Жанр: Электронное издание
BATAILLE
...етворения". За
отсутствием возможности от них умереть их покидают
тайком (как девку после ночи любви), испытывая
какое-то одурение, тупую погруженность
в отсутствие смерти: в ясное познание, деятельность,
труд.
жогж илтли
ЭКСТАЗ
РАССКАЗ ОБ ОДНОМ
НЕ ОЧЕНЬ-ТО УДАВШЕМСЯ ОПЫТЕ
Как-то раз, когда день клонился к. закату, а тишина
ложилась на чистое-чистое небо, я сидел и одиночестве
на тесной белой веранде, не видя ничего,
кроме крыши ближайшего дома, листвы стоящего
рядом дерева и неба. Я поднялся было, чтобы пойти
спать, но вдруг почувствовал, насколько проникся
нежностью мира. Только что мной владело какоето
духовное неистовство, и под его впечатлением я
понял, что испытанное мною блаженство нс так уж
отличалось от "мистических" состояний. По крайней
мере, поскольку рассеянность внезапно сменилась
удивлением, я ощутил это состояние гораздо
сильнее, чем обычно, да и так, словно переживал
его не я, а кто-то другой. Я не мог не согласиться с
тем, что даже во внимании, коего ему недоставало
лишь поначалу, это банальное блаженство не было
доподлинным внутренним опытом, явно отличным
от проекта и рассуждения. Не придавая этим словам
какой-то исключительной ценности, я подумал,
что мне сообщалась "нежность неба", и я мог в
себе самом отчетливо ощущать отвечавшие ей состояния.
Я чувствовал, что она наполняет мою
голову каким-то парящим, едва-едва различимым
струенном, как-то причастным нежности того, что
оыло вне меня, дававшим мне ее во владение и
заставлявшим ею насладиться.
Мне вспомнилось, как я изведал с большою ясностью
такое же в точности блаженство, когда ехал
как-то под дождем: выступавшие из весеннего тумана
изгороди и деревья, едва прикрытые подстриженной
листвой, медленно двигались мне навстречу.
Я овладевал каждым намокшим деревцем, лишь
ради следующего с грустью его покидая. Тогда мне
подумалось, что мечтательная сладость никогда ме
ня не оставит, что отныне я буду жить, обладая
властью наслаждаться меланхолией мира и вкушать
его отраду. Сегодня приходится признать, что
состояния сообщения редко были мне доступны.
Теперь-то я точно знаю, что такие состояния
связаны с тоской, тогда мне до этого было, далеко. В
тот момент я понял только то, что путешествие, от
которого я так много ждал, не принесло мне ничего,
кроме какой-то боли, что все на свете было мне
враждебным - вещи, существа, но особенно люди,
открывавшиеся мне в этих отдаленных деревнях
жизнью до того пустой, что она унижала даже
вынужденного наблюдателя, но в то же время -
какой-то самонадеянной и недоброжелательной реальностью.
Вот тогда-то, избежав, благодаря недолгому
одиночеству, всей этой нищеты, я открыл для
себя нежность намокших деревьев, душераздирающую
странность того, как они выходили мне навстречу;
помню, забившись вглубь повозки, я от
всего отрешился, перестал быть собою, но был по8
Зак. 3322 -МЧ
ЖОРЖ i) л т л и
хорошему весел, нежен, тихо вбирая в себя окружавший
меня мир.
Помню, что сравнивал владевшую мной радость
с теми мгновениями счастья, которые описаны в
первых томах "В поисках утраченного времени".
Но я тогда не очень хорошо знал Пруста ("Обретенное
время" еще не вышло в свет), был молод и
думал только о наивных возможностях триумфа.
Уже по пути с веранды в спальню, я стал мысленно
оспаривать исключительную ценность, которую
было приписал экстазу перед лицом пустой неизвестности.
Должен ли я презирать это состояние, в
которое я погрузился, ничуть о нем не думая? Но
почему? По какому праву я мог ставить тот или
иной экстаз выше иных возможностей -чуть-чуть
отличных, менее причудливых, но более человечных
и, как мне казалось, столь же глубоких?
Но ведь экстаз перед пустотой может быть мимолетным,
быстротечным, не его забота "сохранять
себя в бытии", тогда как испытанное мною блаженство
только и хотело, что учиться. Вот что должно
было бы меня предостеречь; мне же, наоборот, это
нравилось, в дышавшей спокойствием спальне я
старался изведать самую что ни на есть глубину
блаженства. Струение, о котором я говорил, стало
вдруг более сильным: я чувствовал, что таю на
верху блаженства, пленяясь и проникаясь какой-то
неясной нежностью. Достаточно пробудить в себе
какое-то напряженное состояние, и ты освобождаешься
от назойливой действенности рассуждения:
ЧАСТЬ Ч F. Т В К Р Т Л Я
внимание переходит тогда от "проектов" к бытию,
которое мало-помалу приходит в движение, высвобождаясь
из мрака, оно переходит от наружных
своих проявлений - возможных и реальных (от
действия запланированного, задуманного или осуществленного)
- к этому состоянию внутреннего
присутствия, которое мы можем воспринимать не
иначе, как с приливом всего бытия, с презрением
отвергающего рабство рассуждения.
Полнота внутреннего движения, освобождающегося
мало-помалу от внимания, уделяемого обычно
предметам рассуждения, необходима, чтобы это
рассуждение остановить. Вот почему способность
управления этим движением, которую индусы стремятся
развить в себе при помощи йоги. увеличивает
крошечный шанс вырваться наконец из тюрьмы.
Но и сама полнота есть не что иное, как шанс,
удача. Ясно, что в ней я теряю себя, она открывает
мне доступ к "неизвестности" бытия, но коль скоро
мое внимание полноте этой было необходимо, мое
я, внимающее присутствию "неизвестности", теряет
себя не полностью, оно себя от нее отличает;
продолжающееся его присутствие требует оспаривания
открывшейся призрачности как моей субъективности,
так и ее объективности. Ибо явится:
все испарится, если мне не удается себя уничтожить,
все, что мне открылось, соотносится с планом
известных моему я предметов.
Если мне доступна лишь обычная напряженность
внутреннего движения, то ясно, что рассуждение
прерывается только на какое-то время, что
.ч t
ЖОРЖ 1" л т л и
по существу за ним остается власть. Я могу забыться
в столь доступном блаженстве. Только и всего:
чуть иначе властвует надо мной произвол действия,
замедляется бег вереницы проектов, к которому
сводится рассуждение; ценность действия оспаривается
во имя какой-то иной возможности, направленность
которой открывается передо мной. Но
непознаваемой глубины мира внимающий внутреннему
движению дух может достичь не иначе
как - в полном самозабвении - в невозможности
найти в чем-то удовлетворение, в необходимости
все время доходить до самого края всякой возможности.
Это было мне известно, но в тот день я
ме]якал с этим движением, пробужденным во мне
нечаянным блаженством: наслаждение могло длиться,
было приятно удерживать в себе чуть пресноватую
нежность. До самозабвения было далеко, я пытался
завладеть чем-то неподвижным, своей нежностью
окутав нежность этой неподвижности. Прошло
немного времени, и ничто не могло уже заставить
меня умалить опыт до моего ничтожества. В
интересах самого "ничтожества" была необходимость
из него выйти. Очень часто бунт начинается
с мелочи, но если на самом деле начинается, ничто
не может его остановить: сначала я просто хотел
вернуться от созерцания, в котором объект все
время сообразовывался с моим я (так всегда бывает,
когда наслаждаешься пейзажем), к восприятию такого
объекта, в котором я некогда неоднократно
терялся, который я называю неизвестностью и коЧАСТЬ
Ч К Т В К Г Т ,Л Я
торый ничем, что могло бы быть изложено в рассуждении,
не отличается от ничто.
ПЕРВОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ПО ПОВОДУ
ЭКСТАЗА ПЕРЕД ОБЪЕКТОМ: ТОЧКА
Опыт того дня я описываю,'[ишь потому, что он не
очень-то удался: горечь и унизительные блуждания,
на которые я обрек себя, вымученные усилия,
к коим пришлось прибегнуть, дабы "выйти" из этого
положения, освещают пространство опыта гораздо
лучше, чем какие-то менее вынужденные движения,
без трудадостигающие поставленных целей.
Но этот рассказ (который мучает меня точно так
же, как мучил неудавшийся опыт, имея на то, правда,
иные причины) я отложу на потом. Я хотел бы,
по мере возможности, ничего не оставлять в тени.
Коль скоро застывшее блаженство связано, как
того и следовало ожидать, со способностью духа
пробуждать в себе внутренние движения, настало
время из него "выйти", пусть даже для этого нам
придется стать добычей беспорядочности. Опыт
обернется всего лишь уловкой, ежели в первую голову
не будет бунтом против привязанности духа к
действию (к проекту, к рассуждению - против словесного
рабства разумного, одомашненного, так сказать,
бытия), а во вторую - против умиротворенности
и покорности, к которым склоняет сам опыт.
Я воплощает во мне СВИНСКУЮ покорность - не в
той мере, в какой по мне сказывается абсурдная,
-"п
Ж1)1'Ж 1"Л1'ЛН
непостижимая самость, но в той, в какой мое я
представляет из себя некое недоразумение между
единичностью самости и всеобщностью разума. В
самом деле, я выражает всеобщее, я теряет дикость
самости, выставляя всеобщее в одомашненном, так
сказать, виде; в силу этого недоразумения, в силу
этой подчиненной позиции мы представляем всеобщее
- по образу и подобию того, кто его выражает-как
бытие одомашненное, противное дикости.
Я - это не неразумие "самм'.1пи". нс неразумие
"всецелости", тут показывает себя глупость, к которой
сводится отсутствие дикости (общепринятые
представления).
Даже в христианском опыте направленный против
я неистовый гнев не обходится без недоразумения,
хотя природа этого недоразумения отличается
от характеризующего разумную позицию недоразумения.
Чаще всего унижение испытывает дикая
самость (господская гордыня), но такое случается
и с рабским я. И благодаря униженности рабского я
всеобщее (Бог) возвращает себе гордость. Откуда
проистекает различие между теологией мистической
(негативной) и теологией позитивной (заметим
под конец, что мистика находится в подчиненном
положении, что христианскую позицию отличает
одомашненность: для вульгарной набожности
сам Бог - существо домашнее).
Самость и всецелость уклоняются от нападок
рассуждающего сознания (которое всегда порабощает):
примирение того и другого осуществляется
21'1
через опосредующие звенья. Но в неразумии, исполненная
гордости самость, отметая прочь необходимость
униженности и все опосредующие звенья,
может в порыве мгновенного и единственного
в своем роде самоотречения (отречения от себя как
самости) достигнуть неразумия всего и вся (даже в
этом случае познание будет опосредованием - между
моим я и миром - но опосредованием негативным:
познание отметается прочь, наступает ночь,
уничтожаются все опосредующие звенья, благодаря
которым осуществляется это негативное опосредование).
Всецелость в этом случае всецелостыо
называется только на какое-то время; теряющая
себя во всецелости самость встречает в ее лице
что-то ей противостоящее (противоположность),
тем не менее, это встреча неизвестного с неизвестным,
и познание будет виться столько, по крайней
мере, сколько самость будет отличать себя от всецелости,
когда же самость отрекается от себя, наступает
слияние: в слиянии не сохраняется ни са
мость, ни всецелость, это уничтожение всего что
ни на есть, кроме последней неизвестности, это
бездна, в которой все и гибнет.
Таким образом, полное сообщение, в которое
выливается ищущий "крайности" опыт, становится
доступным по мере того, как существование лишает
себя опосредующих звеньев: всего, что дает начало
рассуждению, затем - если дух обретает сокровенную
нерассудительность - всего, что к рассуждению
так или иначе возвращает, то есть всего,
'^~)
Ж О Р Ж 1" Л 1 Л И
о чем можно иметь отчетливое знание - иными
словами, что двусмысленное но своей сущности я
может обратить объектом "рабского обладания".
При таких условиях проясняется и следующая
вещь: диалог личности с личностью, души с Богом
есть не что иное, как умышленное и недолгое (само)оболыцение.
Существование, как правило, сообщается,
оно выходит за пределы самости навстречу
себе подобным. Бывает, что сообщение идет от одного
существования к другому (эротизм), бывает -
ко многим другим (священное, комедия). Но когда
самость в лице ей подобного сталкивается с противоположностью,
она стремится возвратиться коносредующим
звеньям тех положений, в которых она
привыкла сообщаться, терять себя. Неполноценность
заставляет самость искать себе подобного,
сразу же отвращая от прыжка к невозможному (ибо
самость и всецелость противоиоложны, тогда как я
и Бог подобны).
Тому, кто опыту чужд, все вышеизложенное должно
показаться чушью, но ведь писано это нс для
него (я пишу для того, кто, вступив в мою книгу,
никогда уже из нее не выйдет, провалившись в эту
дыру). Третьего недано: во мне говорит либо я (то,
что я написал, многие прочтут так, словно бы какое-то
я по обыкновению это написало), либо са
Mociilh. Самость, вынужденная сообщаться -с себе
подобными - прибегает к пошлым словам. Она
сгинула оы в ничтожестис я (недоразумения), сс;1И
бы не пыталась сообщаться. Так и выходит, что
сидящее во мне поэтическое существование взывает
к поэтическому существованию в других, откуда
и парадокс, поскольку от людей, опьяненных поэзией,
я жду совсем не того, чего ждал бы от людей
здравомыслящих. Но все дело в том, что без брошенного
им навстречу крика мне самому не быть
самостью. Единственно этот крик и наделяет меня
властью уничтожить во мне я, как и они уничтожат
его в себе, если меня услышат.
Когда дух отметает счастливую монотонность
внутренних движений, он, случается, сам себя обрекает
на неуравновешенность. В таком случае весь
смысл сводится к безрассудной дерзости, ему нс
остается ничего другого, как гоняться за ничтожными,
мимолетными видениями или же их порождать.
Какая-то комичная необходимость принуждает
драматизировать существование. Опыт был бы недоступен,
если бы мы не умели драматизировать,
делая над собой усилие. (Странно то, что, привнося
в мысль, равно как и в опыт, недостававшую неукоснительность,
я выражаю себя с непревзойденной
беспорядочностью. Беспорядочность возможна
сама по себе, тогда неукоснительность - что-то
в духе "уклониться невозможно, человек должен
пройти через это" - можно постичь нс иначе как
ЖОРЖ 1" л-1 ли
ценой равного моей беспорядочности усилия. Как
бы то ни было, мои строгие построения могут быть
выражены только через беспорядочность - я не
ищу беспорядочности выражения, она сама по себе
говорит в моих построениях.)
Время от времени сама мысль, что я пишу, что
должен продолжать писать, внушает мне отвращение.
Не видать мне ни покоя, ни достоверности.
Мне противна мысль о каком-то постоянстве. Я
упорствую в своей беспорядочности, оставаясь верным
по-настоящему неведомым мне страстям, которые
и доводят меня до расстройства всех чувств.
В блаженстве внутренних движений изменяется
только субъект: в этом смысле блаженство не имеет
объекта. Движения пробиваются к внешнему существованию:
в нем теряются, они "сообщаются", повидимому,
с этой внеположностью, хотя последняя
так и не обретает определенных очертаний, оставаясь
вне отчетливого восприятия.
Дойду ли я когда-нибудь до конца?.. Просто
извожу себя: бывает, что все сходит на нет. Усилие,
в котором так много противоположных усилий,
можно подумать, что мне в нем ненавистно само
стремление кричать- так что крик, который у
меня все равно вырвется, затеряется, наверное, в
ужасе. Но ни тени бредовости или натянутости. У
меня мало шансов быть услышанным. Бсспорядочность,
на которую я себя обрек, - вот мерило жаждущего
крушения морали человека.
Возвращаюсь к экстазу перед объектом.
Пробуждающийся к внутренней жизни дух продолжает
искать для себя объект. Он отвергает тот
объект, что предлагает ему действие ради объекта
иной природы, но не может обойтись без объекта:
его существование не может замкнуться на самом
себе. (Внутренние движения не могут быть ни объектом,
ни субъектом, поскольку в них субъекттеряется,
тем не менее, субъект может в конце концов
сообразовать их с самим собой, откуда и проис
текает недоразумение; в конце концов необходимость
объекта, то есть необходимость выйти из
самого себя, становится по-настоящему насущной.)
Еще кое-что невнятное: в опыте объект предстает
драматичным наваждением самоутраты субъекта.
Это рожденный субъектом образ. Прежде всего
субъект хочет идти навстречу себе подобному.
Ввергнув себя во внутренний опыт, он ищет объект,
который был бы подобен ему по углубленности
во внутренний мир. Более того, субъект, опыт которого
изначально и сам по себе драматичен (самоутрата),
испытывает потребность обнаружить этот
драматический характер. Положение искомого духом
объекта должно найти объективное драматическое
выражение. Пребывая в блаженстве внутренних
движений, можно наметить некую точку,
ЖОРЖ 1) л т.ли
которая-де изнутри вбирает в себя всю разорванность
мира, непрестанное скольжение всех и вся в
ничто. Время, если угодно.
Но это так кажется. Для моего я, если свести его
к какой-то простейшей форме, эта точка есть не
что иное, какличность. В каждое мгновение опыта
она может замахать руками, закричать, воспылать.
Объективная проекция самого себя - в виде точки
- не может, однако, достичь такого совершенства,
чтобы характер подобия - который ее отличает
- остался чистым ото лжи. Точка она и есть
точка, она не может быть всецслостью, как нс
может быть и самос1пьт (когда Христос становится
точкой, человек в нем перестает быть самостью,
хотя продолжает отличать себя от всецслости: это
некое я, которое бежит и туда и сюда).
Если даже точку эту стереть, она останется в
целости и сохранности - в том смысле, что от нее
идет оптическая форма опыта. Дух есть око, коль
скоро он намечает себе точку (как в опыте, так и в
действии).
В блаженстве внутренних движений существование
обретает равновесие. В беспокойном, порою
тщетном искании объекта равновесие теряется.
Объект определяется произвольной самопроекцией.
Но мое я все равно намечает перед собой эту
точку - сокровенное свое подобие, - поскольку
может от себя отрешиться только в любви. Но
стоит моему я выйти из себя, как оно получает
доступ к нелюбви.
ЧАСТЬ Ч Е ТВ 1-Р '1' Л Я
Влекомое тоской и неуравновешенностью, существование
без каких-либо ухищрений достигает этой
"точки", которая, собственно, его и высвобождает.
Наперед известно, что для моего я эта точка образует
некую возможность, опыт не может без нее
обойтись. В проецировании точки внутренние движения
играют роль лупы, концентрирующей свет в
небольшой очажок, который того и гляди воспламенится.
В такой только концентрации - по ту сторону
всех границ - существованию дано постичь -
посредством какого-то внутреннего сияния - "что
же оно такое есть", движение болезненного сообщения,
в которое оно выливается и которое течет
как изнутри наружу, так и снаружи вовнутрь.
Речь идет о той же нроизвол1зной самопроекции,
однако здесь-то и обнаруживается сокровенная
объективность существования, которое, переставая
быть замкнувшейся в себе частицей, оборачивается
волною теряющей себя жизни.
В этом случае парящий ноток внутренних движений
предстает и лупой, и светом. Но в самом
потоке нет чего-то кричащего, тогда как достигнув
намеченной "точки", существование уже криком
кричит. Если бы я знал побольше о буддистах, то
рискнул бы заметить, что они не преступают порога,
что буддийское существование слышать ничего
не хочет о крике, ставит преграду излиянию внутренних
движений.
Бездраматизации этой точки нс достичь. Последователи
св. Игнатия только и делают, чтодраматизируют
существование (конечно же, не только
они). Достаточно представить себе место, персонажей
драмы и саму драму: казнь, на которую ведут
Христа. Ученик св. Игнатия устраивает самому себе
театральное представление. Он находится в дышащей
покоем комнате: от него требуют, чтобы он
пробудил в себе страсть Голгофы. Ему говорится,
что он должен разжечь в себе эти страсти невзирая
на умиротворенность комнаты. Ему надлежит выйти
из себя, намеренно драматизировать жизнь, которая,
как известно наперед, имеет все шансы обернуться
наполовину тревожной, наполовину оцепенелой
пустотою. Еще до начала собственно внутренней
жизни, еще до того, как рассуждение в нем
прервется, ему надлежит наметить вовне точку, о
которой я говорил - точку, что была бы подобна
ему самому, но в большей степени тому, чем он
хочет быть - в лице агонизирующего Иисуса. Прежде
чем располагать внутренними движениями,
прежде чем освободиться от власти рассуждения,
христианство прельщается проецированием точки.
Только после того, как точка будет намечена, пытаются
достичь вне-рассудительного опыта.
Во всяком случае точку-объект можно представить
только через драму. Я прибегал к потрясающей
силы образам. Подолгу глядел, к примеру, на
одну фотографию - либо вызывал в мыслях воспоминание
оней.Па фотографии запечатлена китайская
казнь, проходящая, судя по всему, в наше
время*. Некогда у меня была целая серия фотографий
этого китайца, у которого ноги отрублены по
колени, руки - по локти. Под конец казни жертва
корчится в последних судорогах, с рассеченной грудью.
Со вставшими дыбом волосами, омерзительная,
дикая, вся исполосованная кровью, прекрасная,
словно оса.
Я написал "прекрасная"... Что-то не так, что-то
от меня ускользает, бежит, страх прячет меня от
меня самого, словно бы я, захотев посмотреть прямо
на солнце, поспешно отвел глаза, скользнул,
словом, с одного на другое.
Помимо того я прибегал к драматизации более
строгого стиля. В отличие от христианина я исходил
не только из рассуждения, но также из более
расплывчатого состояния сообщения, из блаженства
внутренних движений. Я мог исходить из этих
движений, которые струились у меня в мыслях то
ручейками, то речушками, собирая их в некоей точке,
где обычный бег воды, исполнившись всеми
силами, обращал себя низвержением водопада, сиянием
света или сверканием молнии. Это извержение
начиналось как раз в то мгновенье, когда я мог
вызвать в своих мыслях поток струящегося из меня
* В "Психологическом трактате" Дюма воспроизведены
два снимка (их всего пять, на них казнь представлена
с самого начала, я долго хранил их у себя
дома). Ученый датирует казнь более далекими временами.
На самом деле она происходила во время
восстания боксеров.
т
ЖОРЖ ll л т л и
существования. Ну а то, что существование явило
себя во всем блеске, достигло,драматичности, вызвано
было не чем иным, как отвращением, пробужденным
во мне истомой струения, которым я мог
играть в свое удовольствие.
В истоме и блаженстве сообщение отличается
расплывчатостью: сообщение течет не в оба конца,
но от некоей самости к пустой, неопределенной
протяженности, где все в конце концов и утопает.
Мудрено ли, что в таких условиях существование
жаждет более смятенного сообщения? Идет ли речь
о той любви, что сердцу не дает перевести духа, о
бесстыдной похоти или же о любви божественной
- нигде я нс видел ничего, кроме устремленного
кдругому вожделения: эротизм неистовствует
повсюду с такой силой, пьянит сердца с такой
безудержностью - короче говоря, в нас его такая
бездна - что само небесное избавление нс могло
не перенять его форм и пылкости. Кто из нас не
грезил о том, чтобы взломать врата мистического
царства, кто не воображал себя тем "умирающим,
которому смерть как не умирается", который прожигал
свою жизнь, разрушал себя в любви? На
Востоке, где человеческое воображение не воспламеняется
от имен Терезы, Элоизы, Изольды, както
возможно не желать ничего, кроме пустой бесконечности,
тогда как у нас нет другого средства,
кроме любви, изведать предельное изнеможение.
Такой только ценою, думается мне, я достигаю края
возможного, в противном же случае этому пути, на
котором я сжигаю все и вся - исчерпывая до дна
человеческую силу - будет чего-то не хватать.
Ведь я .-побил его, этого юного, восхитительного
китайца, над которым от души потрудился палач, -
любил его такой любовью, в которой нс было даже
тени садизма: он мне сообщал свое страдание или,
скорее, переизбыток своего страдания, которого
мне так недоставайте -не для того, чтобы им насладиться,
но чтобы разрушить в себе все, что разрушению
противится.
Перед лицом избытка жестокости - людей ли,
судьбы ли - как не взбунтоваться, как нс закричать
(твердости нам не хватает): "Так не должно
быть!", как не залиться слезами, проминая то, что
так подло играет людьми? Куда труднее себе сказать:
эти плачи и проклятья рождены во мне жаждой
мирного сна, гневным неприятием всего, что
не дает мне покоя. Но всякого рода переизбыток -
не что иное, как прорвавшийся вдруг знак суверенности
мира. К таким знакам и прибегал автор "Упражнений",
пытаясь посеять "беспокойство" среди
своих учеников. Что ни ему, ни его ученикам не
мешало осыпать мир проклятиями; я же могу лишь
любить его безнадежной, всеобъемлющей - вплоть
до последнего отребья -любовью.
Вспоминаю один случай, о котором писали в
газетах лет пятнадцать тому назад (привожу по
памяти, от себя не добавив не слова). Дело было в
ЖОРЖ i) л т л и
каком-то французском городке или деревушке: в
конце недели бедняк приносит домой заработанные
деньги; увидев забавные бумажки, его маленький
сын хочет поиграть и как-то бросает их в огонь;
отец, слишком поздно все заметивший, в ярости
хватается за топор и, совершенно потеряв голову,
отрубает сыну обе руки. В соседней комнате мать
купала младшую дочь. Выйдя на шум, она упала
замертво, малышка тем временем захлебнулась водой.
Отец, совершенно обезумев, убежал из дома и
стал бродить по окрестностям*.
Как бы то ни было, нечто сходное должно бы
слышаться в строчках, написанных мною три года
назад:
"Я намечаю перед собой точку и воображаю себе,
будто она является геометрическим местом всего
* Следует сопоставить этот случай, о котором я рассказал
в первом издании этой книги (1943), с другим
происшествием, о котором я узнал из газеты
''Се суар" (30 сентября 1^47): "Прага, 29 сентября.
- Ужасная драма разыгралась в доме хомутовского
мясника. Вечером он подсчитывал выручку за
день... и вдруг ему понадобилось куда-то отлучиться.
Пятилетний сын, захотев поиграть с банкнотами,
зажег их. Мать в это время купала младшего
сына, которому был всего год от роду, она не могла
...Закладка в соц.сетях
