Жанр: Электронное издание
nametkin3
... да наскоро сочиненный Барковым стихотворный
экспромт:
Сие славное местечко
Орошает река Нетечка.
Оттого и житьё мещанина
Засосала болотная тина.
Как и предрекал Барков, молебен отслужили уже в Смоленске – город
встретил Суворова звоном всех колоколов. Надо было поспешать, и стоянки хватило
только на то, чтобы принять от горожан хлеб-соль, пополнить запасы провианта да
распределить по полкам вновь прибывших волонтёров.
Теперь от них просто отбоя не было, и на службу брали не всех
подряд, а с оглядкой, отдавая предпочтение обстрелянным воякам. Правда,
несколько батальонов пришлось сформировать из восторженно настроенных
гимназистов и семинаристов – а иначе они увязались бы за армией просто так.
Этих Барков почему-то называл молодогвардейцами.
За Смоленском повернули на северо-восток – дошли слухи, что
сермяжные рати Пугачёва, вбирая в себя крестьянскую вольницу, дезертиров,
гулящих людей и прочий сброд, уже преодолели половину расстояния до Петербурга,
а выступившие им навстречу республиканцы спешно возводят полевые укрепления на
берегах Волхова и Шелони.
Развязка приближалась, и теперь шли почти без отдыха, бросая по
пути больных и обессилевших. Забыв про горячую кашу, питались исключительно
всухомятку.
Суворов верхом на невзрачной казачьей лошадке метался от головы
колонны к хвосту, выкрикивая, словно заклинания:
– Вперед, чудо-богатыри! Нас ведет сам Господь Бог! Он наш
генерал! Били мы врагов чужеземных, побьем и врагов домашних! Свалимся им как
снег на голову! Всех изрубим, перестреляем, в полон возьмем! Готовьтесь к
сражению! Первое дело – глазомер! Второе – быстрота! Третье – натиск! Вперед,
не останавливаться! Бей в барабан, дуди в дудку, пой песни! Марш, марш, марш!
Барков, сделавшийся кем-то вроде начальника разведки, каждый день
рассылал во все стороны конные разъезды и отдельных лазутчиков, переодетых в
крестьян, коробейников и странствующих монахов. Млогие не возвращались, но
добытые сведения позволяли тем не менее составить приблизительное представление
о взаимном расположении двух идеологически разных, но одинаково антизаконных
формирований, по одной версии собиравшихся брататься, а по другой – сражаться
насмерть.
Вскоре стали поступать известия из Санкт-Петербурга. Были они
крайне противоречивы. Кто-то клятвенно утверждал, что императрица погибла при
захвате бота “Дедал”, к власти пришел триумвират в составе Радищева, Костюшко и
старообрядческого попа Сисоя Ижорского, а все масоны заточены в крепость.
Кто-то иной, наоборот, с пеной у рта доказывал, что Новиков провозглашен
диктатором, Радищев прибегнул к самоубийству, Костюшко на французском корабле
отплыл в Америку, а сторонники монархии, возглавляемые Екатериной, штурмуют
столицу с севера. Короче, путаница царила полнейшая, как это всегда бывает во
время стихийных бедствий или при сломе исторических эпох.
Достигнув Валдая, славного не только своими колокольчиками, но
также вкуснейшими бубликами и развратными девками, узнали, что пугачёвские
отряды, растянувшиеся на много вёрст, прошли здесь всего два дня назад.
Быстренько восстановив в городе законную – императорскую – власть и оставив
гарнизон, укомплектованный простуженными и обмороженными, бросились в погоню,
при этом ни на миг не забывая об осторожности.
По прошествии суток с севера стал доноситься глухой несмолкаемый
гул, похожий на раскаты далёкой грозы, в этих местах редкой даже в тёплое время
года. Без всякого сомнения перуны сие имели рукотворное происхождение.
– Похоже, баталия завязалась нешуточная, – заметил Барков. –
Зарядов не жалеют.
– По звуку пальбы чую, что полная бестолковщина там творится. –
Суворов, приложив ладонь к уху, внимательно вслушивался в шум канонады. – Беда,
коль армиями берутся командовать беглые каторжники да недоучившиеся студиозусы.
Это то же самое, что христианское молебствие доверить басурману. Хоть и
стараться будет, а всё равно обмишурится.
На военном совете решили очертя голову вперед не лезть, а
выжидать, заодно отрезав пути снабжения пугачёвской армии.
Вскоре передовые отряды стали перехватывать обозы с ранеными
бунтовщиками, отправлявшимися на излечение в тыл. Судя по характеру увечий,
борьба пока шла позиционная, состоявшая из обмена ядрами, а не из
рукоприкладства. То же самое подтверждали и допросы, проводившиеся в Иверском
монастыре, временно превращенном в концентрационный лагерь. Внезапно
случившийся досуг Суворов по своему обыкновению проводил в русской бане, где
обязанности мылыциц и парилыциц исполняли цветущие молодки, таким способом
зарабатывавшие себе на жизнь. Промысел сей являлся для Валдая столь же
традиционным, как лаковая роспись для Хохломы или плетение кружев для Вологды.
Имелись здесь и настоящие мастерицы своего дела, к которым специально ездила
мужская клиентура из обеих столиц.
Каждый раз нагишом выбегая во двор, чтобы окунуться в прорубь,
генерал-поручик не забывал вслушиваться в неутихающий грохот орудий,
доносившийся сюда аж за полсотни верст, и со знанием дела комментировал:
– Мортиры и единороги что-то приумолкли. А полевая артиллерия
шрапнелью садит, аж захлебывается. Видать, дело до сшибки дошло.
Бунтовщики, переметнувшиеся на сторону суворовских войск и
накануне посланные в разведку (для верности за отца оставляли в заложниках
сына, а за брата – другого брата), принесли более точные сведения.
Пехота Пугачёва раз десять ходила в атаку по речному льду и частью
полегла под вражеским огнем, а частью утопла в громадных полыньях, зато казачья
и калмыцкая конница обошла фланги республиканцев, и сейчас там шла такая
отчаянная рубка, что пар от разгоряченных тел и пороховой дым застилали солнце.
Спешно прервав банные забавы, Суворов приказал армии строиться в
походную колонну и выступать, не принимая во внимание сгущавшиеся сумерки и
крепчающий мороз.
– При ласковой погоде привольно гулять только барышням, – заявил
он, усаживаясь на коня. – А солдату сподручнее воевать в мороз или бурю. Его
ведь, клянусь своей печёнкой, враг в такую погоду никак не ожидает. Били мы
турок в солончаках, конфедератов побеждали в болотах, а с бунтовщиками в снегах
расправимся. Только нельзя забывать про глазомер...
– Быстроту и натиск! – докончил Барков, из седла переместившийся
на облучок кибитки, в которой под рогожами хранилось чудо-оружие механика
Кулибина. – Да только вы, Александр Васильевич, супротив своих заветов что-то
весьма долго в бане провозились. Или неприятель численное превосходство явил,
или одно из воинских искусств вам внезапно отказало.
– Глазомер меня не подвел, – без тени смущения признался
генерал-поручик. – Все цели я разглядел и оценил досконально. Натиск тоже был
довольно успешен. А сгубила меня, как ни странно, быстрота, в этом славном деле
совершенно неуместная. Учитывая прежние ошибки, намереваюсь на обратном пути
взять реванш... Рекомендую и тебе, Ванька, принять участие в банной баталии.
Сие в любом возрасте весьма пользительно.
– Если доживу, то обязательно воспользуюсь вашим советом, –
пообещал Барков.
Декабрьскя ночь придавила мир таким морозом, что даже воздух
оцепенел, а самая горячая кровь стыла в жилах. Грохот впереди утих, и только
зарницы временами озаряли небо.
Солдаты, прежде почитавшие езду в санях за благо, теперь
соскакивали с них и бежали рядом, захлебываясь сухим кашлем и проклиная всё на
свете.
После пятнадцати верст пути Суворов велел раздать всем по чарке
водки. Некоторые, выпив, пытались закусить пирогом или бубликом, взятым про
запас, но всё съестное превратилось в камень. Погибающие от холода солдаты без
команды покидали строй, поджигали первую попавшуюся избу или стог сена и
грелись возле такого костра до тех пор, пока он не обращался в пепел.
После тридцатой версты приказано было налить по второй чарке, но
хватило уже не всем. Небо за правым плечом стало светлеть, и это внушало хоть
какую-то надежду – свет подсознательно связывался с теплом.
Впереди стали ухать пушки. Казалось, что до них уже рукой подать,
хотя, если верить карте, до места боя оставалось верст пять-шесть.
К счастью, на пути оказался тыловой обоз бунтовщиков, где уже
варили кашу и кипятили сбитень. Благодаря самообладанию и хитрости Суворова
обоз захватили без боя. А случилось это вот как.
Генерал-поручик, обряженный в долгополый тулуп и лисий малахай,
вырвался на своей казачьей лошадке вперед и тоном отнюдь не командирским, а
скорее панибратским объявил, что к “амператору Петру Федоровичу” прибыло
пополнение из Смоленской губернии.
Войско, в неравной борьбе с холодом напялившее на себя что ни
попадя и без всяких штандартов следовавшее за своим начальником на крестьянских
дрогах и розвальнях, никакого подозрения тоже не вызывало. А когда обман
раскрылся, защищаться или поднимать сполох было уже поздно. Впрочем, в обозе
всегда служили люди, к опрометчивым поступкам и зряшнему геройству не склонные.
Они сами выдали Суворову несколько казачьих старшин, верховодивших здесь, и
стали каяться, отбивая земные поклоны:
– Помилуй нас, батюшка, мы силком от родного хозяйства взяты и
никакого иного оружия, кроме кнутов, в руках отродясь не держали.
– Помилую, – пообещал Суворов. – Но задницы ваши бунтарские
розгами обдеру. Только не сейчас, а как потеплеет, дабы вы причиндалы свои не
обморозили и в родное хозяйство при полном мужском достоинстве явились.
Пока отогревались горячей пищей и водкой, обнаруженной в обозе,
окончательно рассвело. Бой впереди тоже разгорался, хотя палили в основном из
ружей и пистолетов, что могло означать только одно – дело подходит к концу (но
вот к какому именно, до сих пор оставалось неясным).
Суворов опять вскочил в седло и приказал трубить сбор.
– Всем приготовиться! – вещал он, объезжая повеселевшее войско. –
Атака будет! Наступаем плутонгами! Дадим залп, от силы – два, а потом сразу в
штыки! Если кавалерия налетит, стройся в каре и штык ставь лошади в пузо! Никто
не смеет пятиться и на полшага назад! Врага будем крушить с тыла, а посему его
картечи можно не опасаться.
В атаку двинулись скорым шагом, но глубокий снег этому мало
способствовал. Люди ещё как-то пробирались вперед, но лошади, проваливаясь по
грудь, идти отказывались. Сразу отстала и артиллерия, если не считать кибитки
Баркова, ехавшей вслед за Суворовым.
Впрочем, природные каверзы ничуть не смущали генерал-поручика,
похоже, собиравшегося решить дело лихим штыковым ударом, как это уже не
единожды удавалось ему в Бессарабии и Польше.
Одно только не учел великий полководец – боевых качеств своего
нынешнего противника. Ведь прежде его взятым от сохи чудо-богатырям приходилось
сражаться лишь с турками, известными своим фатализмом, да с изнеженной шляхтой,
больше привыкшей к бальным залам, чем к кровавым ристалищам, а здесь земляк шел
на земляка, брат на брата, и всем известная коса, наловчившаяся губить
податливые травы, вполне могла наскочить на баснословный камень.
Долго ли, коротко ли, но в конце концов атакующие достигли поля
брани, но не нынешней, а вчерашней или позавчерашней, о чем свидетельствовали
окаменевшие трупы, изрядно запорошенные снегом.
Сегодня схватка шла на другом берегу реки, лёд которой был
основательно побит ядрами и представлял собой почти неодолимое препятствие для
конницы и артиллерии (за суворовскую пехоту можно было не опасаться – та в
случае нужды смогла бы без особых потерь форсировать любой из адских потоков –
хоть огненный Флегистон, хоть болотистый Ахеронт). И Барков, и Суворов
немедленно прибегли к помощи подзорных труб. Дым и пар, окутывавшие побоище,
конечно же, затрудняли наблюдение, но даже неопытному глазу было очевидно, что
полевые укрепления республиканцев взяты штурмом, а сами они оттеснены в чистое
поле, где пять или шесть пехотных каре, непрерывно атакуемых конницей, медленно
превращались сначала в беспорядочные толпы, а потом и в груду трупов.
Надо сказать, что густой ружейный огонь, производимый
республиканцами, наносил бунтовщикам весьма значительный урон. Пространство за
рекой устилали уже не снега, а пропитанные кровью серые мужицкие армяки,
нагольные татарские полушубки и пёстрые калмыцкие халаты.
Да только кому придёт в голову беречь на поле боя всяких там
смердов и инородцев, которые в тучные годы плодятся, словно саранча! Уж только
не их самозваные вожди, имевшие самое подлое происхождение. Недаром говорят:
нет хуже того пана, что выбился из хама.
– Исход схватки отнюдь не определился, – сказал Суворов, не
отрываясь от подзорной трубы. – Теперь всё будет зависеть от запасов пороха и
пуль, оставшихся у обороняющейся стороны. Если хватит на час хорошей стрельбы,
то бунтовщики непременно отступят. А нет, победу черни принесёт их численность.
Но случилось непредвиденное – республиканцы, завидевшие, что со
стороны пугачёвского лагеря надвигаются массы свежих воинов, окончательно пали
духом и стали бросать оружие, чем не замедлили воспользоваться их враги.
Началась беспощадная резня.
– Дело тухлое, – сказал Суворов. – Впрочем, нам не о чем жалеть.
Мы ведь никого спасать и не собирались. И те и другие – враги отечества.
– Оно, конечно так, – тяжко вздохнул Барков. – А только всё одно
на душе тошно. Русские люди как-никак гибнут.
– С такими мыслями, Ванька, тебе на военном поприще делать нечего,
– нахмурился Суворов. – В бою люди не гибнут, а дело своё делают в соответствии
с выучкой, личными достоинствами и качеством оружия. Хороший солдат нигде не
пропадёт, если только роковой случай не вмешается. А кто на учениях зевал, в
богадельнях отлеживался да ружье свое ленился чистить, тот пусть ответ перед
ангелами небесными держит... Да что я тут с тобой тары-бары развожу! Атаковать
надобно, а не то время упустим.
По сигналу горниста все штаб-офицеры съехались к Суворову и
выслушали от него план дальнейших действий:
– Кавалерию разделить на две части. Улан увести вдоль реки влево,
а драгун вправо. Пусть в удобном месте переправятся и скачут к месту боя.
Пехота наступает в лоб. Артиллерию развернуть на этом берегу и бить навесным
огнём. Не жалеть ни тех, ни других, поскольку обе противоборствующие стороны
есть мятежники и отступники, нарушившие священную клятву, данную
матушке-императрице и своему отечеству! С развернутыми знаменами и барабанным
боем – вперёд марш!
Все эти распоряжения были исполнены на диво быстро и точно. Четыре
батареи конной артиллерии открыли стрельбу ещё раньше, чем первые цепи гренадер
ступили на лёд. Запоздавшая кавалерия двинулась в разные стороны на поиски
удобной переправы.
– Сами-то вы, Александр Васильевич, где собираетесь находиться? –
поинтересовался Барков. – Войско ваше как добрый часовой механизм действует.
Если ему правильный ход даден, то часовой ключ до поры до времени без
надобности. Под часовым ключом я, конечно, вашу милость подразумеваю.
– Тебе бы всё метафоры измышлять, пиит бездарный... В немецкой
армии оно так, может, и принято, только я привык в деле среди своих ребятушек
быть. С этого места батальное полотно удобно писать, а ходом боя управлять
затруднительно. Рано ещё наше войско с часами сравнивать. Оно любой сюрприз
способно поднести, особенно на таком морозе. Если смелость имеешь, прошу
пожаловать со мной на тот берег.
– Смелостью гордиться не могу, но и труса не привык праздновать, –
ответил Барков. – А посему согласен составить вам компанию.
Взвалив смертоубийственную машину на плечо, а сундуки с патронными
лентами поручив заботам двух дюжих канониров, взятых из резерва, он вслед за
Суворовым вступил на лед, хоть и успевший набрать трёхвершковую толщину, но во
всех направлених разлинованный трещинами и зиявший громадными полыньями, над
которыми курился легкий парок.
Не успели они преодолеть и трети расстояния, разделявшего берега,
как в сотне саженей слева огромная льдина внезапно перевернулась и накрыла
нескольких солдат, угодивших под неё.
– Обходи стороной! – крикнул Суворов замешкавшейся цепи. – Их уже
не спасете, а себя погубите! Солдат с полной выкладкой из ледяной купели не
выберется!
Слова эти ещё звучали в морозном воздухе, как справа в воду ухнул
целый полувзвод.
– Царство им небесное! – Суворов перекрестился, а потом,
обернувшись назад, вызвал командира пионерской68 роты, оставленной в помощь
артиллеристам. – Берите доски, жерди, лестницы, веревки и ступайте вслед за
гренадерами. Спасённых из воды тащите к кострам, раздевайте донага и растирайте
водкой.
До середины реки было уже рукой подать. Лёд здесь трещал и
прогибался, поверх его пошла вода. В теплых сапогах Баркова, предназначенных
отнюдь не для защиты от сырости, сразу захлюпало.
– Шли бы вы вперед, Александр Васильевич, – посоветовал он,
приостанавливаясь.
– Что так? – Тот даже не обернулся.
– Вы сложением лёгкий, чёртиком везде проскочите, а у меня
трёхпудовая железяка на горбу. Если беда случится, могу ненароком и вас на дно
утянуть.
– Сам, стало быть, смерти не боишься?
– Нет, – спокойно ответил Барков. – У меня эта жизнь не последняя.
– Набрался ты, братец, всяких мистических бредней. А зря! Одна у
человека жизнь, смею тебя заверить. Про то и в Писании ясно сказано. А посему
каждому человеку надлежит свою жизнь беречь, как богоданное чудо.
– Меня, признаться, совсем другое беспокоит. –
Барков сделал ещё один шаг и провалился по колено. – Где сейчас
сам Емелька Пугачёв? Раньше он перед боем богатый шатёр раскидывал и возле него
ставил штандарты с императорскими вензелями, А сейчас своё присутствие нигде не
кажет. Ох, не нравится мне это. Как бы каверзу какую не подстроил!
– Признаюсь, сия мысль и меня с некоторых пор гнетёт. – Суворов
несколькими ловкими прыжками выбрался на сравнительно безопасное место. – Все
хитрости турецких пашей и польских генералов я могу наперёд разгадать. У одних
мышление косное, у других салонное. А Пугачёв человек сокровенный, огонь и воду
прошел, партизанщину изведал. Да и учителя у него знатные были. Кто знает, что
в его буйную головушку взбредёт!
– То-то и оно... – Теперь Баркову приходилось выверять каждый шаг.
– Ты лучше бросай свою машину и выбирайся ко мне, – посоветовал
Суворов. – Нельзя отказываться, если генерал-поручик и георгиевский кавалер
тебе, поповичу, руку помощи предлагает.
– Спасибо, Александр Васильевич, за сердечное участие. Да только
нельзя мне с этой штукой расставаться. Она для нашего святого дела вроде как
палочка-выручалочка.
Высокий берег не позволял видеть того, что происходило за рекой,
но там внезапно случилось нечто непредвиденное. Дружное “ура!” атакующих
гренадеров захлебнулось, и повсюду разнёсся свирепый вопль: “Ги! Ги! Ги!”
– Казакам гикнулось, а нам, простофилям, икнулось, – невесело
пошутил Суворов. – Вот тебе, Ваня, и разгадка. Пугачёв с лучшими своими
войсками в засаде скрывался и только сейчас ударил. Ничего не скажешь, подгадал
момент, стервец!
Солдаты, успевшие благополучно переправиться через речку,
посыпались назад – на коварный лёд. Вслед им роем летели пули.
Какой-то обер-офицер, прежде чем уйти под воду, успел крикнуть
Суворову:
– Спасайтесь, ваше превосходительство! Западня! Не прошло и
минуты, как весь берег, насколько хватало глаза, густо покрылся бородатыми
всадниками в черных барашковых папахах, надвинутых на самые глаза. В первых
рядах красовались вожди бунтовщиков: и громадный Чика-Зарубин, и страховидный
Хлопуша, и полковник Грязнов, и сам “Великий Государь”, Емелька Пугачёв, над
головой которого развевался черно-красный императорский штандарт.
Оставив без внимания копошащихся под берегом гренадеров, казаки
палили из ружей по артиллеристам, спешно пытавшимся переменить прицел пушек.
Несколькими залпами с орудийной прислугой было покончено.
Лишь после этого Пугачёв соизволил обратить внимание на людей,
ожидавших своей участи на льду реки.
– Довоевались аники-воины... Будете знать, каково с императорской
гвардией силой тягаться. А где же ваш знаменитый генерал Суворов? Ага, вижу,
вижу... Слыхал о твоих подвигах, – глумливо ухмыльнулся атаман. – Хотя с виду
натуральная мартышка. У меня такая прежде в петербургском дворце обитала. Жизнь
я тебе, генерал, так и быть сохраню. Будешь при моей Военной коллегии
советником состоять. Только спервоначала присягу примешь.
– Много чести для хорунжего, чтобы боевой генерал ему присягал, –
дерзко ответил Суворов. – Я тебя, злодея, даже плетью огреть побрезгую.
– Тогда не взыщи, дедушка. Ты свою участь выбрал. Рыбам привет
передавай... А кто это там ещё? – Пугачёв козырьком приложил ко лбу ладонь,
отягощенную висячей плетью. – Ба, кого я вижу! Не иначе как Иван Барков к нам
припорхнул. Вот так встреча! На мою пощаду, собака, можешь не надеяться. Лучше
сам утопись.
– Сейчас, только камень к шее привяжу, – пообещал Барков,
заправляя патронную ленту в машину смерти.
В последний момент он вспомнил, что забыл залить воду в кожух. На
таком морозе это, возможно, и не было обязательным, но, как говорится,
бережёного бог бережёт. Никакой посуды под рукой не оказалось, и пришлось
воспользоваться собственной шапкой.
– Ты над чем это там колдуешь? – под хохот казаков поинтересовался
Пугачёв. – Никак напоследок чая пожелал испить?
Достоинство кулибинского изобретения состояло ещё и в том, что оно
ничем не выдавало своих боевых свойств. С какой стороны ни глянь – самовар
самоваром. Да только несладко придётся всякому, кто удосужится хлебнуть чайку
из этого самовара!
Ну, помогай боже! Барков с заметным усилием вскинул свою
тяжеленную “палочку-выручалочку”. Лишь бы только не замёрзла ружейная смазка да
не перекосило первый патрон, как это уже бывало прежде.
В считаные мгновения лавина свинца проделала в стене всадников
огромную брешь. Окровавленной головой свесился с седла Чика. Вместе с лошадью
рухнул под обрыв Хлопуша. Поник императорский штандарт. Бился в агонии жеребец
Пугачёва. Только сам атаман куда-то исчез.
Со всех сторон к берегу подлетали новые бородатые конники, но их
ожидала та же незавидная участь. Почти каждая пуля находила свою жертву. Да и
пули эти были особенные! Попадая в цель, они разворачивались, как бутон,
причиняя смертельные раны людям и лошадям.
Страшную вещь придумал Кулибин, но какой с него спрос – до
Гаагской мирной конференции, запретившей такой тип пуль, оставался ещё целый
век.
Когда Барков расстрелял последнюю ленту, ледяная вода уже обжигала
ему то, что Суворов деликатно называл причиндалами. В ушах продолжал звенеть
злой лай пулемёта, а перед глазами плавали мерцающие пятна. Сил не было даже на
то, чтобы разжать онемевшие пальцы.
Исход сражения был окончательно решен. Суворов, размахивая шпагой,
повел в атаку уцелевших гренадер. Слева и справа налетели уланы и драгуны, час
назад ушедшие на поиски переправы. Их палаши и пики быстро завершили то, что
начали пули Баркова. Кавалеристам истово помогали неизвестно откуда взявшиеся
солдаты в гвардейской форме, упразднённой республиканцами.
– Как поживаешь, милостивый государь? – поинтересовался с берега
Крюков, на плечах которого сверкали полковничьи эполеты.
– Хвастаться нечем, – ответил Барков. – А каково драгоценное
здоровье нашей императрицы?
– Лучше не бывает. И аппетит вернулся, и доброе расположение
духа... Кстати, она шлёт тебе свою особую признательность.
– Передавай ей мою нижайшую благодарность. Слава богу, что всё
свершилось так, как и было задумано. – Холода Барков больше не ощущал, только
очень уж щекотало грудь ледяное крошево, проникшее за пазуху.
– Сам передашь. Заодно и все причитающиеся тебе от матушки блага
получишь... Я, как видишь, уже удостоен. – Расстегнув шинель, Крюков гордо
продемонстрировал кресты и звезды, украшавшие его молодецкую грудь.
– Вот те на! – Барков, оказывается, ещё не утратил способности
удивляться. – Да ты, похоже, у императрицы в фаворе.
– Завидуешь?
– Нет, кумекаю... Не числится в исторических анналах такой
фаворит. Орлов был, Салтыков был, Потёмкин был, Мамонов был, Зубов был, ещё
много кто был, а Михаилы Крюкова и в помине не было. Что-то здесь неладно.
– Всё ладно... Ты столбом не стой, а ложись на лед. Сейчас я тебя
выручу. – Сбросив щёгольскую шинель, Крюков стал спускаться на речной лед.
– Не стоит трудов, – стал отговариваться Барков. – Моя миссия
завершилась. Себя лучше побереги.
– Вздор несёшь. Долг платежом...
Докончить Крюков не успел. Шальная пуля, прилетевшая из дальней
дали, звонко поцеловала его в висок.
– Историческая справедливость восторжествовала, – пробормотал
Барков.
...Поділитися у соцмережах
