Жанр: Электронное издание
BATAILLE
...,
затрещит по всем швам и тут же в этой
пустоте скроется.
Земля ощетинилась растительностью, изо дня в
день увлекаемой каким-то непрестанным движением
к небесной пустоте; ее безбрежные просторы
отправляют в зияющую необъятность пространства
тьму-тьмущую радостных или тоскливых людей. В
этом свободном, независимом от какого бы то ни
было сознания движении торчащие колом человеческие
тела ищут того отсутствия всяких границ, от
которого перехватывает дыхание; и хотя внутреннее
волнение и внутренняя веселость без конца
теряются в столь восхитительном, но ничуть не
менее смерти иллюзорном небе, глаза продолжают
меня подчинять посредством какой-то вульгарной
связи окружающим вещам, среди которых любое
мое начинание ограничивается заурядной жизненной
необходимостью.
Лишь средство болезненного видения - глаз, что
открывается у меня на темени, - как раз там, где
наивная метафизика располагала вместилище человеческой
души, - позволяет позабытому на земле
человеку - павшему, утратившему надежду, канувшему
в Лету, словом, тому, каким я открываюсь
себе самому - ринуться в душераздирающем падении
в небесную пустоту.
Падение предполагает порыв торчащего колом
человеческого тела. В эрекции нет ничего от воинственной
твердости; человеческое тело стоит как
вызов Земле, грязи, которая его порождает и которую
оно с радостью отправляет в ничто.
ЖОРЖ 1) Л 1' Л И
Природа-мать умирает при родах человека; она
дает жизнь "бытию", вступление в мир коего было
ее умерщвлением.
Но в этом дерзновенном порыве нетолько Природа
сводится к ничто; в нем разрушается ее разрушитель.
Отрицание Природы, совершенное человеком-
возвышающимся над сотворенным им ничто,
- напрямую соотносится со смятением, с падением
в небесную пустоту.
Существование, в той мере, в какой оно не захвачено
окружающими его объектами, избегает поначалу
рабства наготы не иначе как через обращенный
к небу обратный образ своей обнаженности. В
этом формировании морального образа движение
от Земли к Небу обращается вспять: от Неба к
темной глубине Земли (греха); настоящая природа
человека (человек как жертва сияющего Неба) скрывается
под роскошным покровом мифологии.
Самодвижение, в котором человек отрешается от
давшей ему жизнь Матери-Земли, открывает путь
его порабощения. Человек отдает себя во власть
жалкой безнадежности. Человеческая жизнь представляет
себя чем-то недостаточным, подавленной
страданиями и лишениями, которые низводят ее до
суетного безобразия. Земля валяется в ее ногах,
словно отбросы. А сверху - пустота Неба. В отсутствии
гордости, которая бы заставила се противостоять
этой пустоте, человеческая жизнь простирается
ниц, уткнув глаза в Землю. Страшась смертельной
свободы Неба, она связывает себя и эту
бесконечную пустоту узами раба и господина; отчаянно,
верченую ищет она богобоязненного утешения
в смехотворной отрешенности.
Под невыносимым гнетом пустоты воспаривших
просторов, человеческое существование, силой обнаженности
отброшенное от всякого рода возможности,
вновь встает на путь высокомерия, но на сей
раз высокомерие противопоставляет его сиянию
Неба; распрямиться его заставляют несдержанные
порывы глубокого гнева. Но теперь вызов брошен
не Земле, отбросами которой кормится существование,
но небесному отражению человеческих страхов
- божественному угнетению, на которое и обращается
его ненависть.
Противопоставив себя Природе, человеческая
жизнь стала внеположной, трансцендентной, все
то, что не есть жизнь, воспарило в пустоту; соответственно,
если эта жизнь отвергает державший ее в
угнетении авторитет, если сама станет державной,
она разорвет узы, связывавшие пьянящее движение
к пустоте.
Предел преодолевается с каким-то тяжким ужасом;
надежда представляется чем-то вроде уважения,
которое усталость оказынае-г необходимости
мира.
ЖОРЖ 1)Л 1' Л И
Земля уйдет из-под ног.
Я сгину в какой-то мерзости.
М не сладостно, что я внушаю отвращение единственному
существу, с которым судьба связала мою
жизнь.
Я домогаюсь всего, что может быть плохого в
жизни радостного человека.
Моя изнуренная голова, в которой живет мое я,
стала столь пугливой, столь жадной, что только
смерть могла бы принести ей покой.
Несколько дней тому назад я приехал - наяву, а
не во сне - в один город, чем-то напоминавший
мне декорации для трагического представления.
Однажды вечером, расскажу об этом лишь для того,
чтобы горько-горько посмеяться, не я один пьянел,
смотря наяву, а не во сне, на кружившихся в танце
стариков. Ночью сам Командор пожаловал ко мне
в комнату; еще днем (проходя мимо его могилы) я,
охваченный высокомерием и иронией, пригласил
его на ужин. Меня обуял ужас при появлении
призрака, я был, ни дать ни взять, конченным
человеком: вторая жертва моей дерзости распростерлась
подле меня; слюни, еще более мерзостные,
чем кровавая пена, стекали с губ, превращенных
отвращением в губы покойницы. И теперь я
приговорен к одиночеству, которого не приемлю,
которое не в силах перенести. Тем не менее я не я
буду, если не повторю при случае приглашения; а
коли судить по обуявшему меня гневу, я действительно
буду уже не моим я, но тенью уходящего
старика.
ЧАСТЬ Т Р К Г 1) Я
Отправляясь от какого-то пакостного страдания,
стоящая на своем дерзость растет и растет, сначала
медленно, затем вдруг переливается в волну обретенного
вопреки всякому разуму счастья.
Сегодня под ослепительным сиянием неба отвергнув
напрочь мысли о справедливости, это существование
- болезненное, едва не мертвое и в то
же время реальное - всецело вверяет себя обнаруженной
его вступлением в мир "нехватке".
После того, как набирающая силу тошнота передала
совершенное "бытие" во власть небесной пустоты,
оно, треща по швам, стало уже не бытием, а
раной, даже агонией всего, что есть.
Август 1934
{Не могу. возвращаясь назад, проходя заново
этот путь, который был проделан человеком,
ищущим самого себя (свою славу), не поддаться
стремительному и бьющему через край движению
- себя воспевающему. Порой злюсь на себя
за то, что внушаю окружающим чувство стра
дальческого существования. Разорванность - знак
изобилия. Увядший, слабосильный человек не может
жить в разорванности.
Пусть все замрет, станет невозможным, безжизненным.
.. мне и горя мало! Но перехватит ли
мне так дыхание?
Собрать воедино все устремления человека, асе
его возможности, добившись при этом предельной
ЖОРЖ ьлтли
согласованчоспш и крайней разношерстности, не
забыть о смехе, от которого рвется ткань (мате
рия). человека образующая, напротив, полностью
увериться в своем ничтожестве, если мысль отказывается
быть этой сокровенной разорванностью.
а объект ее - само бытие - разорванной
тканью (Ницше неко/.да говорил: "И пусть ложной
назовется всякая истина, у которой не было сме
ха" - "Так говорил Заратустра", "О старых и
новых скрижалях" ). вот в чем усилия мори
мысли продолжают и разрушают гечелевскут "Фе
номснологит духа". Построения Гегеля сводятся, к
философии труда, "проекта". Гегелевский чело
век Бытие и Бог - совершает себя, завершает
себя. соответствуя проекту. Должная стать всем
самость не гибнет, не тонет в смехотворности
или ничтожестве; напротив, единичное всту
пивший на путь труда раб - благодаря несчет
ны.ч ухищрениям достигает вершины всеобщего.
Единствен}{ый камень преткновения для такого
мировидения (несравненной, впрочем, глубины, в
чем-то даже недоступной) составляет то, что в
человеке, к проекту не сводится: безрассудное су
ществование. смех, экстаз, связывающие в ко
нечном итоге - человека с отрицанием проекта.
коим, тем не менее, он является; в конечном итоге.
человек человека полностью сводит на нет. всякая
мысль об утверждении человека из человека изгла
живается. Таков бы мо/ быть вольготный переход
от философии труда гегелевской, нрофапной
философии - к философии священной, выражае
мои "казнью" и предполагающей фи.юсофшо сиоо
щения. куда как более доступную.
Никак нс могу взять в толк. почему "муд
pocvlb" - наука спязыиают г неподвижным су
ществованием - это воспевающая себя суматоха.
с. хмелем которой сплетаются /.орячечность ч ра
зорванность. Гегелевская деловипюсть. закончен
нын, профанный характер философии, в основу
которой был положен принцип движения, соответствует
в жизни Гегеля отказу от всего, что как
то напоминало собой священное опьянение. Не то
чтобы Гегель был "не прав", отказавшись от
неких мягкотелых уступок, на которые пошли
туманные умы его времени. Сочетав существова
ние и труд (рассуждающую мысль, проект), он
замкнул мир в границах профанного: отрину:: сея
щенное (сообщение).
Когда буря, о которой я рассказывал, прошла, в
моей жизни наступила полоса куда.ченыисИ подав
ленности. Не знаю в точности, замкицл ли этот
кризис мои начинания, но с тех пор у них был свой
объект. В совершенном здравомыслии я обрек себя
на завоевание некоего недостижимого блага, "грааля",
зерцала, в котором бы с ослепительным сия
нием отразились все мои минувшие смятения.
Имя ему я придумал не вдруг. К тому же по
глупости долго бродил в потемках (не суть важ
но). Главнее для меня следующее; оправдать соб
ж о р ж в л т л и
счпвенную глупость (как и глупость других людей),
непомерное тщеславие... Напророчил что ли я, то
ли накликал на себя эту беду. Среди прав, которых
добивается человек, все время забывается
одно - право быть глупым: он ведь по необходимо
ста глуп, но думает, что у него нет на то права.
почему и тщится скрывать глупость. Нет уж, я
бы хотел ничего не скрывать.
Мои искания были направлены на двойственный
объект: священное, экстаз. Нижеследующее было
прелюдией к этому исканию, по-настоящему нача
тому много позднее. Подчеркну, что вся соль здесь
в чувстве невыносимого тщеславия (подобно тому,
как соль христианского опыта - ы униженности)^
ЛАБИРИНТ
(ИЛИ О КОМПОЗИЦИИ
ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ)
В основу человеческой жизни положен принцип
недостаточности. Человек, если взять его в отдельности,
воображает себе, что другие неспособны
или недостойны "быть". Непринужденное злословие
лучше всего выражает тщеславие мне подобных;
ничтожная с виду болтовня приоткрывает слепую
устремленность к неопределенной вершине.
Достаточность любого существа неустанно оспаривается
его близкими. Даже взгляд, выражающий
восхищение, связывает меня узами какого-то сомнения.
{"Гений" скорее принижает, чем возвышает;
идея "гениальности" мешает быть проще,
принуждает вскрывать главное и прятать все,
что могло бы разочаровать: как вообразить себе
"гения" без "искусства"? Я хотел бы быть проще.
хотел бы победить чувство недостаточности. Не
могу сказать, что я достаточен: остаюсь верен
своему "притязанию" единственно из за темноты,
в которой пребываю.] Раскат смеха или гримаса
отвращения сопровождают всякий жест, фразу,
проступок, которые выдают мою сокровенную недостаточность.
Беспокойство всех и каждого растет и множится,
когда ненароком замечают одиночество пребываю
щего в ночной пустоте человека. Не будь человека,
тогда и ночь, в которой все пребывает - или, скорее,
теряется, - показалась бы существованием ни
за что ни про что, сущим бессмыслием, отвечающим
отсутствию бытия. Но эта ночь перестает быть
пустой, перестает тяготить тоскою, когда я понимаю,
что люди в ней ни во что не ставятся, что
напрасно они дополняют ее своим несогласием. Но
если во мне упорствует притязание на то, что есть
все-таки в мире "бытие", есть что-то от "бытия", а
не только моя очевидная "недостаточность" или
куда более простая недостаточность вещей, то как
отказаться от того, чтобы наполнить мою ночь
божественной достаточностью, - хотя последняя
ЖОРЖ плтли
есть нс что иное, как отражение во мне болезни
"бытия". {Теперь я чижу существенную связь этой
"болезни" с трм. что мы называем божествен
ны.м - божественна болезнь, - но при таких
условиях божественность не может быть "доста
точной", то есть невозможно помыслить "завер
шенность", если исходить из тоски, переполняю
щей нас чувством незавершенности.}
Бытие в мире столь недостоверно, что я могу
определить ему место где вздумается - вне меня.
Какой-то неловкий человек - которому оказалась
не по зубам главная загадка - замкнул бытие в
человеческом я, В самом деле, бытия-то как раз
нигде нет, весь фокус заключается в том, что боже
ственность попала в ловушку на самой вершине
сложенной из отдельных существований пирамиды.
{Но ведь бытие "неуловимо", и ловушке оно
удерживается заблуждением; и этом случае заблу^
ждение мало того что идет на пользу, оно являет
ся условием мысли.}
Бытия нигде нет.
Человек мог бы замкнуть бытие в каком-нибудь
простом, неделимом элементе. Но бытия без "самости"
нет. За неимением самости простой элемент
(электрон) ничего и не замыкает в себе. Вопреки
своему имени, атом есть нечто сложное, но он
обладает элементарной сложностью; по причине
своей относительной простоты атом не может быть
1'Л
определен через "самость"* . Таким образом, число
частичек, из которых складывается некое бытие,
сказывается на сложении его "самости": если нож,
в котором меняют сначала рукоятку, затем лезвие,
теряет всякую тень самости, то несколько иначе
дело обстоит с машиной, в которой последовательно
исчезают и заменяются все составляющие новую
машину многочисленные детали, тем более с человеком,
составляющие которого то и дело умирают
(по прошествии ряда лет в нас не сохраняется ни
один из составлявших нас прежде элементов). Я
могу еще допустить, что какая-то крайняя сложность
бытия представляет для мысли нечто боль
шее, нежели быстротечную кажимость, но для этого
большего растущая ступень за ступенью сложность
предстает неким лабиринтом, в котором оно
без конца блуждает в потемках, теряясь раз и навсегда.
Когда губка истолчется в пыль одноклеточных,
составленная множеством отдельных существ живая
пыль переходит в новую губку, которую она так
восстанавливает. Частичка сифонофора сама по себе
образует независимый атом, но ведь целый сифонофор,
в состав которого входит эта частичка,
тоже трудно отличить от обладающего каким-то
единством бытия. Только с ленточных (черви, насекомые,
рыбы, рептилии, птицы, млекопитающие)
* Ср.: Paul Larifievin. La notion de corpuscules et
d'atonies. Paris, Hermann, 1934, p. 35.
живые существа окончательно утрачивают способность
образовывать совокупности, связанные с единым
телом. Не.ченточные же существа (сифонофоры,
кораллы) составляют колонии, отдельные элементы
которых крепко связаны между собой, но
они не образуют обществ. Высшие животные, напротив,
собираются вместе, не имея между собой
неразрывных телесных привязанностей; образующие
постоянные общества пчелы или люди обладают,
как бы то ни было, независимыми телами. Спору
нет, и пчела, и человек имеют независимое тело,
появляются ли они независимыми существами?
Что касается людей, то их существование крепко
связано языком. Всякий человек воображает и, стало
быть, познает свое существование при помощи
слов. Слова приходят к нему в голову, нагруженную
множеством человеческих - или нечеловеческих
- существований, по отношению к которым
определяется его личное существование. Бытие в
человеке опосредовано словами, которые исключительно
по собственному хотению выдают себя
за "независимое бытие", тогда как по существу составляют
"бытие связанное". Достаточно последить
некоторое время за повторяющимися переходами
слов, и сразу является своего рода видение лабиринтообразного
строения бытия. Так называемое
знание - кто как не сосед знает соседку, ее называет
- есть не что иное, как на миг сложившееся
существование (в том смысле, что всякое существование
складывается в некую композицию - единство
атома складывается из простейших элементов),
образовавшее изданных существ некую разовую
совокупность, столь же реальную, как и составляющие
ее части. Чтобы возникла банальная и
долгая взаимозависимость, достаточно обменяться
несколькими фразами: с этого момента два существования
в какой-то мере проницаемы друг для
друга. Знание соседа о соседке отличается от случайной
встречи ровно настолько, насколько жизнь
отлична от смерти. Стало быть, познание предстает
своего рода непостоянной биологической связью -
правда, связью не менее реальной, нежели та, что
существует между клетками ткани. Действительно,
человеческая взаимность властна пережить временную
разлуку. {Недостаток такой точки зрения
в том, что познание в ней предстает основанием
социальной связи: на самом деле все намного сложнее.
а в известном смысле и вовсе не так. Познание
одного человека другим представляет собой всего
лишь остаток, некий способ банальной связи, ставший
возможным благодаря сущностному сообщению
(я имею в виду сокровенные религиозные дей
ства, жертвоприношение, область священного
язык, который используется в познании, несет в
себе сильный заряд этих действ. Хорошо еще, что
я стал говорить не о священном, а о познании,
начинать следует с вещей привычных. Тем сильнее
моя досада, что я погряз в научной белиберде: эти
разъяснения предваряют теорию сообщения, на
Ж О Р Ж 1" Л 1 Л И
бросок которой будет дан дальше. Жалко, конечно.
но человек постигает исполненное обжигающи
.чп цоз.чожпоетя.чи понятие не иначе как идя нам'
рекор оошечрчняты.ч представлениям, не иначе
как противопоставляя общепринятым представ
ле.ниям научные данные. Не понимаю, как можно
было бы без научных данных вернуться к этому
смутному чувству, к инстинкту лишенного "об
щепринятых представлений" человека.}
ЧЕЛОВЕК - ЭТО ЗАДЕЙСТВОВАННАЯ В НЕПОСТОЯННЫХ
И СПЛЕТАЮЩИХСЯ СОВОКУПНОСТЯХ ЧАСТИЧКА.
Эти совокупности составляют композицию личной
жизни, в которую они привносят множество возможностей
(общество облегчает индивидуальную
жизнь). Если исходить из познания, то отделение
существования личности от существования совокупности
возможно не иначе как с узкой и ничтожной
точки зрения. Лишь непостоянство связей (что
может быть банальнее: какой бы дорогой ни была
та или иная связь, разлука рвет се без труда, углубляется,
может длиться, сколько угодно) позволяет
жить иллюзией обособленного, замкнутого на себе
и властного жить только собой существования.
В общем и целом всякий способный обособиться
элемент вселенной предстает чем-то вроде частички,
которая может войти в состав внеположной
совокупности. [770 правде говоря, вселенная со
стоит, как утверждают знающие люди, из много
численных галактик (спиралеобразных туманно
стой). Галактика является комнозициси ть.ча
тьмущих звезд, но является ли вселенная ко.чпози
циеП галактик? (Является ли она их организован
ной совокупностью?) Выходящий за грани пони.ча
ния вопрос всегда оставляет после себя комично
горький осадок. Он касается вселенной, ее всецело
сти...} Бытие - это совокупность относитс.чыю независимых
частей. Эти два принципа - трансцендентная
по отношению к ее составляющим композиция
и их относительная независимость -упорядочивают
существование всякого "бытия".
Из этих двух принципов проистекает третий: он
правит в уде-'ic человеческом. Переменчивая оппозиция
независимости и трансцендентности ставит
бытие в скользкое положение: замыкаясь в независимости,
каждое самостоятельное бытие ищет возможности
стать всем в трансцендентности, в первую
голову - стать всецелостыо той композиции,
из которой оно шагнуло к самостоятельности, а
затем, теряя чувство меры, и веецелостыо вселен
ной. Поначалу воля бытия к независимости проти
вопоставляет его совокупности, но оно чахнет -
сводит себя на нет, - отказываясь входить в се
состав. Тогда бытие отказывается от независимости
в пользу совокупности, впрочем, только на
время: воля к независимости ослабевает ненадолго,
ЖОРЖ Б Л Т Л И
вскоре, с маху восстановив равновесие, бытие отдает
совокупности себя, а себе - совокупность.
Это самостоятельное бытие - само по себе состоящее
из каких-то частей, стало быть, некий результат,
непредвиденная удача - вступает во вселенную
под видом воли к независимости. Оно живет,
составляя себя, но хочет властвовать наддругими.
Пришпоренное тоскою, оно отдает себя во
власть желания подчинить себе мир. Самость, эта
крошечная частичка, эта непредвиденная и совершенно
невероятная удача, буквально приговорена
к желанию быть другим: всецелостью и необходимостью.
Увлекающее самость движение, которое
вводит ее во все более и более сложные композиции
- зажигая в ней желание быть на вершине, -
мало-помалу принуждает ее к пронизанному тоской
восхождению ввысь; в воле стать вселенной нет,
однако, ничего, кроме брошенного непостижимой
необъятности жалкого вызова. Необъятность не
объять познанием, не объять ее и бытием, которое
ее ищет, закрыв глаза на недостоверность себя,
которое все, чего бы ни искало, норовит свести к
необходимости собственного господства (в господстве
знания, посредством которого человек пытается
доказать, что в нем самом заключается средоточие
всего, тоже есть необходимость, покоряющая
все и вся нищета - жалкая, неизбежная судьба,
которая подстерегает каждого из нас, но мы приписываем
такую необходимость вселенной, к которой
примешиваем наше знание).
Ч Л С Т 1, Т Г Е 1' li Я
Бегство по направлению к вершине (композиции
знания, возвышающейся над человеческими
владениями) предстает лишь как один из возможных
путей в "лабиринте". Но избежать этого пути,
по которому мы должны, не боясь заблуждений,
следовать в поисках "бытия", никак невозможно.
Одиночество, в котором мы тщимся отыскать убежище,
- новое заблуждение. Никому не миновать
участия в социальной жизни; в социальной композиции
каждая тропинка ведет к вершине, к желанию
абсолютного знания, оборачивается необходимостью
беспредельной власти.
С такого пути не свернешь, разве что по неизбежной
усталости. Есть тут одно отвратительное
затруднение. На ведущих к вершине дорогах встречаются
свои преграды. Мало того, что соревнование
во власти требует напряжения - чаще всего
оно увязает в болоте жалких интриг. Заблуждение,
сомнения, ощущение того, что сама власть - тщета,
наконец, неизбывная способность придумывать
поверх первой вершины какую-то новую - вот что
составляет непостижимую сущность лабиринта. Мы
даже не можем сказать, где же в точности эта
вершина. (В известном смысле она так и осталась
непокоренной.) Какая-нибудь темная личность, человек,
сведенный с ума желанием - или необходимостью
- ее покорить, подходит к вершине намного
ближе, нежели иные высокопоставленные его
современники. Бывает, что подступы к ней защищены
безумием, тоской, преступлением, но наверняка
ничего знать нельзя: кто сказал, что ложь и
низость от нее удаляют? Подобные сомнения утверждают
права униженности, но чаще всего с виду
столь верный путь оказывается путем окольным.
Эта неразбериха в условиях восхождения отличается
столь драконовским, точнее, столь ужасным
характером, что не грешно будет и вовсе никуда нс
подниматься. Извинений более чем достаточно. В
таком случае можно еще раз довериться одному
или нескольким посредникам: я отказываюсь от
вершины, ее достигнет другой, ему я и передаю
свою власть; подобный отказ вознаграждает себя
привилегией невинности. Нет ничего хуже. В этом
отказе говорит усталость, чувство бессилия: искали
вершину, нашли же сплошную тоску. От тоски не
скроешься, разве что в пустоте совершенного бессилия.
И вновь нами владеет чувство "недостаточности";
как раз стыд за то, что барахтаешься в
пустоте, и толкает передать власть другому (и стыда
как не бывало). Понятно, что все уставшие и
поверхностные люди просто угнетают безразличием
и усталостью: безразличие и усталость открывают
простор для всякого рода плутовства, плодят
плутов. Чтобы избежать рожденной вершиной болезненной
ностальгии, следует пальцем указать на
ее обманчивость.
Каким образом единичное человеческое существо
достигает всеобщего бытия?
Ч Л С Т 1" 1 Г К Т Ь Я
На исходе невообразимой ночи жизнь бросает
дитя на кон бытия; ребенок начинает вращаться
вокруг двух взрослых: они внушают ему иллюзию
достаточности (они для него что малые боги). Взрослея,
человек продолжает вращаться, правда, в другой
среде: лишая родителей своего доверия, мы
оказываем его другим людям. Повсюду, где,завязывается
и расцветает жизнь, взрослый ищет то, что
ребенок находил в замкнутом с виду существовании
своих близких. Единичное бытие, теряясь во
множестве ему подобных, заботу о всецслости "бытия"
перекладывает на тех, кто занимает его средоточие.
С него довольно и того, что оно "участвует"
во всецелом существовании, даже в простейших
формах сохраняющем расплывчатый характер.
Это естественное вращение людей вокруг неких
центров предопределяет существование относительно
крепких социальных объединений. Строго говоря,
центром притяжения является город; словно
венчик, который замыкает в себе пестик, древний
город замыкается на самодержце или боге. Когда
объединяются несколько городов, только один из
них играет роль центра, от которой другие отказываются
в его пользу; империя образуется вокруг
какого-то одного города, в котором сосредоточиваются
державность и божественность; вращение вокруг
державного города обедняет существование
периферийных городов, отличающихся тем, что у
них исчезают или отмирают органы всецелого быж
о р ж 1) л т л и
тия. Так, шаг за шагом, совокупные композиции
(сначала города, потом империи) достигают всеобщего
бытия (к нему, по крайней мере, стремятся).
Всеобщность, она и есть всеобщность, то есть не
имеет ничего себе подобного (нельзя же уподобить
империю варварам). Всеобщность упраздняет соревновательность.
Пока друг другу противостоят
равные силы, одна из них растет за счет другой. Но
когда победившая сила остается в одиночестве, ей
по-настоящему не хватает помогавшего в определении
ее собственного существования противника.
Когда на сцене бытия появляется всеобщий Бог,
он, в отличие от бога местного, не может стать
гарантом сражающегося со своими соперниками
города; он один восседает на вершине, его легко
спутать со всеобщностью мира, а "самость" он определяет
как ему вздумается. В историческом существовании
люди вступают в с
...Закладка в соц.сетях
