Жанр: Электронное издание
BATAILLE
...ать - целиком и полностью, -
как сразу же в плане знания (где меня оставляет
ЖОРЖ liAIAU
знание) выступает нагота и тоска возобновляется.
Но ведь тоска страшится наготы, и наступает мгновение,
когда, набравшись отваги, начинаешь любить
и наготу, отдавая ей всего себя: мгновение
исступленной наготы. Затем возвращется знание,
удовлетворенность, та же тоска, и я начинаю все
сначала, удваиваю все и удваиваю вплоть до полного
изнеможения (подобно тому, как безумный смех
удваивается тоской, порожденной тем, что смехом
отвергается).
В экстазе можно расслабиться, тогда наступает
удовлетворенность, счастье, пошлость. Св. Иоанн
Креста отвергает подобный соблазн и восторженность,
но находит умиротворение втеофатических
состояниях. Его методу изнурения себя я был верен
до самого конца.
Упразднение субъекта и объекта - единственное
средство не кончить тем, чтобы субъект обладал
объектом, то сеть избежать абсурдного напора
самости, которая хочет стать всем.
Разговор с Бланшо. Я ему говорю: у внутреннего
опыта нет ни цели, ни авторитета, которые бы его
оправдывали. Если я подрываю, уничтожаю заботу
о цели, об авторитете, пустота все же остается. Но
Бланшо напоминает о том, что цель и авторитет
являются категориями рассуждающей мысли; я стою
на своем, описывая опыт так, как он был дан выше,
спрашиваю у него, как же возможно, чтобы это не
имело ни авторитета, ни цели, ничего. Он мне
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
отвечает, что внутренний опыт сам по себе авторитет.
И добавляет по поводу этого авторитета, что он
должен быть искуплен.
Хочу еще раз дать схему опыта, который называю
чистым опытом. Сначала я достигаю края знания
(к примеру, симулирую абсолютное знание, не
суть важно как, главное - в нескончаемом усилии
духа, который водит знания). Тогда я знаю, что
ничего не знаю. Как самость я хотел быть всем
(через.знание), и мной овладевает тоска; причиной
ее стало мое незнание, непоправимое бессмыслие
(незнание упраздняет здесь не отдельные знания,
но их смысл, лишает их всякого смысла). Немного
спустя я могу узнать, что это за тоска, о которой я
говорю. Тоска предполагает желание сообщения,
то есть самоутраты, но это только желание, а не
полная решимость; тоска говорит о страхе перед
сообщением, перед самоутратой. Тоска присутствует
в самой теме знания: как самость я хотел бы -
через знание - быть всем, сообщаться, потерять
себя, оставшись при этом самостью. Для сообщения,
дабы оно имело место, необходимы субъект
(мое я, самость) и объект (частично неопределенный,
поскольку не полностью удовлетворяет знание).
Субъект хочет завладеть объектом, дабы им
обладать (эта воля к обладанию связана с вовлеченным
в игру композиций бытием, см. об этом "Лабиринт"),
но не может ничего другого, как потерять
себя: вдруг обнаруживается бессмыслие воли к знанию,
осссмыслие всего, что возможно, оно и дает
14)
ЖОРЖ Б A 'l-Л И
самости знать, что та через миг потеряет себя, что
вместе с ней потеряется и знание. Пока самость
упорствует в своей воле к знанию и стремлении
быть самостью, тоска не проходит, но если самость
отрешается и от себя, и от знания, если в этой
отрешенности она отдается незнанию, то наступает
восторг. Именно в восторженности мое существование
обретает некий смысл, но сей же миг смысл
сообразуется с самостью, становится моей восторженностью
- той самой восторженностью, которой,
как самость, я обладаю, удовлетворяя таким
образом мою волю быть всем. Едва я обретаю себя,
как сообщение прекращается, я прекращаю сообщать
себя, останавливаясь на этом, получая, правда,
какое-то новое знание.
Отсюда возобновляется движение; я могу разрабатывать
какое-то новое знание (что только что и
проделал). Я упираюсь, однако, в одно понятие: что
субъект и объект суть перспективы застывшего,
остановившегося бытия, что вожделенный объект -
это проекция желающей стать всем самости, что
всякое представление объекта есть не что иное, как
порожденная этой ничтожной и необходимой волей
фантасмагория (и не суть важно, что тут полагается
в качестве объекта - вещь или существование),
что надо, наконец, понять, что всякое сообщение
выбивает стул и из-под объекта, и из-под
субъекта (это становится очевидным на вершине
сообщения, хотя сообщение может происходить между
субъектом и объектом одной природы, между
двумя ячейками, двумя индивидами). Я могу выраЧ
Л С Т 1) И 1' О Г Л Я
ботать подобное миропредставление и счесть его
решением /побои загадки. Но вдруг замечаю, что
тут происходит то же самое, что и с первичной
формой знания, что это высшее знание уподобляет
тебя затерявшемуся ночью в чаще леса ребенку. И
на сей раз дело осложняется тем, что на кону стоит
смысл сообщения. Но когда само сообщение, в тот
самый миг, когда оно, казалось бы, кануло, стало
недоступным, открывается мне как бессмыслие, я
оказываюсь на вершине тоски, в безнадежном порыве
отрешаюсь от себя, и сообщение мне снова
дается, мне даются восторг и радость.
В этот миг нет больше необходимости что-то
разрабатывать, все уже сделано: исходя из той же
восторженности, я погружаюсь в ночь заблудившегося
ребенка, погружаюсь в тоску, дабы затем возвратиться
к восторгу, - и так без конца, не имея
перед собой иных целей, кроме самоизнурения,
иной возможности, кроме полного крушения.
Вот она, казнящая тебя радость.
Болезни внутреннего опыта. - Во внутреннем
опыте мистик властен вдохнуть жизнь во все, что
ему по душе; сила душит, упраздняет сомнение,
видится то, что хочется увидеть. Словно бы в нашей
власти было сильное дыхание жизни: одухотворена
всякая предпосылка духа. Но восторг не есть окно,
которое открывается на что-то вовне, на потустороннее,
- это зеркало. Вот первая болезнь. Вторая
случается тогда, когда опыт включается в проект.
Ясного опыта не достигнешь без ясного к нему
ЖОРЖ 1) л -1 -л и
проекта. Эта болезнь не так тяжела, но ею необходимо
переболеть: проект нуждается в поддержке.
Но все дело в том, что опыт противоположен проекту:
я достигаю опыта вопреки собственному проекту
его достичь. Между опытом и проектом устанавливаются
отношения, которые существуют между
страданием и голосом разума: разум представляет
тщетность морального страдания (и все время
говорит: время изгладит страдание - так бывает,
когда расстаешься с любимым человеком). Рана
налицо, она очевидна и ужасна, она не дает внимать
голосу разума, признавая его правоту, открывает
в ней только лишнее подтверждение ужаса.
Даже если я знаю, что рана быстро заживет, я все
равно от нее страдаю. Проект, подобно уверенности
в ближайшем выздоровлении, должен служить.
Проект, как и эта уверенность, может стать слугой;
насмешливый, всезнающий, скептичный, сознающий,
что он слугой является, слуга отходит на
задний план, едва только наступает время доподлинного
опыта, который наподобие страдания (казнения)
требует одиночества, и горько, что есть
мочи, кричит: "Да оставьте меня!"
Слуга, если все идет как надо, должен поступать
так, чтобы его присутствие забылось. Но он, случается,
лукавит. Первая болезнь, зеркало -дело рук
тупого слуги, который никак не может взять в толк
существа своего рабского существования.
Рассуждение - слуга опыта. Здесь благородство
слуги зиждется на исправности служения.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Когда незнание достигнуто, абсолютное знание
занимает свое место на полке других знаний.
Так и надо. Стенания ли это? Уже и не знаю. Куда
меня несет? Куда несется эта куча пресных мыслей,
напоминающих мне хлынувшую из перерезанного
горла кровь? Пресных, но не горьких (даже в самом
тяжком смятении меня не покидает радость, открытость,
великодушие. И богатство, это избыточное
богатство зах^честнувшей глотку крови...).
Затруднение: полная потеря всякой достоверности,
различия между вылепленным объектом и туманом
(обычно мы думаем, что это ужасно). Если я
стану выражать радость, то себе изменю: моя радость
отлична от радости другого. Я верен себе,
когда выражаю фиаско, бесконечное крушение всех
надежд. Но ведь в моих глазах фиаско, крушение,
безнадежность - это свет, обнажение, слава. В противовес:
смертельное безразличие - по отношению
к тому, что для меня важнее всего, вереница
разрозненных персонажей, разноголосица, хаос. И
если мне случается говорить о согласии, приподнятости,
могуществе, то понять меня может только
мне (уже) подобный. Чтобы не казаться таким уж
темным: я распинаю себя на кресте жизни, пригвождаю
себя к вопросу, но не по праву (не имея на то
должного авторитета). Если бы я располагал авторитетом,
то все во мне говорило бы о рабстве, я бы
признал себя "виновным". Ничего такого нет и в
ЖОРЖ li A T Л И
помине: я не испытываю горечи. Здесь на свет
выходит обескураживающая, непреклонно суверенная
непоследовательность.
Страсть к гармонии - вот в чем заключается
величайшее раболепие. Но простым отказом от нее
не уйти; желая пройти мимо ложного окна, мы
прибегаем к более тяжкому обману: ложное-то не
скрывало своей лживости!
Гармония - это средство "реализовать" проект.
Гармония (мера) доводит проект до конца: страсть,
ребяческие желания не дают покоя. Гармония -
дело рук вовлеченного в проект человека, он обрел
спокойствие, устранил нетерпение желания.
В изящных искусствах тоже реализуется гармония,
хотя в ином смысле. В изящных искусствах
человек придает "реальность" соприродному миру
проекта гармоничному образу существования. Искусство
созидает мирно образу и подобию живущего
в образе проекта человека, оно отражает этот
образ во всех своих формах. Тем не менее искусство
- не столько гармония, сколько переход (или
возвращение) от гармонии к дисгармонии (как в
истории, так и в творчестве отдельных художников).
Гармония, как и проект, отметает время прочь;
ее принцип - в повторении, которое увековечивает
любую на свете возможность. Идеал гармонии -
это архитектура или скульптура, где гармония заЧАСТЬ
В Т О Р ЛЯ
стывает в неподвижности, обеспечивая жизнь мотивам,
сущность которых заключается в уничтожении
времени. Впрочем, само повторение, спокойное
обогащение времени какой-то обновленной
темой, было позаимствовано искусством у мира
проекта.
В искусстве тоже проступает желание, но желание
уничтожить время (уничтожить желание), тогда
как в проекте желание просто-напросто отбрасывалось.
Проект - дело рук раба, это труд, причем
труд того, кто плодами труда не пользуется. В
искусстве человек возвращается к суверенности (к
миру желания), и если поначалу им движет желание
желание уничтожить, едва он достигает своей
цели, как его охватывает желание заново зажечь
желание.
Я не говорю о разрозненных персонажах, которыми
мне доводится быть. Они не представляют
интереса, или же мне просто не до того. Я следую
своей задаче - рассказать о внутреннем опыте - и
совсем не обязан ставить их под вопрос. Впрочем,
эти персонажи сами по себе (в моих глазах) ничтожны,
немножко комичны. В отношении к внутреннему
опыту, о котором я говорю, они бессмысленны
во всем, кроме одного: они довершают мою
дисгармонию.
Не хочу я больше и стенаю,
не могу я больше мою темницу
жогж 1) л т л и
терпеть.
Горьким криком
себя пронзаю:
слова, что душат меня,
меня отпустите,
меня пощадите,
я жажду иного.
Уж лучше смерть,
чем царство слов,
чем цепи слов,
столь бедных ужасом,
что ужас - вожделеннее всего;
Я есмь ничто,
мое я, которым я есмь,
Я есть не что иное,
как жалкое приятие
того, что есть.
Ненавижу
эту жизнь инструмента,
Ищу надлома,
дабы быть надломленным.
Люблю дожди,
грозы,
грязь,
разливанное море воды,
недра земли,
но не мое я.
О могила моя,
избавь меня
в недрах земли
от моего я,
которым не хочу больше быть.
Ч Л С '1-Ь R'1'ОРЛЯ
Почти всякий раз, когда я пытался написать
книгу, усталость upa.'ia верх задолго до конца. Мало-помалу
я отдалялся от задуманного. Забывал то,
от чего накануне горел, менялся час от часу с
какой-то дремотной медлительностью. Терял себя,
а книга теряла меня; она была чем-то вроде забыто
го имени: лень вспоминать, но неясное чувство
забвения не дает покоя.
Не похожа ли на меня эта книга? Коль скоро
изложение теряет связь с началом? Знать о нем не
знает или попросту к нему безразлично? Странная
риторика! Странный способ застать врасплохневозможное!
Отнекивание, забвение, расплывчатость,
околичности... даже лень как орудие неукротимой
энергии.
Как-то глубокой ночью на улице я вдруг вспомнил
о Каменном Аббатстве, французском монастыре
на одном английском острове, где в 1920 году я
провел два или три дня, - собор стоял в окружении
сосен под мягким лунным светом на самом
берегу моря: свет луны струился на величественную
красоту средневекового строения, сводя на
нет все то, что делало мне чуждой монастырскую
жизнь, - мной владело лишь чувство отъединен
ности от остального мира; я представил себя в
стенах кельи, вдали от волнений, вообразил себя
монахом, спасенным от расхристанной, рассудочной
жизни; прямо на улице силой обступавшей
меня темноты воспламенилось обливающееся кровью
мое сердце, я испытал настоящий восторг. Но
53ак.3322 //.'
ЖОРЖ 1) л т л и
также силон моего пренебрежения к логике, к духу
последовательности.
Небо. зажатое между призрачно-серыми стенами,
сумрак, обволакивающая недостоверность пространства
в этот поздний час: божественность предстала
вдруг передо мной во всем своем бессмыслии,
безмолвии, пьянящем сиянии. Мое тело не прервало
быстрого своего продвижения, но экстаз дал о
себе знать легкой судорогой в мышцах. На сей раз
недостоверности не было, скорее - безразличие к
достоверности. Я написал "божественность", знать
ничего не зная, не желая ничего знать. В иные часы
незнание оборачивается бездной, над которой я
парю.
Чего я должен теперь гнушаться', неведения намеренного,
методического, посредством которого я,
случалось, искал экстаз. Не то чтобы неведение не
открывает сердце восхищению. Но мне предстоит
горькое познание невозможного. Всякая глубокая
жизнь несет в себе бремя невозможного. Намерения,
проект его рушат. Но ведь я узнал, что ничего не
знал, вот в чем секрет: "незнание сообщает экстаз".
И сразу же возобновилось банальное, основанное
на кажимости некоего знания, существование. Я
хотел убежать от него, все твердил себе: это знание
лживо, я ничего не знаю, абсолютно ничего. Но ведь
знал: "незнание сообщает экстаз", и тоска испарилась.
Я пережил это, замкнувшись (жалко) в себе. С
наступлением ночи ясный образ монастырской гарЧАСТЬ
В Т О Р Л Я
монии принес мне экстаз - силой глупости, понятно,
которой я себя вверил. Невозможное - что еще
невозможней! В дисгармонии, которой я должен,
как подобает, следовать, лишь гармония - в силу
как раз этого должен - представляет собой возможностьдисгармонии:
кактут избежать чего-то неподобающего,
но ведь если ищешь подобающего, невозможно
неподобающим быть.
Экстаз - вот он выход! Гармония! Возможно,
какая-то душераздирающая. Выход? С меня хватит
того, что я ищу; снова и снова валюсь с ног, не могу
и шагу ступить, жалкое существо: выход вне проекта,
вне воли к выходу! Ибо проект - это темница,
из которой я хочу бежать (проект, рассудочное
существование): я разработал проект о том, как
избежать проекта! Знаю, что достаточно разбить и
себе рассуждение, и экстаз тут как тут, от него
уводит рассуждение, от экстаза, которому изменяет
рассуждающая мысль, выдавая его за выход или за
отсутствие выхода. Во мне (помню) криком кричало
бессилие, протяжный, тоскливый, идущий изнутри
крик: узнал, знать ничего не знаю.
В силу чего рассуждение в неистовстве своем
предстает бессмыслием, но (у меня вырывается
стон) как-то мало (мне этого мало).
Мне этого мало. Мне мало тоски, страдания... и
это говорю я, радостное дитя, заливающееся диким,
счастливым, непрестанным смехом (иногда смех
отпускал меня: но его бесконечная, далекая легж
о р ж 1) л '[ л и
кость искушала меня в минуты огорчений, слез -
даже тогда, когда мне случалось биться головой о
стену). И все же... сунуть палец и кипяток... и
крикнуть: "Мне этого мало!"
Опять забыл: страдание, смех, палец. Бесконечное
самопреодоление, когда ты во власти забвения,
экстаза, безразличия - к себе. к этой книге; мне
открывается то, что недостижимо для рассуждения.
Я -зияющая брешь -распахиваюсь непостижимому
небу, и все во мне, куда-то низвергаясь, исполняется
гармонией последней дисгармонии, уничтожения
всех на свете возможностей, неистовый, быстрый
поцелуй, низвержение в бездну невозможного,
в темную, непроницаемую ночь, хотя там есть и
свет, не менее непостижимый и ослепительный,
чем самые глубины человеческого сердца.
Но главное: -никаких (юъекчюч. Экстаз не есть
любовь, поскольку,'нобовь подразумевает обладание,
для коего необходим объект, который обладает
обладающим им субъектом. Нетболыле ни субъекта,
ни объекта, есть "зияющая брешь" между ними,
и в этой бреши, где растворяются субъект и объект,
есть переход, сообщение, но не от одного к другому:
и один, и другой утратили раздельное существование.
Вопросы субъекта, его воля к знанию сведены
па нет: субъект испаряется, его вонрошапие не
имеет более ни смысла, ни принципа, из которого
он исходит. Но теряется и возможность любого
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ответа. Ответ гласил бы: "Таков объект...", но ведь
нет уже отдельного объекта.
На самом краешке экстаза субъект сохраняет за
собой роль ребенка в драме: сидит себе, хотя никому
до него нет дела, присутствие - рассеянное,
способное разве что туманно что-то предчувствовать;
поистине отсутствующее присутствие, какоето
закулисное, словно бы занятое своими игрушками.
Что ему до экстаза, тот пленяет его только
своей новизной', но если экстаз длится, субъект
скучает: экстаз решительно не имеет для него смысла.
И коль скоро нет в экстазе желания сохранить
себя в бытии (такое желание свойственно отдельным
существам), нет в нем и постоянства, он рассеивается.
Как что-то чуждое человеку, он воспаряет
над ним, не ведая ни о заботе, которая дала
ему жизнь, ни о рассудочных лесах его созидания
(которые на его глазах рассыпаются); для заботы
экстаз есть бессмыслие, для жажды знания - незнание.
Субъект - утомленный самим собой, почувствовав
необходимость дойти до крайности - ищет
экстаз, это так, но в нем нет воли к экстазу. Существует
неустранимое разногласие между ищущим экстаза
субъектом и самим экстазом. Тем не менее
субъекту ведом экстаз, он его предчувствует, но не
как волевую, идущую изнутри установку, а как ощущение
какого-то воздействия извне. Я могу опережать
его, как-то инстинктивно, гонимый страхом
//7
ЖОРЖ ll л т л и
увязнуть в самом себе; тогда экстаз рождается из
этого расхождения. Но лучше его достигать внешними
средствами, ибо внутри меня нет необходимой
к нему предрасположенности. Место, где я
некогда испытал экстаз, память, околдованная некими
физическими ощущениями, просто окружение,
точно отложившееся в памяти. - все это имеет
большую силу воссоздания пережитого, нежели
волевое повторение каких-то описательных движений
духа.
Забота о завершении этой книги давит на меня
тяжким бременем. По правде говоря, я нахожусь
под ее воздействием. Даже если ничто, абсолютно
ничто не отвечает той идее, что сложилась у меня
относительно необходимых собеседников (или читателей),
сама идея будет действовать во мне. Я
настолько тесно с ней сжился, что у меня легче
отнять ногу, чем ее.
Третий, сообщник, читатель, что воздействует
на меня, - это и есть рассуждение, это он во мне
говорит, он поддерживает обращенное к нему рассуждение.
И рассуждение, спору нет, - это проект,
но сверх того, оно - это третий, другой, читатель,
что любит меня и сей же миг меня забывает (меня
убивает), без его настоятельного присутствия я ни
на что не способен, да и не было бы без него
никакого внутреннего опыта. Не то чтобы в минуты
неистовства - несчастья - я не забываю о нем,
как сам он меня забывает, просто терплю в себе
действие проекта в той мере, в какой он связывает
меня с темнотою его - того, кто разделяет мою
тоску, казнение, кто вожделеет моего казнения,
подобно тому как я вожделею казнения его.
Бланшо спрашивал меня: почему не вести внутренний
опыт так, словно бы я был последним чело
веком. Да, в некотором смысле... Только вот я
чувствую, что являюсь отражением многих и суммой
их тревог. С другой стороны, будь я последним
человеком, тоска была бы до безумия невообразимой!
И никак уж от нее не скрыться, я остался бы
лицом к лицу с бесконечным уничтожением меня,
был бы отброшен в самого себя, хуже того: пустым,
безразличным. Но ведь внутренний опыт - это
завоевание, и будучи таковым, он нужен для друго
го\ В опыте субъект теряется, блуждает в объекте,
который и сам рассеивается. Но это возможно лишь
потому, что сама природа объекта благоприятствует
таким переменам; вопреки всему происходящему
субъект сохраняет себя в опыте; ровно настолько,
насколько не ведет себя как ребенок в драме
или как муха на носу, субъект есть сознание другого
(некогда я сам этим пренебрег). Будучи мухой,
ребенком, субъект субъектом не является (жалкое
существо, жалкое в собственных глазах); обращая
себя сознанием другого, отводя себе роль свидетеля,
каковая в античности оставалась за хором, гласа
народного в драме, он теряется в человеческом
ЖОРЖ Б Л Т Л И
сообщении, летит прочь от себя как субъекта, вливается
в неразличимую тьму возможностей существования.
- Но ежели тьмы этой и не хватает, ежели
смерть сразила все на свете возможности, ежели
я... последний на свете человек? Должен ли я отказаться
от того, чтобы лететь прочь от себя? Должен
ли в себе затвориться, скрывшись будто в могильной
глубине? Должен ли рыдать при мысли, что не
являюсь, не могу быть последним человеком? С
этого самого дня - о чудовище! - оплакивать свалившееся
на меня несчастье', ибо очень может быть,
воображаю себе, что этот последний человек, для
которого нет уже ни свидетеля, ни хора, умирал бы
для самого себя, умирал бы на нескончаемом закате
своих дней, ощущая, как разверзаются врата (сама
глубь) его могилы. Могу вообразить себе также...
(но ведь все это для другого!): очень может быть,
что еще при жизни меня закопают в могилу - в
могилу этого последнего из людей, этого гибнущего
существа, которое дает в себе полную волю бытию.
Смех, обрывки мечтаний и комья земли, что стучат
о крышку гроба... не знать ничего, дойти до такой
степени (не экстаза, сна): задушить себя, эту неразрешимую
загадку, пойти на то, чтобы спать в этой
вселенной своей могилы, восславленной - в этой
славе, усыпанной глухими, непостижимыми, больше
самой смерти страшными звездами (бессмыслие:
чесночный привкус жареной баранины).
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПРЕДТЕЧИ КАЗНИ
(ИЛИ КОМЕДИЯ)
Клопшток Англию хулил как хотел.
Но как раз Вильям Блейк подоспел:
Ибо не Породивший сына отец
...рыгнул и раскаялся под конец;
Священная затрепетала семейка
От заклятья, разбушевавшегося Вильяма Блейка.
Вильям Блейк восседал орлом
В окрестностях Лондона, под топольком.
Не усидев на насиженном месте -
Куча осталась на этом месте. -
Трижды он обернулся на месте.
Что было началом священной мести.
Кровью налшась при виде этого Луна.
Звезды повалились, как хватнув вина.
И девятикрепкой площадною бранью
Отозвалось чертей Кромешное Собранье.
Вильям Блейк
Теперь расскажу о предтечах моего "внутреннею
опыта" (завершение которого - казнь). Посему
воспользуюсь написанным ранее, по крайней мере,
тем, что осталось (чаще всего написанное мной
отличалось темнотой, вымученностью, перегру
женностью: я менял форму, выбрасывал лишнее,
иногда дополнял, не изменив ничего по существу).
ЖОРЖ Б л т л и
Ограничу свой рассказ тем, что не отличает
меня от человека (в себе), отбрасывая все. что
разоблачало бы эту ложь и представило бы мою
личность некоей "ошибкой"; покажу без всяких
околичностей, что внутренний опыт требует,
чтобы тот, кто ведет его, для начала вознес себя
до небес (христиане знают о такой необходимо
сти, чувствуют себя обязанными оплачивать "до
стапючность", она обрекает их на униженность:
испивая горькую чашу срама, святой, как бы то ни
было, чувствует себя избранным).
Человек знать ничего не желает о пинакле. к
которому пригвожден на всю жизнь. Знать ничего
не желает или делает вид (трудно рассудить, что
в нем приходится на неведение, что - на при
творство). Редко встретишь дерзкую честность
(Ессе Homo - фрагмент Блей.ка).
^Переношусь на двадцать лет назад: в начале
был смех, по завершении долгих лет христианской
набожности моя жизнь, смешавшись с каким-то
весенним бесчестием, растворилась в смехе. Выше
я уже описывал минуты экстаза, до которого
дошел благодаря этому смеху, но с самого первого
дня все сомнения оставили меня: это было откро
вение, смех открыл передо мной начало начал.
Расскажу, откуда взялся этот смех: как то (в
1920 году) я был в Лондоне и должен был ужинать
с Бергсоном; в ту пору я ничего из него не читал
(как, впрочем, почти совсем up читал и других
философов)', занимаясь своими исследованиями
в Британском Музее, из любопытства заказал
"Смех" (самую тонкую его книжку); чтение меня
раздосадовало, теория показалась недалекой (ко
всему прочему я был разочарован автором: и этот
осторожный человечек философ!), но сам чо
прос, оставшийся нераскрытым смысл смеха, стал
для меня с тех пор ключевым вопросом (он был
связан с радостным смехом, который, как я сразц
заметил, мною всецело владел), загадкой, которую
я должен был во что бы то ни стало разгадать
(она, будучи разгаданной, разрешила бы все). Дол
гое время я жил в какой-то хаотичной эйфории.
Лить годы спустя почувствовал, что хаос вер
ный образ несообразности разного становится
.чало помалу удушающим. Это было крушение, я
растворился как раз от того, что слишком много
смеялся, таким и видел себя, когда отчаяние полностью
завладело мной; изменчивое, лишенное смы
ела и воли чудовище, которым я был. внушало мне
страх.}
Я ХОЧУ ВОЗНЕСТИ
МОЮ ЛИЧНОСТЬ НА ПИНАКЛЬ
Когда кассир ловчит со счетами, директор может
прятаться за шкафом, подстерегая нескромного служащего.
Писать значит ловчить? Не знаю, познаю
ЖОРЖ ii л т л и
наверняка, что директор
...Закладка в соц.сетях
