Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...вского Гамлета. За ее
исполнение актер удостаивается высшей награды - Ленинской премии.
Казалось бы, все прекрасно: и признание широкой публики, и слава за рубежом, и
искренняя любовь зрителей. Но судьба преподнесла Смоктуновскому еще один
тяжелейший удар. Вскоре после фильма "Берегись автомобиля" Смоктуновский заболел
туберкулезом глаз. Эта профессиональная болезнь киноартистов поразила и его. Он
находился в расцвете сил и славы, но по приговору врачей ему запрещено сниматься
целых два года...
Мне думается, что трудная, насыщенная испытаниями жизнь, горький опыт и сделали
талант Смоктуновского таким пронзительным, трогательным, хватающим за сердце...
Многие из тех, кто легко и бездумно хотят поступить "на актрису", не
представляют себе, как властно и безоговорочно потребует от них искусство
полного себе подчинения, отдачи ему всей жизни...
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют.
Что строчки с кровью - убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.
Но старость - это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство
И дышат почва и судьба.
Борис Пастернак
Когда я прихожу на кладбище навестить могилу жены, то я одновременно наношу
визит и своим друзьям-артистам. Рядом могилы Иннокентия Смоктуновского, Олега
Борисова, Анатолия Папанова, Николая Крючкова, Евгения Леонова. Моя приятельница
как-то горько пошутила: "Нина там, как на премьере".
Но это печальная и страшная премьера. Потрясающие лицедеи играют на кладбище
свою последнюю роль - без движения, без мимики, без слов. Все эти актеры
сгорели на театральном и кинематографическом огне, отдав людям свое тепло, свою
душу, свой талант...
...Мне всегда везло на даровитых спутников в работе. Я рад, что в моих комедиях
начали свой творческий путь многие актеры и актрисы, которые вошли в наше
искусство прочно и надежно.
В "Карнавальной ночи" заблистала Людмила Гурченко.
В "Человеке ниоткуда" состоялось два дебюта. Перед кинозрителем впервые
появились на киноэкране Сергей Юрский и Анатолий Папанов. О Юрском я уже
рассказывал, а вот Анатолию Папанову в кино фатально не везло. Актера много раз
приглашали в разные картины. Пробовался Папанов и у меня, на роль Огурцова, но
утвердили мы, как известно, Игоря Ильинского.
Папанов всеми этими неудачами был так травмирован, что стал избегать
кинематографа. У него возникло твердое убеждение, что он для кино не годится,
что он не "киногеничен". Когда я предложил ему сыграть Крохалева в "Человеке
ниоткуда", он уже абсолютно разуверился в себе как киноартисте и попросту не
хотел тратить даром времени на пробы. Я приложил много сил, пытаясь склонить
Папанова, но тот стоял на своем: мол, не создан для кино! Помню, я и упрашивал,
и молил, и ногами топал, и кричал. В конце концов буквально за шиворот удалось
втащить Папанова в кинематограф.
В первом же своем фильме он сыграл сразу четыре роли. (В титрах так и было
написано: "Крохалев и ему подобные - артист Анатолий Папанов".) Дебют оказался
необыкновенно удачным - родился сочный сатирический и, как выяснилось потом,
драматический киноартист. В дальнейшем Анатолий Папанов создал на экране целую
галерею интереснейших образов и типов. Судьба еще не раз сводила нас: и в
короткометражке "Как создавался Робинзон", где Анатолий Дмитриевич исполнил роль
редактора - душителя литературы; и в "Дайте жалобную книгу", где папановский
метрдотель - хам и подхалим в одном лице; и в "Берегись автомобиля", где
ограниченный солдафон, спекулянт клубникой и "правдолюбец" были точно
сфокусированы замечательным актером в едином персонаже.
А вот с Сергеем Юрским мне больше не довелось встретиться. Яочень жалею об этом.
После "Человека ниоткуда" стал моим постоянным партнером во многих фильмах и
Юрий Яковлев. В "Берегись автомобиля" он читал пародийный текст от автора, в
"Иронии судьбы, или С легким паром!" исполнил роль несчастного ревнивца
Ипполита, а в "Гусарской балладе" - сердечного, лихого, но не блещущего умом
вояки - поручика Ржевского.
Однако, если героя для "Гусарской баллады" мы нашли сравнительно быстро, то с
поисками героини пришлось промучиться весь подготовительный период. С одной
стороны, актриса должна была обладать прелестной девичьей внешностью и фигурой.
Но, с другой стороны, одетая в гусарский костюм, - не вызывать ни у кого
сомнений, что это юноша. Актрисе предстояло скакать на лошади, рубить саблей,
стрелять и в то же время грациозно исполнять старинные танцы, петь романсы и,
когда надо, чисто по-дамски, изящно падать в обморок. В одних сценах в ее голосе
слышатся суровые, непреклонные, петушиные интонации молодого мужчины, в других -
чувствуется нежность, мягкость и податливость барышни. Лицо ее то пылает
отвагой и бесстрашием гусара, которого пленяет схватка с врагом, то становится
капризно-кокетливым, не теряя при этом привлекательности. Было ясно: актриса
нужна талантливая и опытная. Ведь только профессионализм поможет справиться с
таким разнообразием актерских задач. Но опыт приходит с возрастом, а героиня
очень молода. По роли ей всего семнадцать лет. Если пригласить юную девушку, то
у нее нет еще актерского умения, а если предпочесть актрису в возрасте, то
следы прожитого на крупных планах скрыть не удастся.
Надо сказать, что роль Шуры Азаровой очень выигрышна для актрисы, раньше такие
роли назывались бенефисными. Устраивались бесчисленные кинопробы, однако
нужного сочетания всех взаимоисключающих качеств в одной артистке не находилось.
Многие кандидатки пали жертвой своих очаровательных округлостей, которые
пленительно выпирали из гусарского мундира.
Я приуныл и совсем отчаялся. Но жизнь способна на многое. И в данном случае она
помогла. Видимо, жизнь находилась в этот момент в хорошем настроении и создала
Ларису Голубкину.
Лариса училась на третьем курсе театрального института, на отделении
музыкальной комедии. После первых репетиций и кинопроб я успокоился - актриса
найдена. Но, обладая многими качествами и способностями из тех, что требовались
для роли, Лариса еще совершенно ничего не знала и ничего не умела. Утвердив ее,
я взвалил на себя довольно тяжелую ношу. Приходилось быть не только режиссером,
но и педагогом. И здесь самым трудным для моего характера оказалось набраться
терпения, которое всегда необходимо в работе с начинающей актрисой.
По счастью, выяснилось, что Лариса - девушка не из трусливых. Она старательно и
азартно училась верховой езде и фехтованию. И все-таки ей приходилось очень
нелегко. На зимних съемках она проводила весь день в седле. Мороз - в тонких
сапожках коченеют ноги. Кони горячатся, волнуются, надо все время держать ухо
востро. А вокруг одни мужчины, которые регулярно забывали, что Лариса
принадлежит к другому полу - ведь на ней был надет такой же гусарский мундир, -
и выражались довольно смачно. И лишь потом спохватывались, что рядом на лошади
гарцевала девушка.
Поскольку в педагогике я был человеком неопытным, то иногда пользовался
рискованными (в буквальном смысле) методами. Мы снимали сцену драки в павильоне,
в декорации усадьбы дядюшки героини - майора Азарова. Лариса, наряженная в
мундир испанца, должна со шпагой в руке спрыгнуть с антресолей в залу и
ввязаться в фехтовальный бой. Все, кроме прыжка, отрепетировали. Командую:
"Начали!" Лариса подбежала к краю антресолей, собралась прыгнуть, но вдруг ей
стало страшно и она воскликнула: "Ой, боюсь!" Я начал уговаривать ее, что это
пустяки, совсем невысоко, как ей только не стыдно. Снова скомандовал - снимаем
второй дубль! Кричу: "Начали!" Лариса с разбегу приблизилась к краю антресолей
- и опять включился внутренний тормоз. Тогда я, рассерженный задержкой и
непонятной для меня трусостью актрисы, в запале закричал: "Посмотри, сейчас я
оттуда запросто соскочу!" И в ярости зашагал на второй этаж декорации. Когда я
подбежал к краю, то сразу же понял испуг Ларисы. Снизу высота не казалась такой
большой. Но сверху!.. В сотую долю секунды в мозгу промелькнуло несколько
мыслей: "Это очень высоко... Наверное, метра четыре... Черт... Страшно...
Сломать ногу ничего ни стоит. Я вешу 113 килограммов... Однако, если я струхну,
кадр не снимем... Выхода нет... Будь что будет!"
И, закрыв глаза, я безрассудно нырнул вниз. Я даже не остановился на краю
пропасти, все размышления пронеслись со скоростью метеора. Судьба оказалась ко
мне милостива, и я приземлился благополучно. Поднимаясь с пола, я проворчал
таким тоном, будто для меня подобные соскоки - сущие пустяки: "Вот видишь,
Лариса. А я ведь старше тебя, и мой вес значительно больше твоего. Уверяю тебя,
это совсем не страшно".
Довольный собой, я снова заорал: "Мотор! Начали!"
На этот раз Лариса прыгнула без задержки. Правда, на третьем дубле у нее
подвернулась лодыжка, и ее на носилках унесли в медпункт. Но кадр был в
кармане, а травма у артистки, по счастью, оказалась легкой. Через два дня она
снова была в строю.
Труднее приходилось, когда требовалось вызвать у Голубкиной нужное актерское
состояние. Иногда это удавалось легко и просто, а иногда... Одаренная молодая
артистка не была еще стабильна, профессиональна. Иной раз мне приходилось
прибегать к разным приемам и ухищрениям, которые вряд ли можно считать
педагогическими. Порой, чтобы вызвать в ней злость, ярость, я совершенно
хладнокровно оскорблял ее, осыпая самыми унизительными словечками. При этом я не
чувствовал по отношению к ней ничего дурного. Я это делал нарочно, чтобы вызвать
в ее душе определенный взрыв и направить его тут же в русло роли. В общем,
возни с Ларисой хватало, но, слава Богу, у нее оказался ровный, необидчивый
характер. Она понимала, что отношусь я к ней хорошо и все это делается, чтобы
роль актерски получалась. Что греха таить, героиня была написана автором очень
эффектно, но надо отдать должное и Голубкиной: она вложила в нее очень много
задора, свежести, чувств и сил. Недаром же после выхода картины Центральный
театр Советской Армии пригласил Ларису в свой коллектив и возобновил с ней
прекрасную постановку пьесы "Давным-давно"...
Когда-то в роли Шурочки Азаровой блистала одна из лучших актрис нашего времени -
Любовь Добржанская. Я не забыл того вечера в 1944 году, когда впервые увидел на
сцене ЦТСА спектакль "Давным-давно". В эти месяцы Советская Армия совершала
победоносное вступление в Европу, освобождая страны и нации от фашизма. И
режиссер спектакля Алексей Дмитриевич Попов, ощущая дыхание времени, создал
увлекательное, жизнерадостное, патриотическое представление, созвучное
приподнятому, победному настроению народа.
Не забыл я и своего впечатления от потрясающей игры Добржанской. И как только у
меня в сценарии появилась роль, соответствующая ее возрасту и данным, я тут же
обратился к актрисе. Не могу понять, как получилось, что до "Берегись
автомобиля" эта уникальная актриса ни разу не снялась в кино. Поистине "мы
ленивы и нелюбопытны". Тонкая, деликатная, очаровательная женщина и актриса
покорила своих партнеров и всю нашу съемочную группу. Работать с ней было
наслаждением, и в "Иронии судьбы" я снова попросил ее сыграть маму, но на этот
раз не Смоктуновского, а Мягкова - не Деточкина, а Лукашина.
Добржанской свойственна поразительная внутренняя свобода на экране, полная
раскованность. Создается впечатление, что она не играет, а живет, настолько
персонажи ее объемны, близки, человечны, трогательны...
Мне интереснее всего в искусстве - человек, его поведение, извивы его
психологии, процессы, показывающие изменение чувств, мышления, настроения. Самое
неожиданное, непознанное и интересное существо на земле - это человек. Движения
души героя можно выразить главным образом и лучше всего через артиста. Именно
поэтому я люблю актеров и, как мне кажется, пользуюсь взаимностью...
"ИРОНИЯ СУДЬБЫ"
В пьесе "Ирония судьбы" сердцевина, так сказать, плоть произведения заключалась
в подробном рассказе о развитии любви, каким образом от полной неприязни герои
приходят к глубокому и взаимному чувству, какие нюансы сопровождают их
сближение.
Принципы переложения пьес для экрана достаточно общеизвестны. Поскольку для
театра пишут, с киношной точки зрения, болтливый диалог, то для фильма его надо
сократить. Значит, экранизируя "Иронию судьбы", я должен, во-первых, уменьшить
количество реплик по крайней мере вдвое. Кроме того, в пьесах драматург
старается ограничить число мест действия - театрам удобнее реализовать
постановку. В нашей пьесе количество мест действия было сведено до минимума -
практически одна квартира, которая легкой, примитивной трансформацией
становилась то московской, то ленинградской. Следовательно, мне предстояло
разбросать места действия, увеличить их количество. Ведь каждое новое место
действия усиливает зрелищность произведения, обогащает его, способствует
большей достоверности и как бы кинематографичности...
Такой общепринятой точки зрения на экранизацию в свое время придерживался и я,
работая над переводом пьесы "Давным-давно" в сценарий. Но на этот раз я
инстинктивно, каким-то неведомым чувством ощутил, что надо пойти по другому
пути.
Драматургия вещи строилась таким образом, что вся интрига разворачивалась на
глазах у зрителя. Ни одно мало-мальски важное событие не происходило за сценой.
Зритель видел, как Лукашин проводил время с друзьями в бане, на аэровокзале,
как попадал в Ленинград, как проникал в чужую квартиру. Зритель оказывался
свидетелем всех душевных движений наших героев: первоначальная отчужденность,
обоюдная неприязнь перерастали постепенно в сочувствие друг к другу, а затем -
во взаимную заинтересованность, нежность и, наконец, любовь...
Для того чтобы правдиво и точно рассказать об этом, требовалась стилистика
подробного, обстоятельного повествования. Я остро ощущал, что режиссерская
скороговорка убила бы сюжет. Я понял, что для "Иронии судьбы" нужна долгая
протяженность экранного времени. И, кроме того, кинематографичность надо искать
не внешнюю, а внутреннюю. Раскидывать пьесу по разным местам действия - это
поверхностный, устаревший взгляд на экранизацию. Я понял также, что невозможно
усекать диалог. При сокращении реплик могли исчезнуть подробности в разработке
взаимоотношений двух героев, возникала угроза огрубления и упрощения главной
лирической линии. Итак, стало ясно, что надо добиваться двухсерийной картины.
Но как только я заикнулся об этом, меня просто никто не стал слушать. Две серии
в кино в те годы разрешали, лишь когда постановщик хотел отразить какую-нибудь
крупную, глобальную проблему. Делать же двухсерийный фильм о любовных
похождениях загулявшего доктора - да кому это надо? И потом, "Ирония судьбы" -
комедия! А комедия должна быть короткой, темповой, стремительной. Поэтому мое
намерение поставить двухсерийную комедию встретило сразу же сильное и,
вероятно, разумное сопротивление. Я же кроме благих намерений и смутных
объяснений ничего противопоставить этой системе взглядов не мог. Но изменять
своей интуиции и уродовать наше театральное детище тоже не желал. И тогда
возникла идея предложить постановку телевидению. Поскольку телевидение, в
отличие от кино, любит многосерийные зрелища, "Ирония судьбы" стала
телевизионной и двухсерийной... Тем более, и Госкино, и "Мосфильм" вообще не
хотели запускать нашу вещь в производство ни в одной серии, ни даже как
короткометражку...
Веселая, почти водевильная путаница, которая лежала в основе пьесы, а потом
сценария, толкала на облегченное, где-то эксцентрическое, местами гротесковое
решение. Однако я отказался от подобной интерпретации, Мне хотелось создать
ленту не только смешную, но и лирическую, грустную, насыщенную поэзией. Хотелось
сделать ее максимально жизненной, чтобы зритель безоговорочно верил в реальность
невероятных происшествий. С другой стороны, хотелось, чтобы эта лента стала
рождественской сказкой для взрослых. Хотелось наполнить картину печальными
песнями и щемящей музыкой. Мелодии Микаэла Таривердиева, контрастируя с
комедийным ходом фильма, придали ему своеобразную стереоскопию, оттенив смешное
грустью и лирикой. Конечно, помогли в этом тщательно отобранные стихотворения
прекрасных поэтов. Мне кажется, что волшебные стихотворные строчки, насытившие
ткань фильма, создали интимную атмосферу, своего рода "магию искренности и
задушевности", которая, несомненно, проникла в зрительские сердца, задевая
сокровенные струны души.
Солирующими инструментами в режиссерской партитуре должны были стать
исполнители главных ролей - Евгения Лукашина и Надежды Шевелевой. Острые,
гротесковые, эксцентрические актеры не годились для трактовки, которую я избрал.
Чисто драматические артисты тоже не подходили. Мы искали актеров, в равной
степени владеющих как органичным, мягким (так и хочется скаламбурить -
"мягковским") юмором, так и подлинной драматичностью. Кроме того, от
исполнителей требовались обаяние и привлекательность, умение обнажать свои
чувства, оставаясь при этом деликатными и целомудренными, требовались тонкость,
душевность и трепетность, потому что фильм рассказывал о любви.
Андрея Мягкова из театра "Современник" я знал как хорошего драматического
артиста, но в его комедийные возможности не очень-то верил. Поэтому к
предложению снять кинопробу Мягкова я отнесся скептически. Однако с первых же
репетиций мне стало ясно, что Мягков - основной кандидат на роль Лукашина. А
после кинопробы съемочная группа единодушно его утвердила - герой был найден!
Меня часто спрашивали: "Почему на роль ленинградки, учительницы русской
литературы, вы пригласили польскую актрису Барбару Брыльску? Нет, мы не против,
нам нравится, как она исполнила роль. Но неужели среди наших, отечественных
актрис не нашлось такой, которая смогла бы хорошо сыграть Надежду Шевелеву?" В
этом вопросе я иногда слышу нотку оскорбленного, ревнивого патриотизма.
Расскажу, как это случилось.
Поначалу я и не помышлял ни о каких зарубежных "звездах".
У меня намечались к кинопробам несколько наших театральных и кинематографических
актрис, и я не сомневался, что среди них непременно найду героиню. Я больше
беспокоился за героя. Надо сказать, что сам факт приглашения на кинопробу - это
свидетельство огромного уважения к данному актеру или актрисе, это признание
таланта исполнителя. Бесталанного лицедея я бы ни за что не позвал. Кандидаток,
которых я хотел привлечь на роль Нади, я считал одними из лучших наших актрис.
Из них нужно было выбрать ту, в которой максимально сконцентрировались бы
качества, необходимые героине - женщине с неудачной судьбой, горьким прошлым,
красивой, но уже чуть тронутой безжалостным временем. Актриса должна совмещать в
себе комедийные, драматические и музыкальные способности, быть обаятельной,
лишенной какой бы то ни было вульгарности, независимой, но немножно при этом и
беззащитной. Короче, требовалась такая тонкая, душевная, прекрасная женщина,
чтобы мужская часть зрителей завидовала бы Жене Лукашину. Как видите, букет
предстояло подобрать весьма редкий.
Кинопробы сменяли одна другую, и постепенно выяснилось, что идеальной
претендентки нет. Все актрисы работали превосходно, точно, талантливо. Но помимо
дарования существуют еще психофизические данные. Личные качества актрис в какихто
важных гранях не совпадали со свойствами героини. Одна при поразительной
нюансировке чувств была несколько вульгарна, и сюжет сразу же получал иной
крен. Ни о каких возвышенных материях и зарождении высокой любви не могло быть
и речи. Скорее получилась бы история об одноночевной интрижке.
Другую предал киноаппарат. Милая, славная в жизни, на экране она получилась
значительно хуже. Очарование неправильных черт лица пропало, и осталась одна
некрасивость. Трудно было поверить, что в такую Надю можно влюбиться в течение
одной ночи, отвергнув при этом хорошенькую невесту, - получилась бы натяжка,
нажим, авторский произвол.
Третья, которой я восхищался в драматических спектаклях, играла великолепно, но
оказалась начисто лишенной юмора. Так, несмотря на несомненную одаренность всех
претенденток, я постепенно понял, что просчитался - героини нет. А сроки съемок
неумолимо приближались! Я зашел в тупик, не понимал, что же мне предпринять.
И тут мне вспомнилась актриса из довольно среднего польского фильма "Анатомия
любви", которая превосходно сыграла и очень мне понравилась. Я сохранил в памяти
ее имя и фамилию - Барбара Брыльска. Раздобыв телефон, я позвонил ей в Варшаву.
Она как раз оказалась свободной от съемок и сказала, что с нетерпением ждет
сценарий. Роль Нади и сценарий ей понравились, и она согласилась сниматься. Мы
вызвали ее в Москву и устроили ей кинопробу точно на таких же условиях, как и
всем нашим актрисам. Ее версия роли оказалась самой убедительной, и мы ее
утвердили. Так получилось, что популярная польская актриса Барбара Брыльска
попала в советский фильм "Ирония судьбы". Уже на кинопробе Барбара
продемонстрировала удивительную деликатность в интимных сценах; в ней
угадывалась, как это ни странно, подлинно ленинградская интеллигентность, она
подходила по возрасту - годы актрисы и героини совпадали. За ее очаровательной
внешностью чувствовалась биография, прожитая жизнь, нелегкая судьба. Одним
словом, она удовлетворяла если не всем требованиям, то, во всяком случае,
большинству из них.
Барбара очень профессиональна. Она всегда приходила на съемку готовой, зная
наизусть текст (для нее, польки, особенно тяжелый), выучив слова и мелодию
песни. Должен сказать, ее пример не вредно было бы перенять некоторым нашим
замечательным, но зачастую расхлябанным "звездам".
Работоспособность Барбары оказалась удивительной - в короткий срок
(двухсерийная картина снималась три месяца) она сыграла роль, насыщенную
диалогом, на чужом для нее языке. Мне кажется, что в лирических, любовных,
драматических сценах она играет безупречно, демонстрируя хороший вкус и
поразительную точность чувств.
Не могу не упомянуть еще о двух соавторах роли Надежды Шевелевой. Актриса
Валентина Талызина мастерски озвучила Брыльску, а для нашей артистки это была
неблагодарная работа, которая остается для зрителя неизвестной - ведь фамилии
Талызиной нет в титрах. Второй соавтор, причем тоже анонимный, - популярная
певица Алла Пугачева, исполнившая все песни героини. Таким образом, роль Нади
Шевелевой создана как бы усилиями трех одаренных актрис. Но весь рисунок роли,
ее камертон, душевная наполненность, элегантность психологических ходов были
заданы и осуществлены польской актрисой.
Мне хочется поделиться техникой съемки, спецификой производства "Иронии судьбы"
- картина снималась трехкамерной системой "Электроник-КАМ". Обычно киносъемка
ведется одним аппаратом. Сначала, как правило, фиксируется на пленку общий план
или панорама всей сцены. Потом наступает черед укрупнений. Съемочная камера
приближается к лицу актера, и он должен повторить те фразы, ту мимику, то
душевное состояние, которые были у него в момент, когда снимался общий план
эпизода. Потом то же самое проделывают с партнерами. На этот процесс тратится
немало часов - ведь он проходит последовательно во времени, и, как правило,
актеру не удается добиться точного соответствия фрагмента целому. Обычно крупный
план отличается от всей сцены и по эмоциональному накалу и по ритму. И это
ясно. Ведь там существовал разгон, эпизод игрался от начала до конца в общении
с партнерами. А здесь короткий кусочек сцены выдернут из контекста, партнер
находится вне кадра и поэтому подыгрывает частенько вполсилы, вяло, бездушно, а
то его и вовсе нет - уехал в театр на спектакль. Так что приходится играть с
воздухом. Глаза, не видящие партнера, зачастую становятся пустыми, и актер
механически воспроизводит мимику и жесты, которые в сцене отражали боль души.
При системе "Электроник-КАМ" три камеры могут работать одновременно. И если одна
из них снимает общий план, то есть всех актеров вместе, то две другие пристально
и крупно следят только за лицами героев. Эмоциональное состояние исполнителей на
укрупнениях идентично душевной напряженности на общих кадрах - ведь снимались
они в один и тот же отрезок времени. Поэтому в монтаже отсутствует ритмический и
всякий иной разнобой между крупными и общими планами сцены. Благодаря
многокамерной съемке очень легко и приятно монтировать фильм. А когда снимают
последовательно одним аппаратом, то накладки встречаются довольно часто и не
только затрудняют, но и "загрязняют" монтаж.
Но этим не исчерпываются преимущества трехкамерного метода. Пожалуй, одно из
самых главных его достоинств - возможность немедленно увидеть снятое тобою. На
обычной камере, если ты не смог раздобыть дорогостоящую телевизионную приставку,
ты снимаешь как бы вслепую. Ты не можешь сразу же воспроизвести и тут же
лицезреть созданное, чтобы разобрать ошибки и вообще правильно оценить работу
актеров, оператора, да и собственную тоже. Пленку отправляют в лабораторию, и
только через несколько дней ты смотришь в просмотровом зале, что ты, собственно,
"натворил". А если допущен просчет и требуется пересъемка, то исправить это
зачастую нельзя: либо декорация уже разобрана, либо актер укатил на гастроли с
театром, либо еще что-нибудь в этом же роде.
При системе "Электроник-КАМ" возможно записать на видеопленку каждую репетицию
и немедленно показать ее исполнителям. Глядя на черновик сцены,
демонстрирующийся на экране телевизора, ты делаешь указания артистам,
операторам, понимаешь, где недожато по твоей вине, - короче, немедленно
корректируешь эпизод. Точно так же можно воссоздать на экране и только что
заснятый дубль, дабы понять, получилась сцена или нет. Переоценить этот
мгновенный контроль за собственно
...Закладка в соц.сетях
