Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...ества - мы перебрасывались несколькими шуточными, ироническими, иногда
колкими репликами, за которыми угадывались добрые, теплые чувства друг к другу.
Марк Семенович никогда не держался напыщенно и величественно. Наоборот, скорее
он панибратствовал с молодыми режиссерами, стараясь не показать своего
старшинства.
Он в те годы частенько выступал с трибун. Практически каждое совещание - тогда я
их еще посещал - не обходилось без речи Донского. Мягко говоря, умение
логически мыслить не было сильной стороной Марка Семеновича. Его выступления
представляли собой невообразимую путаницу, неразбериху, заносы в разные стороны.
Но все это подкреплялось страстным темпераментом, немыслимой жестикуляцией,
громким голосом. Казалось, всей своей манерой оратора, трибуна, вожака он
стремился компенсировать бессодержательность речей. Брызгая слюной и размахивая
руками, он перескакивал с одной, так сказать, мысли на, так сказать, другую.
Темперамент захлестывал его, как штормовое море. Одна волна набегала на другую
и потопляла предыдущую, не дав ей разгуляться. "Вулкан, извергающий вату", -
было замечено С. М. Эйзенштейном про Григория Рошаля. Это высказывание можно
было смело отнести и к Донскому. Правда, иногда он извергал и кое-что другое, не
столь безобидное.
При каждом контакте Марк Семенович любил намекнуть, что именно он является
духовным отцом итальянского неореализма.
Что, мол, его трилогия по Горькому и фильм "Радуга" оказали сильное воздействие
на послевоенное итальянское кино. Что неореализм вышел непосредственно из его,
Донского, творчества. Мы посмеивались над этой, как нам казалось, буйной
фантазией маленького человека, относили к его любви приврать, считали манией
величия. Но вот в середине пятидесятых годов, когда увеличились контакты с
Западом, каждый крупный итальянский режиссер, приезжающий к нам в страну,
первым делом требовал встречи с Марком Донским. И выяснилось, что претензии
Марка Семеновича - не выдумка, а святая правда. Замечательные мастера
итальянского кино своим учителем действительно считали нашего режиссера Марка
Донского...
Но все это - затянувшаяся прелюдия к истории, которая случилась в 1972 году.
Как-то вечером в Доме кино я увидел Марка Семеновича, подошел к нему с шуткой,
но тот, вместо обычного балагурства со мной, буркнул что-то невнятное, отвел
глаза и быстренько скрылся в "домкиновской" толпе. Я тогда не придал его
поведению никакого значения. А на утро следующего дня мне рассказали, что
накануне, то есть в тот день, когда Донской юркнул от меня в публику, было
совещание в Госкино СССР. Я на нем не присутствовал. Так вот, на том совещании
выступил среди прочих и Марк Семенович. Он покритиковал мою только что
законченную картину "Старики-разбойники". Для придания своим аргументам
убедительности он сказал следующее:
- Картина не нравится и самому Рязанову. Перед началом совещания он мне сам
сказал об этом. - И Донской добавил, обращаясь в зал: - Верно, Эльдар?!
Ответа от меня он, разумеется, не дождался. Меня не было в зале, и Донской это
отлично знал. Иначе он не прибегнул бы к такому рискованному способу. Ведь если
бы я находился на собрании, я изобличил бы его немедленно. То, что я будто бы
говорил Донскому о своей комедии, являлось чистым, вернее, грязным враньем. Мы
не встречались друг с другом уже несколько месяцев. То, что ему не понравилась
моя лента, его дело, его право. Насильно мил не будешь, но зачем в виде
доказательства, подтверждающего мнение, надо было прибегать к фальшивке? Тем
более что его непосредственное обращение ко мне, якобы сидящему в зале, делало
эту напраслину весьма убедительной в глазах собравшихся. Народу в зале
находилось порядочно - больше двухсот человек. Так что мое отсутствие не
бросалось в глаза. Оно прошло незамеченным. А то, что я не возразил Донскому,
когда он с трибуны обратился напрямую ко мне за подтверждением, превратило его
фразу в неопровержимый факт. Если называть вещи своими именами, почтенный
классик совершил по отношению ко мне весьма некрасивый поступок. Причем это не
было спровоцировано. Донского очередной раз "занесло". Но почему на такое
странное, малопочтенное поприще? Картина "Старики-разбойники" была только что
завершена. Ей еще не присудили категорию, не определили тиража. И на этом этапе
критическая дубинка не столь была полезна режиссеру, сколь могла принести вред
фильму, дать карты в бюрократические руки, осложнить его выпуск на экран. И не
понимать этого такой искушенный кинематографист, конечно, не мог. Он совершил в
мой адрес недружественную и, главное, несвоевременную акцию, да еще в такой
непривлекательной форме. Оставить подобный выпад без внимания я не мог. Просто я
был бы не я! Узнав о случившемся, я, разумеется, взбесился! Я стал думать, что
предпринять, тем более, повторяю, надо было заслонить картину от нападок. Лучший
способ, конечно, - заставить подтасовщика Донского выступить на ближайшем
совещании или пленуме, чтобы он публично признался в передергивании и извинился
бы передо мной. Но когда теперь будет следующее многолюдное сборище? Возможно,
через два-три месяца, а тогда может оказаться поздно, станет выглядеть смешным,
нелепым, ведь другие люди не восприняли этого так остро. Кроме того, было
неясно, как поведет себя "отец итальянского неореализма" на трибуне в решающий
момент. Может, он и не пожелает поступить так, как я считаю нужным. Или же
согласится, а потом его опять "занесет". Донской - человек непредсказуемый...
Итак, я позвонил по телефону на квартиру Донским и сообщил, что немедленно
приеду. Я не спросил, удобно ли, не нарушу ли я чего-нибудь, - в общем, не
миндальничал и к политесу не прибегнул. Прежде я никогда не бывал в их доме, я
явился сюда впервые.
Ирина, жена Донского, - славная, доброжелательная женщина, - встретила меня
очень радушно. Она либо не знала об очередной выходке мужа, либо не придала ей
никакого значения. Классик чуял свой грех, догадывался, зачем я приехал, но
хорохорился, делая вид, что все в порядке, шутил. Еще пока я ехал, я решил, что
мне нужно позабыть разницу в возрасте, в положении, быть безжалостным, короче,
спуску не давать. И я пошел в атаку. Не очень-то стесняясь в выражениях, я
выпалил все, что думаю о поступке Донского, о нем самом и потребовал от него
признания вины. Глазки Марка Семеновича бегали по сторонам. Под градом
обвинений он выглядел весьма пришибленным. Мне не возражал и не отпирался.
- Не придавай этому значения! - посоветовал он примирительно. - Мало ли что
бывает...
- Может, ты пообедаешь? - предложила Ирина.
- В доме врага я не ем! - отрезал я.
- Ну, меня занесло, - покладисто сказал Донской. Он чувствовал, что рыльце у
него в пушку. - Ты меня извини... Действительно, зачем я это брякнул?
- Ну, нет... Оскорбили вы меня при всех, а извинения просите наедине. Не выйдет!
Сумели публично напакостить, при всех и прощения просить придется...
- Ну, хорошо, - покорно сказал Марк Семенович. Боевитости, всегда присущей
Донскому, не было. - Если ты настаиваешь... Я согласен... Я пожалуйста... В
следующий раз...
- Ну, нет, - взвился я. - Когда еще будет следующий раз... Придется писать
публичное извинение...
- В газету, что ли? - спросил Донской.
- В газету бессмысленно, газета ни при чем, - размышлял я вслух. - Они этого
печатать не станут...
- Может, ты чаю попьешь? - снова вмешалась Ирина.
- В доме врага я не пью! Значит, так: напишите сейчас заявление на имя министра.
- Зачем? - изумился Донской.
- Совещание вел министр? - уточнил я.
- Да, - подтвердил Марк Семенович.
- Ну, вот ему и напишите... Мол, Рязанов мне ничего не говорил... Просто я
старый болтун и враль...
- Зачем так, Эльдар? - сказала Ирина укоризненно.
- Чтоб в следующий раз не молол невесть что, а думал бы прежде, - жестоко
сказал я. - Марк Семенович, пишите заявление.
- Я же старше тебя, что же ты ругаешься?
- Возраст - не оправдание для подлости, - высказал я мысль, в общем-то весьма
верную.
- Я не знаю, что писать, - вяло произнес классик.
- Не бойтесь, я продиктую, - неумолимо сказал я. - Действительно, седой весь, и
как не стыдно? Врать-то нехорошо! Или в детстве вас этому не учили?
Донской послушно уселся за письменный стол и взял авторучку.
- Чего писать? - спросил он. Честно говоря, я предпочел бы, чтоб он
сопротивлялся.
- "Уважаемый Алексей Владимирович!" - продиктовал я. Это было единственное, что
я знал точно из будущего письма Донского нашему министру Романову, который
руководил тогда Госкино. Наступила пауза. Ирина молчала. Донской, держа в руках
стило, ждал, а я думал, подыскивал формулировки.
- "Поскольку я старый маразматик", - предложил я начало заявления...
- Как тебе не совестно, Эльдар! - обиделся Донской.
- Не вам говорить о совести! - ответил я.
- Да ты присядь, - сказала Ирина. - Что ты все носишься по квартире!
- В доме врага я не сижу! - отрубил я, понимая, что начинаю становиться
смешным. - Ладно, пишите!
И Донской под мою диктовку настрочил такой текст: "Уважаемый Алексей
Владимирович! В моем выступлении на совещании от такого-то числа я заявил с
трибуны, будто бы Рязанов сказал мне, что ему не нравится его собственная
картина "Старики-разбойники". Так вот, я не беседовал перед совещанием с
Рязановым, ничего подобного он мне никогда не высказывал. Я увлекся и произнес
неправду. Приношу извинения собранию, Вам и Э. Рязанову".
Честно говоря, злость моя по мере того, как Марк Семенович старательно, высунув
кончик языка, писал, постепенно проходила. Кончив диктовать, я неожиданно
спросил у Донского:
- Ну, как? Так ничего?
- Вроде нормально, - сказал Марк Семенович, как будто оценивая сцену из
сценария.
- Тогда подписывайте! - приказал я.
Донской поставил на документе автограф. Я схватил бумагу, боясь, что Марк
Семенович еще может передумать, и спрятал ее в карман.
- Ну, я пойду... - неуверенно сказал я, направляясь к выходу.
- Может, перекусишь? - спросила Ирина.
- Да нет, спасибо. Не хочется. Я сыт. До свидания, Марк Семенович. Вы уж
извините, если что не так...
Донской понуро сидел за письменным столом и только кивнул головой в знак
прощания. О чем-то думал. Видно, о чем-то невеселом.
Ирина проводила меня до дверей, я оделся и, буркнув слова расставания, выскочил
на лестницу. Победа оказалась слишком легкой и не доставила мне удовлетворения.
Я чувствовал, что в применении напора, силы и непримиримости где-то переборщил.
Я ведь настроился на сопротивление Донского, на его ершистость, на отрицание
вины, а увидел лишь пассивное послушание, очень непривычное. И хотя оскорбили
меня, я испытывал жалость к нашему кинематографическому корифею. Потом я
вспомнил, как несколько лет назад, на ноябрьские праздники, мы встретились с
Донским в Доме творчества Болшево. Я уже месяц сильно кашлял, испытывал
слабость, меня прошибал пот, но я не обращался к врачам, а продолжал снимать
картину. Воспитан был определенным образом: мол, "первым делом самолеты..." Не
понимал еще, что здоровье - одно! Донской тогда накричал на меня, усадил в свою
машину и отвез к знакомому рентгенологу, который обнаружил в моих легких
двустороннее воспаление. Донской проявил ко мне в том случае подлинное, а не
показное внимание и заботу, хлопотал, тратил свое время...
На лестничной клетке я остановился и задумался, повертел в руках бумагу с
каракулями Донского. Что же с ней теперь делать, с этой бумагой? Порвать? Нет!
Дело должно быть доведено до конца: элементарная справедливость этого требует. И
я поехал в Гнездниковский переулок, где расположено здание Госкино. Поначалу,
пока я ехал, я думал, что добьюсь аудиенции у министра, расскажу ему о
недостойном поведении старого режиссера и вручу министру саморазоблачение,
написанное и подписанное рукой Донского. Надо же восстановить истину! Но пока я
двигался от Дорогомиловки к Гнездниковскому переулку, мой пыл угасал. Дорога
заняла всего четверть часа, но к зданию Госкино я подъехал совсем в другом
состоянии. Мою ярость потушила безропотность Донского. Анализируя по пути его
поступок, я стал понимать, что в актерском порыве старик ляпнул с трибуны
ерундовину. Причем в тот момент ему казалось, что он говорит правду, что так
вроде бы и было. Это как вера актера, когда он играет. Если вдуматься,
произошла типичная иллюстрация к поговорке: "Ради красного словца не пожалеешь
и отца!" И тем не менее зло мне было причинено, обида нанесена. Причем
публичная. Но идти к министру почему-то уже не хотелось. Желание копаться в этой
грязи увядало с минуты на минуту. Я припарковал машину. И, еще не зная, как
поступить, поднялся на второй этаж в приемную Председателя Госкино. Я вручил
секретарше Председателя извинительное письмо Донского и попросил передать
послание министру. После чего я попрощался и ушел.
Я не звонил потом секретарше и не спрашивал, выполнила ли она мою просьбу.
Думаю, что выполнила. Я никогда не наводил справок у самого Романова, получил ли
он эту странную бумагу и что он при этом думал. Жалко, конечно, что я не видел
его лица, когда он читал это загадочное письмо. Вручив письмо секретарше
министра, я как бы поставил точку на этой истории. Вернее, многоточие... Я
удовлетворил потребности собственного морального кодекса, но довольства своей
персоной я не испытал. В данном случае, скорее всего, надо было проявить
великодушие и терпимость, сделать вид, что ничего не случилось! Но характер
порой сильнее человека. Характер часто заставляет совершать такие поступки,
которые человек, по зрелому размышлению, может быть, и не совершил бы.
"КАК ПОСТУПИТЬ НА АКТРИСУ..."
"Здравствуйте, уважаемый Э.Рязанов! Пишут Вам трое девочек - Таня, Зина, Галя.
Разрешите задать Вам несколько вопросов. Мы хотим поступить на актрису. Конечно,
мы понимаем, что на актрису не так-то легко поступить. Мы постараемся поступить.
Так, если можете, ответьте нам на несколько вопросов. Первое, скажите,
пожалуйста, какие экзамены сдают при поступлении на актрису? Помогает ли это
при поступлении на актрису, если с детства выступать в пьесах? И, если можете,
расскажите, как снимаются эпизоды боя и взрывы? Обязательно ли с детства уметь
плакать и смеяться? Если можете, ответьте нам письменно. Наш адрес..."
Подобных посланий я получаю немало, и это понятно. Актеры - наиболее популярная
профессия в кино. Зритель ведь не видит, а часто и не догадывается об огромном
творческом труде, вложенном в фильм оператором, сценаристом, художником,
режиссером. Их полпредом является артист. Именно в нем материализуется
результат работы всего съемочного коллектива. Любовь к киноактерам можно
сравнить с популярностью космонавтов - ученые, инженеры и техники, причастные к
полету ракеты, оставались неизвестными, анонимными, тогда как космонавт принимал
всю славу и все почести на себя. Между актером и космонавтом, правда,
существует одно принципиальное различие. Космонавт рискует жизнью, он ставит ее
на карту, от него требуется недюжинное мужество, а актер играет, как правило, в
полнейшей безопасности (за исключением трюковых кадров).
Вообще, о киноактерах, особенно популярных, гуляет немало легенд. Один из мифов
- что артисты сказочно богаты. К моему глубокому сожалению, это неправда. Разве
что десяток-другой очень знаменитых исполнителей живут более или менее недурно.
Но все равно, они просто нищие по сравнению со своими зарубежными коллегами.
Основная же артистическая масса в нашей стране влачит весьма жалкое
существование. Частенько мы видим артиста, который помимо ролей на сцене
родного театра мелькает еще в эпизоде какого-нибудь дрянного фильма, в никчемной
телевизионной передаче. Мы регулярно слышим его голос по радио, или же он рычит
медведем, озвучивая детскую мультипликацию. И делает это все он отнюдь не из
халтурных побуждений, а потому, что зарплата в театрах крошечная. А ведь надо
содержать семью, а актрисе - еще и эффектно одеваться. Вот артисты и работают
на износ: носятся из театра на радио, оттуда - на киностудию, потом - на
концерт, а с концерта - на ночную съемку на телевидении. А днем
еще каждодневные репетиции на основной сцене, да пятнадцать-двадцать
обязательных репертуарных спектаклей в месяц. И получается, что актера, как и
волка, ноги кормят.
Издали актерская профессия кажется необыкновенно притягательной. Еще бы -
кинофестивали, автографы, заграничные премьеры, интервью, цветы, овации, толпы
поклонниц у входа, восторженные письма зрителей, выступления в телевизионных
кинопанорамах! В магазине продавцы узнают в лицо и отпускают лучшие товары, в
ресторане почитатели с соседнего столика посылают в дар бутылку шампанского -
одним словом, не жизнь, а сплошное снимание пенок.
Среди молодежи очень много желающих стать артистами. Отчего? Кажущаяся сладкая
жизнь влечет к себе, как неотразимый магнит. Так хочется блистать, обращать на
себя внимание! Хочется, чтобы о тебе все говорили, а имя твое крупными буквами
сверкало с афиш. Хочется диктовать моды, демонстрировать себя в ослепительных
ролях и колесить по разным странам.
Но подобное представление невероятно далеко от реальности. После окончания
театрального училища молодых артистов обычно распределяют в провинцию. В нашей
стране сотни театров, драматических, оперных, кукольных, детских, опереточных и
многих других. В них трудятся тысячи актеров, причем трудятся самоотверженно,
увлеченно, творчески, с большой отдачей и, главное, бескорыстно...
Жизнь провинциального артиста нелегка, а зачастую и неблагодарна. Почти каждый
месяц театр обязан выпускать новый спектакль - ведь в городе не так уж много
жителей, а репертуар надо постоянно обновлять, иначе станет пустовать зал.
Значит, постановщик торопится и порой премьера попахивает халтурой. Хороших
пьес, интересных ролей мало, и большей частью приходится играть ерунду. На
каждую заметную роль набрасываются сразу же несколько претендентов. Чтобы
получить ее, надо очень сильно поработать локтями или прибегнуть к еще более
активным методам. А это не всегда приятно! После первого же сезона спектакль
чаще всего убирают из репертуара - ведь основная масса городских зрителей
увидела постановку и больше некому ее посещать. Ни о каких киносъемках, работе
на радио или телевидении не может быть и речи. Киностудии находятся за
тридевять земель, в столичных городах. Что же касается телевидения, то областные
центры благодаря ретрансляторам показывают в основном московские программы.
Летние гастроли в какую-нибудь другую область - единственная отдушина в
однообразном существовании периферийного актера.
Меня могут спросить: а как же любовь к искусству, тяга к творчеству? Да,
конечно, она живет в каждом подлинном артисте. Но как редко удается работать понастоящему,
получить желанную роль, добиться удачи! Ведь актер - профессия
довольно-таки зависимая. В первую очередь - от режиссера, неважно, в кино это
или в театре. Потом - от выбора пьесы или сценария. Там просто может не
оказаться подходящей для тебя роли. А если роль и есть, ее запросто могут отдать
сопернику - ведь ты же не один в театре. Кроме того, в режиссуре, да и в публике
коренится много заштампованных представлений о возможностях любого артиста. Как
правило, стараются эксплуатировать его способности, то, где он однажды уже
добился успеха. И постепенно актер деградирует...
В последние годы, буквально как грибы после дождя, выросли, образовались,
возникли сотни, если не тысячи, новых молодежных театральных студий. С самыми
невероятными программами, названиями и манифестами, Как правило, артисты там не
только играют, но и сами строят декорации, сами шьют для представления костюмы,
сами изображают все шумовые эффекты, сами распространяют билеты на свои
спектакли. И очень часто играют практически задаром, только из любви к
искусству, ибо сборы не окупают затрат. Многие из этих студий лопаются, терпят
финансовое фиаско или распадаются по другим причинам. Скажем, не могут получить
постоянное помещение или же оборудовать какой-нибудь подвал под сцену. Или же
их разъедают разногласия. К сожалению, примеров, когда из студии вырастает
новый, настоящий театр со своим почерком и направлением, очень немного...
Письмо, подобное тому, что я привел в начале главы, порождено обычно тщеславием
и представлением, что у артистов - легкая, веселая, беспечная жизнь.
Как ошибочно это суждение! Сколько я знаю несостоявшихся судеб и разбитых
иллюзий именно среди актеров! Сколько раз я видел в актерской среде покорные,
просящие глаза, владельцам которых никак не удается схватить фортуну за косу!
Сколько раз я наблюдал, какие унижения терпят исполнители от самодура
режиссера, от невоспитанных его помощников, от надменных бюрократов при
искусстве! А как трагична судьба "кинозвезд", в юности познавших триумф, премии,
заграничные кинофестивали, а потом при жизни, при относительной еще молодости,
забытых навсегда! Или умерших! Об их судьбах делает пронзительные телепередачи
Леонид Филатов. А как страшно следить за своими сверстниками, с которыми ты
сидел на институтской скамье, мечтал о будущем, и видеть их безразличие, тупую
покорность судьбе, профессиональную угодливость сыграть что попало и где попало!
Лишь считанным единицам удается вырваться из этого круга, и все равно их участь
не вызывает зависти. Признанный комик рвется сыграть Ричарда III или короля
Лира, а ему не дают. Популярный трагик заявляет: "Вот сыграю комедийную роль, и
можно спокойно умереть!" Но продолжает жить, хотя никто ничего смешного играть
ему не предлагает. А сколько труда, бессонных ночей, здоровья, нервного
напряжения, неимоверной концентрации воли вкладывают наши знаменитости в каждый
созданный персонаж, во вновь рожденный образ! Стоит тебе хоть ненадолго
успокоиться и, так сказать, "почить на лаврах", как немедля отстанешь от
поезда, а потом его уже не догнать. Поезд - время - мчится вперед без остановок,
и, чтобы не оказаться сзади последнего вагона, требуется предельное ежечасное,
ежесекундное напряжение всех сил, как физических, так и духовных.
Я хочу сказать несколько слов об одном из самых замечательных наших артистов, с
которым мне довелось работать, чтобы авторы писем, желающие "поступить на
актрису", поняли, какой ценой платит иной раз человек за неповторимость
таланта.
Я считаю дарование Иннокентия Михайловича Смоктуновского редкостным и
удивительным. Пожалуй, он первый в нашем кино смог так обнажить душу, раскрыть
глубинные психологические тайники человека, показать свое буквально кровоточащее
сердце. Я видел многих прекрасных исполнителей, способных сыграть все, и тем не
менее их внутренняя жизнь была словно прикрыта панцирем, бронею, они никого не
пускали в сокровенные недра души, не делали зрителя соучастником сердечных
страданий. А Смоктуновский как бы снял с себя кожу и показал всем свою боль и
горечь.
Такой артист родился, мне думается, не случайно. Жизнь Иннокентия Михайловича
сложилась тяжело. Восемнадцатилетним тощим длинношеим пареньком он пошел на
войну и вскоре очутился в немецком плену. Когда их гнали в Германию, ему чудом
удалось скрыться под мостом, по которому тяжело тащилась колонна военнопленных.
Его исчезновения не заметили, колонна прошла дальше, и он остался один. Так он
избежал неволи. Скрывался, прятался по лесам и деревням, голодал. Началась
свирепая, жестокая, изнуряющая болезнь. И, слава Богу, нашлась крестьянка,
которая укрыла его в избе, выходила и спасла. Он отлежался и выжил.
Его тянуло на сцену, и он поступил в театральное училище при Красноярском
театре. А потом - бессловесные слуги и лакеи в разных спектаклях. Чтобы
пробиться, получить хоть какие-нибудь приличные роли, он уехал на Север и
несколько лет играл в Норильском театре. Время становилось добрее, и Иннокентий
Михайлович, мечтая о большой актерской карьере, перебрался в Волгоград. Там он
опять получал роли, которые пишутся последними в театральных программках, в
самом низу списка действующих лиц. В спектаклях он молча вносил подносы с вином,
принимал от премьеров котелки, перчатки и трости. Максимум, что ему
доверялось, - войти на сцену и произнести какую-нибудь безликую реплику вроде
"кушать подано".
Он уволился из Волгоградского театра и в середине пятидесятых годов появился в
Москве. Он показывался в разных столичных театрах, но кому сдался провинциальный
актеришка? Таких просителей и искателей счастья было множество, и
Смоктуновского всюду браковали. Ночевал он на вокзалах, жил впроголодь, каждым
утром снова начиная беготню по театральным заведениям. Наконец ему удалось
пристроиться во вспомогательный состав Театра имени Ленинского комсомола. Но и
там - "кушать подано" или убирать со стола грязную посуду после пиршества
главных действующих лиц. Иннокентий Михайлович перешел в труппу Театра-студии
киноактера и даже снялся в короткометражном фильме по Бернарду Шоу "Как он лгал
ее мужу". Но удержаться здесь ему тоже не удалось. Наступило очередное
сокращение штатов, и его уволили за "профессиональную непригодность". Он снова
оказался на улице. Возможности в Москве исчерпаны, все театры отвергли его
притязания, податься больше некуда. Смоктуновский переселяется в Ленинград. Его
принимает в свою труппу Георгий Товстоногов. И здесь, правда тоже не сразу,
Смоктуновскому наконец-то улыбается счастье. Товстоногов поручает Иннокентию
Михайловичу роль князя Мышкина в спектакле "Идиот".
Триумф Смоктуновского в инсценировке Достоевского сделал его имя широко
известным любителям театра, а немного позже сам Михаил Ромм предложил Иннокентию
Михайловичу сыграть Куликова в фильме "9 дней одного года". Исполнение этой
роли Смоктуновским становится подлинным праздником искусства. Актер получает
всенародное признание. А за этим следует приглашение от Григория Козинцева на
самую знаменитую роль классического репертуара - шекспиро
...Закладка в соц.сетях
