Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...енно здесь он принесет реальную пользу
людям.
И тем не менее депутатство Олега как бы входило составной частью в роль
писателя Горюнова, которого он играл в "Предсказании". Герою ленты было отдано
мной, автором, немало качеств и свойств близких моих друзей-шестидесятников,
прогрессивных деятелей культуры. В писателе Горюнове проглядывались
биографические детали, черты характера, истории и случаи, взятые из жизненного
опыта В. Аксенова и Б. Васильева, В. Войновича и Ю. Трифонова, Б. Окуджавы и Г.
Горина. Наделил я героя и кое-чем личным. Честно признаюсь, я был влюблен в
героев ленты, они казались мне существами чистыми, нежными, славными,
заслуживающими счастья. Любовная история - стержень повести и фильма -
происходила в тревожной, зыбкой, неверной, беспокойной, криминальной
обстановке, свойственной нашему сегодняшнему бытию.
Герой выбит из седла смертью жены, сменой формации в России. Закомплексованный
надвигающейся старостью, опустошенный и потому страшащийся творческого
бесплодия, он находит спасение в любви к молодой очаровательной кассирше
Сбербанка Люде. От Басилашвили требовалось в этой роли не перевоплощение, в
котором он мастер и мастак, а, наоборот, большое количество личных,
исповедальных красок. Он должен был обнажить свое человеческое нутро, раскрыть
свой любовный опыт, короче, в каком-то смысле сыграть самого себя. А в чем-то и
меня. Хотя такая задача и не ставилась перед актером, многие потом утверждали,
что в герое Басилашвили узнавали и некоторые мои черты. Не знаю. Может быть. Но
если так и вышло, то само собой, ибо осознанно таких намерений не существовало.
Особо надо описать партнерские отношения и дружбу между Олегом Валериановичем и
Ирен Жакоб, исполнительницей главной женской роли, но об этом в заключительных
главах книги.
Олег Басилашвили находится в расцвете своего таланта, К нему, может, позже, чем
к некоторым его сверстникам, пришли признание, популярность, зрительская любовь.
Но эта привязанность прочная, не подверженная колебаниям моды. Олег любим всеми
- и коллегами, и публикой. Недаром никто в Санкт-Петербурге не называет его по
фамилии или даже по имени-отчеству. Его все зовут ласково - Басик. И в этом
прозвище нет ни грамма панибратства или фамильярности. Чтобы называться
Басиком, надо быть и замечательным артистом, и замечательным человеком, и
замечательным гражданином. Надо быть Олегом Басилашвили.
КАК МЕНЯ ПАРОДИРОВАЛИ
Я шел по опустошенному осеннему лесу. Под ногами была затвердевшая от первого
заморозка земля. Где-то сиротливо каркали невидимые вороны. Я вышел на опушку.
Передо мной покатым косогором стелилось поле. Рыжая стерня, охваченная инеем,
серебрилась. На горизонте темнела узкая полоска дальнего леса. Крыши деревеньки
высовывались из-за косогора, на котором прочно стояли могучие двухэтажные
стога. Освещение было тусклое, хмурое. Серо-синие, низкие облака недвижно
повисли над озябшим полем. Казалось, я нахожусь не в тридцати километрах от
Москвы, а за тысячи верст, и живу не в двадцатом веке, а лет эдак двести назад.
Свежий сухой воздух покалывал щеки, бодрил, походка была упругой, а душу
наполняло беспричинное ощущение счастья. И вдруг сама собой в голове возникла
первая строчка:
- У природы нет плохой погоды...
Не успел я изумиться этому явлению, как следом родилась вторая:
- Каждая погода - благодать...
Если учесть, что я уже около тридцати лет, со времен давней юности, не занимался
стихосложением, - это было странно. Я подумал, что сейчас это наваждение
пройдет, но получилось иначе. Неудержимо поползли следующие строки:
Дождь ли, снег... Любое время года
надо благодарно принимать.
Я удивился. Честно говоря, мне показалось, что строфа недурна. И вдруг случилось
необъяснимое: строчки полезли одна за другой. Не прошло и двадцати минут, как
стихотворение сочинилось само, не обращая на меня никакого внимания, как бы
помимо моей воли.
Отзвуки душевной непогоды,
в сердце одиночества печать,
и бессонниц горестные всходы
надо благодарно принимать.
Смерть желаний, годы и невзгоды,
с каждым днем все непосильней кладь.
Что тебе назначено природой,
надо благодарно принимать.
Смену лет, закаты и восходы,
и любви последней благодать,
как и дату своего ухода,
надо благодарно принимать.
У природы нет плохой погоды,
ход времен нельзя остановить.
Осень жизни, как и осень года,
надо, не скорбя, благословить.
Я быстро повернул домой, бормоча строчки, повторяя их, так как боялся, что
стихотворение забудется. Войдя в дом, я немедленно перенес все на бумагу.
Мне было сорок девять лет. Последний раз я имел дело с сочинением в рифму,
когда писал сценарий по пьесе А. Гладкова "Давным-давно". Но там нужно было
осуществить подделку, написать стихи "под Гладкова", чтобы они не выбивались из
текстовой ткани пьесы, чтобы в них не было ничего самостоятельного, своего. А
потом еще раз я тряхнул стариной - вместе с 3. Гердтом мы сочинили куплеты к
юбилею М. И. Ромма. Это были "куплеты завистников", с мелодией, взятой напрокат
у нищих, поющих в электричках, с нехитрой стилистикой, напоминающей "кич". К
примеру:
А как поступил юбиляр с Кузьминою?
Пусть знает советский народ:
он сделал артистку своею женою!
Все делают - наоборот!
Однако после этих двух случаев наступило глухое многолетнее стихотворное
безмолвие, и не было никаких признаков того, что в душе зреет нечто поэтическое.
Стихи "У природы нет плохой погоды" стали песней. О том, как я обманул Андрея
Петрова, всучив свои вирши под маркой того, что, мол, их сочинил Вильям Блейк, я
уже рассказывал.
После этого случая изредка (очень редко!) меня посещало эдакое странное
состояние души, в результате которого возникали небольшие стихотворения. Как
правило, грустные. Даже горькие. Я объяснял себе это тем, что веселые,
жизнерадостные силы я трачу в комедиях, а печаль тоже требует своего выражения,
своего выхода. Может, это объяснение ненаучно, но меня оно удовлетворяло.
Постепенно стихотворные "припадки" стали учащаться, и я даже завел большую,
толстенную тетрадь, куда вписывал свои поэтические выплески. Иногда стихи
рождались почти ежедневно, иной раз пауза длилась по нескольку месяцев. Я стал
анализировать свое состояние, когда меня "посещала муза", для того, чтобы потом
попытаться вызвать искусственно аналогичное настроение. Но ничего из этого не
получилось, стихи приходили или не приходили тогда, когда этого хотели они, а не
я. Вероятно, подобное свойство - первый признак дилетантизма, любительщины.
Однако, честно признаюсь, очень хотелось напечататься, так сказать, стать
вровень с профессиональными поэтами. У меня уже накопилось несколько десятков
стихотворений, а о них никто не знал.
Появилась еще одна песня на мои стихи в фильме "Вокзал для двоих" - "Живем мы
что-то без азарта...". И на этот раз Андрей Петров не подозревал, что ему
понравились именно мои строчки (в данном случае я их выдал за строчки Давида
Самойлова). И хотя благодаря фильму их услышали десятки миллионов, все-таки
здесь было что-то не то. Ведь публиковался я в конечном счете у самого себя, да
еще и обманывал композитора. А хотелось проникнуть в толстое литературное
периодическое издание! И я, наконец, решился! Составил подборку стихотворений
(штук эдак пятнадцать) и отнес в журнал "Октябрь". Предстояла подлинная проверка
моих стихотворных попыток. Несмотря на то, что меня, конечно, знали, но все-таки
не как поэта. В этом качестве я представал впервые, пришел, в общем-то, с
улицы. Как ни странно, редакция "Октября" решилась на этот рискованный шаг.
Дело тянулось довольно долго. Стихи раздали всем членам редколлегии, они делали
замечания, что-то выкидывали, что-то предлагали переделать. В конечном счете
было отобрано восемь стихотворений и одна эпиграмма-четверостишие. Я тут же
предложил название "Восемь с половиной стихотворений", но в "Октябре" работали
люди серьезные, они предпочли более оригинальный заголовок. Когда я впервые
увидел экземпляр журнала, напечатанный в типографии, где было написано: "Эльдар
Рязанов. Из лирики", я вздрогнул. Во-первых, это неординарное название было для
меня сюрпризом, а потом, так назвать можно было, по моему мнению, подборку
стихов человека, который печатался неоднократно.
Итак, состоялся мой поэтический дебют, и я стал ждать откликов. Признаться, я
избалован вниманием зрителей. После каждой картины, после каждой телевизионной
"Кинопанорамы" приходили сотни писем с отзывами, рецензиями, претензиями и
похвалами. Чего только люди не пишут!
Но в данном случае было прочное молчание. Я понимал, что стихи могут не
понравиться. Но тогда возникли бы негативные оценки. Не было никаких! Я не
сказал ни одному человеку, включая друзей и знакомых, что я теперь вроде бы как
профессиональный стихотворец, ведь меня напечатали! Я надеялся, что кто-нибудь
из приятелей или коллег заметит этот факт и в крайнем случае хотя бы удивится.
Все-таки не каждый день кинорежиссеры публикуют собственные стихи! Но не тут-то
было! Конечно, неважное качество стихов, без сомнения, имело значение для
глухого безмолвия, но главный вывод, который я сделал: интеллигенция толстых
журналов не читает. Я, честно говоря, не расстроился, ибо ставки на эту
публикацию не делал никакой. Ну, потешил тщеславие, и довольно. Тем более я
снимал "Жестокий романс", был занят, уставал смертельно. И вскоре вообще
позабыл об этом случае. Но стихи порой пописывал. Тогда, когда они сами; без
спросу, посещали меня.
Постепенно мои рифмованные грехи стали попадаться на глаза читателям довольно
часто - публикаций в разных журналах было изрядно. И когда меня в те годы на так
называемых творческих вечерах спрашивали, почему это я вдруг ударился в поэзию,
я выстроил достаточно стройную теорию. "Заниматься не своим делом, - объяснял
я, - добрая традиция нашей интеллигенции. Недаром Евгений Евтушенко увлекся
кинорежиссурой, а Роберт Рождественский стал вести телепередачу "Документальный
экран". Что же касается Андрея Вознесенского, то он соорудил архитектурную часть
памятника, посвященного 200-летию присоединения Грузии к России, автором
которого был скульптор Зураб Церетели. Всем этим крупным поэтам, естественно,
стало не до стихов. Они оказались заняты другими важными делами. И в нашей
поэзии образовался некий вакуум. Кто-то должен был его заполнить. Этим "кем-то"
оказался именно я. Если вдуматься, я попросту спасал отечественное
стихосложение..."
Подбирая стихи к "Жестокому романсу", я не смог найти стихотворного текста к
одному важному эпизоду и вынужден был сам заняться сочинительством. Это был,
пожалуй, первый случай профессиональной работы как автора текста песни. Нужно
было написать в определенное место картины, передать конкретное настроение, да
еще все это сделать от женского лица, так сказать, от имени Ларисы Огудаловой. Я
написал стихотворение "Я, словно бабочка, к огню..." Композитору Андрею Петрову
я представил дело так, будто эти слова принадлежат Юнне Мориц. Композитору
стихотворение пришлось по душе, он написал мелодию, и уже на записи песни в
тонателье "Мосфильма" я раскрыл свой очередной, леденящий душу обман... В эти
дни мне кто-то сказал, что в "Крокодиле" появилась пародия на мое стихотворение.
Я побежал в библиотеку и взял журнал. Это был, по сути, первый отклик на мой
поэтический дебют, и я обрадовался. Наконец-то!
Сначала приведу текст стихотворения "Близнецы", которое попалось на зуб
пародиста:
Гляжу я на себя со стороны,
и кажется: все это не со мною!
Нет, я себя не чувствую больным...
Но вроде я в разводе сам с собою.
Как будто это кто другой живет
и поступает так, а не иначе...
Тот совершает все наоборот:
где я бы засмеялся, тот заплачет.
Я за его поступками слежу:
какая глубина несовпаденья!
Где камень я за пазухой держу,
готов он становиться на колени.
Он смел, рисков, удачлив и речист,
а я завистлив, зол и неуверен.
Как он решителен! Какой он оптимист!
А у меня потеря за потерей.
Непринужденно входит он в контакт,
в нем комплекс полноценности, здоровья.
А я живу, хожу, дышу не так,
никто не отвечает мне любовью.
Ущербностью пронизан я насквозь,
осознаю, и оттого печалюсь.
Но мне больнее, чем в ладони гвоздь,
что он ко мне испытывает жалость.
Он далеко вознесся от меня,
мне без него тревожно и уныло...
Хотя мы очень близкая родня,
не совместит нас никакая сила.
По правде, я завидую ему
и торможу, тяну назад, толкаю...
Своим умишком я его уму
пугливые сомненья подпускаю.
Все говорят - он легкий человек
и, кажется, не обделен талантом...
Но с ветром, что гуляет в голове,
ему никак не выбиться в гиганты.
Я за его поступками слежу,
завидую его большим ошибкам.
Я сам-то, как положено, служу,
привыкший быть безропотным и гибким.
Тот вспыльчив и несдержан на язык,
а я хитер, и потому молчальник.
А тот востер, сгибаться не привык...
Понятно, почему он не начальник.
Случилась бы наверняка беда,
коль я бы с ним не находился рядом.
Хотя мне удавалось не всегда
его сдержать толчком, словами, взглядом.
Я и близнец ему, и враг, и страж...
Года мелькают в ругани и драке.
И нескончаем поединок наш:
я вечно в обороне, он - в атаке.
Как не похожи друг на друга мы,
хоть и живем в единой оболочке.
О, нам не выйти из своей тюрьмы,
двум узникам, сидящим в одиночке.
Хоть камера довольно велика
и весит больше сотни килограммов,
в ней два бесплотных склочных дурака
проводят жизнь в сражениях и драмах.
Никак их невозможно приструнить...
То одного, а то другого жалко.
Признаться, человеку трудно жить,
когда в душе - сплошная коммуналка.
Но, честно говоря, я лишь того боюсь,
что вдруг один уйдет и не вернется,
что кончится враждебный наш союз
и для оставшегося горем обернется.
Именно это длиннющее стихотворение и извлек автор пародии из журнала "Октябрь" №
10 за 1983 год. Теперь приведу цитату из журнала "Крокодил" № 8 за 1984 год.
Алексей Пьянов ПАРОДИИ
Сам с собой, или Ирония судьбы
Гляжу я на себя со стороны,
и кажется: все это не со мною.
Нет, я себя не чувствую больным...
Но вроде я развелся сам с собою.
Эльдар Рязанов
У каждого есть странности в судьбе,
Загадки, аномалии, секреты.
Мне выпало жениться на себе.
Послушайте, как получилось это.
Я на углу себя часами ждал
И сам себе ночами часто снился.
С другим себя увидев, я страдал,
Покуда сам себе не объяснился.
На свадьбу гости собрались гурьбой,
и каждый молодыми любовался:
Я был в фате и тройке. Сам с собой
под крики "горько!" сладко целовался.
А после свадьбы, не жалея сил,
Любил себя и праздновал победу.
И сам себя я на руках носил
И тайно ревновал себя к соседу.
Потом себя за это извинил,
Но поманила прежняя свобода...
Я сам себе с собою изменил
И у себя потребовал развода.
В суде мою специфику учли:
Чего, мол, не бывает с мужиками.
И, пожурив немного, развели
Они - меня. Читатели - руками.
Прочитав это, я огорчился. А почему огорчился - станет ясно из нижеследующего
послания.
Письмо редактору "Крокодила" Е. П. Дубровину:
Уважаемый Евгений Пантелеевич!
Очень рад, что у меня подвернулся повод написать Вам. В восьмом номере Вашего
журнала была опубликована стихотворная пародия Алексея Пьянова на одно из моих
стихотворений. Не скрою, мне, начинающему поэту, было лестно появиться на
страницах "Крокодила" в роли пародийного объекта. Тем более, среди таких
маститых поэтов, как А. Вознесенский, С. Островой, Л. Щипахина. К жанру пародии,
как Вы можете догадаться, отношусь с нежностью, никогда не боюсь показаться
смешным и всегда готов подставить свою голову в качестве предмета осмеяния. Ибо
с чувством иронии нужно, в первую очередь, относиться к себе самому. Так что
сам факт появления пародии я воспринял, безусловно, как факт приятный. Огорчила
меня маленькая небрежность. В цитате, которая предваряет пародию, к сожалению,
переврана или, если хотите, искажена строчка из моего стихотворения.
В журнале "Октябрь" № 10 за 1983 г. (там была напечатана первая (!) подборка
моих стихотворений) строчка читается так: "...но вроде я в разводе сам с
собою..."
В восьмом номере "Крокодила" эта же строчка читается чуть иначе: "...но вроде я
развелся сам с собою..."
Казалось бы, ерунда. Изменено, по сути, одно слово. Однако это, оказывается,
далеко не мелочь. Не говорю уже о внутренней рифме "вроде - в разводе", которую
потерял пародист, но несколько изменился и смысл. "В разводе" значит "в разладе,
в несогласии, в спорах с собою" и т.д. А глагол "развелся" в данном контексте
действительно представляет простор для фантазии.
Замена одного слова может привести к любопытным результатам. К примеру, я мог
бы написать, что означенную пародию сочинил Алексей Алкоголиков, а не Алексей
Пьянов. Казалось бы, какая разница! Ан нет! Различие тем не менее существенное.
Я прицепился к этому глаголу "развелся" еще и потому, что именно на нем-то
строится вся пародия:
"...сам себе не объяснился..." "...сам с собою сладко целовался..." "...сам себя
на руках носил..." "Я сам себе с собою изменил и у себя потребовал развода..."
И тому подобное...
Согласитесь, что исказить строчку стихотворения, а потом, оттолкнувшись именно
от своего выражения, пародировать меня не совсем... как бы это выразиться... ну,
скажем... не совсем элегантно.
Вы не думайте, пожалуйста, что я считаю свои стихотворные опусы безупречными и
что в них не к чему привязаться пародисту. Уверен - поле благодатное. Просто
хочется, чтобы меня высмеивали за мое, а не за чужое...
При этом смею Вас заверить, что я ни капельки не обиделся, я ничуть не
разозлился и отношусь ко всему этому с юмором. И никаких булыжников за пазухой в
адрес пародиста не держу. Считаю его человеком талантливым и остроумным. Просто
у меня такой вздорный, склочный характер, что я мимо даже такой мелочи,
абсолютно незлонамеренной, не могу пройти молча. Представляете, как мне трудно
жить?
Прошу Вас, дорогой Евгений Пантелеевич, никого не наказывайте, не делайте
оргвыводов. Улыбнитесь, прочтя это послание, и забудьте о нем. Сердечный привет
Алексею Пьянову.
Искренне Ваш
Эльдар Рязанов.
Ответ редактора "Крокодила":
Уважаемый Эльдар Александрович!
Рад, что Вы не обиделись на ту оплошность, которую допустил А. Пьянов и мы
вместе с ним, не проверив цитату. Надеюсь, этот досадный факт не омрачит нашей
взаимной (я надеюсь!) симпатии.
Будем рады видеть Вас у себя в гостях (и в редакции, и на страницах в качестве
автора).
С самыми добрыми пожеланиями
Е.Дубровин 13 апреля 1984 г.
А летом 1984 года мы с женой отдыхали в Ниде, в Доме творчества писателей.
Оказалось, что в соседней комнате живет пасквилянт Алексей Пьянов. Мы
познакомились. Пьянов оказался славным, симпатичным человеком. Помимо стихов и
пародий он пишет книги о Пушкине, работает заместителем редактора журнала
"Юность". Алексей Пьянов признался мне: когда он узнал, что я буду его соседом
на отдыхе, он приуныл и даже подумывал - не отказаться ли от путевки. Он что-то
слышал о моем шершавом характере и побаивался, как бы не случилось неприятного
инцидента. Но я действительно не держал зла на пародиста, и у нас возникли
добрые контакты. Пьянов был огорчен своей небрежностью, тем, что он подвел
редакцию "Крокодила", и был в этом искренен. Дело кончилось тем, что он, сделав
симпатичную надпись, подарил мне книгу своих стихотворений. А потом Алексей
Степанович стал главным редактором "Крокодила", и я неоднократно печатался в
журнале, а отношения наши переросли в дружескую приязнь. Вот, собственно, и вся
новелла. Так что не такой уж у меня отвратительный характер, хотя, честно
говоря, достаточно паршивый...
ПЕРВЫЙ ПРОСМОТР "ГАРАЖА"
Вечер. Темно. Зима. 1980 год.
Я въехал в небольшой подмосковный город. Вскоре дорога привела на центральную
площадь, к зданию Дома культуры, построенному еще перед войной. Около Дома
культуры было безлюдно. Лампочки освещали корявую афишу, написанную местным
художником. С трудом я догадался, что жутковатые, незнакомые мне физиономий на
рекламе изображают, оказывается, Л. Ахеджакову, В. Гафта, И. Саввину, А.
Мягкова. Под названием фильма "Гараж" - сообщение: "После демонстрации фильма
встреча с кинорежиссером и драматургом Эльдаром Рязановым".
"Гараж" еще не вышел на экран. Заканчивается печать тиража. И вот сейчас, в этот
январский вечер, мне предстоит, по сути дела, первая встреча с обычным, так
называемым "рядовым" зрителем. Для него, собственно говоря, и предназначалась
эта лента. (Впрочем, как и все мои предыдущие фильмы!) Вскоре я выясню, что
удалось, а что не получилось. Где люди смеются. Плачут ли они в тех местах, в
которых я хотел бы, чтобы они плакали. Дошла ли до них та боль и горечь,
которыми пропитана наша комедия? А главное, стали ли зрители нашими
единомышленниками? Нужна ли вообще наша комедия нравов людям, принесет ли она
пользу, заставит ли их подумать о жизни, о себе?
Волнение, о котором любят говорить актеры в интервью перед премьерой, не
покидает меня, сидит в глубине, диктует трусливые мысли. И я поддаюсь малодушию,
начинаю себя ругать: не надо было соглашаться на выступление после фильма. Куда
лучше (и, кстати, безопаснее!) - выступить перед просмотром. А как только в зале
погаснет свет, незаметно исчезнуть с чувством выполненного долга и с неплохим
настроением. Ведь отогнать от себя навязчивые вопросы - понравилась ли твоя
картина, не зря ли ты трудился - при желании не так уж трудно. Иной раз незнание
лучше определенности. Чаще всего так и поступают. Не рискуют выходить на сцену
перед публикой после просмотра, предпочитают не встречаться глазами со
взглядами людей. Это и понять можно. Зрители ведь разные: есть деликатные, а
попадаются и такие, которые не стесняются. И положение создается очень уж
неравное: ты стоишь на сцене, освещенный прожекторами, а из зала приходят
анонимные записки, в которых может оказаться не только хвала, но и ругань,
возмущение, и провокационный вопрос, и бестактность, и небрежная оценка твоей
работы. Зритель, хотя он и вырос (что правда!), хотя он у нас и самый лучший
(что тоже правда!), тем не менее чувствует свою безнаказанность. Он может быть
не только вежливым, но и бесцеремонным. И вот ты, словно раздетый, стоишь перед
людьми, будто на суде. Но если вдуматься, это и есть суд, ради которого мы
живем, не спим ночей, выдумываем, сочиняем, потеем, ссоримся - одним словом,
работаем. И если после такого "суда" ты уходишь "оправданным", если тебя
провожают аплодисментами не из любезности, а сердечно (а это всегда понятно),
если лица людей светятся улыбками, сочувствием, признательностью, то невольно
возникает нехитрая мысль, вроде той: "А, мол, действительно, может, ты не зря
коптишь небо!.."
Городок, в который я приехал, находится в пятидесяти километрах от Москвы. В
нем несколько заводов, два больших научно-исследовательских института, а также
воинская часть; кроме того, в этом небольшом городе действуют три техникума,
много школ, больниц, магазинов; на окраине - крупный парниковый совхоз. Так что
присутствующие в зале как бы представляют собой разные социальные группы нашего
общества. А если выразиться иначе, более громко, эти восемьсот человек и есть
часть того самого народа, которому, как нас уверяли долгие годы, принадлежит
искусство. Именно на такой смешанной аудитории лучше всего ощутить результат
своего труда.
Как ни странно, один и тот же фильм на различных просмотрах вызывает подчас
совсем неодинаковые реакции. В одном зале смеются над определенными репликами,
в другом эти же остроты проходят в полной тишине. Более того, над чем хохочут
одни, над тем плачут другие. На одной публике фильм идет с успехом, а атмосфера
другого просмотра оказывается очень прохладной. Несовпадение бывает таково, что
даже кажется, будто актеры на разных просмотрах картины играют по-разному. Но
тут ты спохватываешься - такое возможно лишь в театре. Там на одном спектакле
исполнитель может сыграть лучше, на другом - хуже. В кино же все зафиксировано
раз и навсегда.
Конечно, то, что публика знает о присутствии автора, в какой-то степени может
смазать подлинную оценку произведения. Иногда это ведет к завышенной отметке, а
иногда и наоборот...
Я вхожу в пустой вестибюль, где меня ждет бойкая директриса Дома культуры. Сразу
же начинается рассказ про то, как ломали кассу во время продажи билетов, что
многие ради встречи приехали даже из Москвы, что смеются, аплодируют, в общем,
смотрят великолепно, что в зале вся "верхушка" города, что...
Во все это очень хочется верить, но я подобные россказни всегда подвергаю
сомнению. Нет яда более приятного и разрушительного, чем яд лести. Здесь только
одно спасение - ирония, тем более что я не уверен, не говорилось ли то же самое
в тех же выражениях другому режиссеру или актеру...
Проникаю в зал. Смотрю, конечно, не на экран, где мне все знакомо, а на лица
своих первых зрителей. Лица подсвечены отраженным от белого полотна светом.
Действительно, смеются. Даже кое-кто аплодирует. А в кинозале, в отличие от
театрального, это редкость. Снова хохот. Но вот на экране началась сцена
сумасшествия жены Гуськова в исполнении С. Немоляевой. В зрительном зале
воцаряется звенящая тишина. Лица становятся серьезными, напряженными. У
некоторых женщин увлажнились глаза. Именно такой реакции я ждал. И волновался -
а вдруг ее не будет? Незаметно выскальзываю из зала. Скоро конец ленты. Надо
собраться с мыслями. В фойе слышна фонограмма картины. Музыка финала.
Аплодируют. Но это еще ничего не значит, говорю я себе, ведь публика знает, что
автор здесь...
Вместе с директрисой выхожу на сцену, где уже стоит микрофон. Пока меня
представляют, разглядываю лица - молодые и морщинистые, мужские и женские,
интеллигентные и простонародные, серьезные и улыбающиеся, красивые и
некрасивые. Много молодежи. Ватники, дубленки, платки, шляп
...Закладка в соц.сетях
