петроград, названную в бульварной прессе “познавательной
и ознакомительной экскурсией, призванной повысить культурный уровень одесских
граждан”, хлопцы с Пересыпи и Молдаванки воспринимали как очередное
развлечение, из сплошной череды которых и состояла вся их жизнь, не обещавшая
быть излишне долгой.
Перед державной столицей, где, правда, вместо царя нынче правил
какой-то повсеместно проклинаемый Сашка Керенский, они не испытывали никакого
ложного пиетета – щёлкали себе семечки, безбожно дымили контрабандными
сигаретами, ржали, как жеребцы, и не стеснялись в солёных выражениях. Надо
полагать, что точно так же они собирались вести себя и на Невском проспекте.
В просторном комфортабельном купе, предназначенном исключительно
для особ императорской фамилии и зарубежных послов, расположился король
местного преступного мира Мишка Винницкий, больше известный под кличкой
Япончик. Компанию ему составл
...Поділитися у соцмережах
