Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...то
писатель Анатолий Кузнецов, поехавший в Англию под предлогом сбора материалов о
Ленине для своей новой книги, попросил там политического убежища. Это
раздражило Суслова, и он недовольно отбросил наши письма, пробормотав какую-то
нелестную фразу о писателях. Вот и все. Так окончательно решилась судьба
постановки. Было ли это так? Давал ли вообще наши письма референт? Читал ли их
наш главный идеолог? Или референт действительно не врал и все случилось так, как
он рассказывал? Не знаю. Известно одно: мы не получили на свои письма никакого
официального ответа...
Поговорка, что "беда никогда не приходит одна", оказалась для меня в этот период
очень верной. Первого августа я порвал мениск - коленную связку - и попал на
операционный стол в Центральный институт травматологии под нож хирурга. Пока я
лежал в больнице, умерла моя мать. Я хоронил ее на костылях. Это был страшный,
мрачный период в моей жизни, и я долго из него выбирался. Но раны постепенно
затянулись, жизнь продолжалась...
В качестве постскриптума хочу добавить еще один странный факт. Летом 1972 года
Евгению Евтушенко исполнилось сорок лет, и я был приглашен им на день рождения.
Я думал, что бы такое интересное ему подарить. И придумал. Я решил, что разыщу
кинопробу Жени в роли Сирано, уговорю кинолабораторию напечатать звук и
изображение на одну пленку и сделаю ему действительно бесценный подарок - эскиз
к роли поэта де Бержерака, сыгранный поэтом Евтушенко. Но случилось
неожиданное. Кинопробы по этой картине были в фильмотеке в целости и
сохранности, но проба Евтушенко исчезла. Только она одна. Я просмотрел все
ролики на экране - безрезультатно. В журналах, регистрирующих поступления
кинопроб и то, что уходит на смыв (а через несколько лет все кинопробы
смывают), никаких сведений не было. Я стал сомневаться, а может, все это мне
вообще померещилось. Может, я и не снимал пробу с Евтушенко. А М. Булгаков еще
утверждал, что "рукописи не горят". Еще как горят. Не оставляя даже пепла...
ВИД С ВЕРХНЕГО ЭТАЖА
Я почему-то недолюбливаю несправедливости в мой адрес, испытываю отвращение от
проявленного ко мне хамства или пренебрежения. Такой уж я оригинал. Причем для
меня не важно, от кого это исходит - от продавца, вахтера, инспектора ГАИ или же
от коллеги-режиссера, чиновника, министра. Ячеловек импульсивный, и в такие
минуты становлюсь неуправляемым. Вообще, импульсивность - прекрасное качество,
если оно реализуется в произведениях, и очень неважное, когда находит выход в
жизни. Умение скрыть обиду, не показать, что ты уязвлен, промолчать или даже
весело поддакнуть нужной или влиятельной персоне - замечательные свойства
характера. К сожалению, я этими свойствами не обладаю. Иной раз наломаешь дров!
И сразу же репутация либо бузотера, либо закусившего удила зазнайки. И мало кто
оценит, что в тебе в эти мгновения билось пламенное и чистое сердце борца за
справедливость...
Осенью 1972 года мы с Эмилем Брагинским сочиняли сценарий фильма "Невероятные
приключения итальянцев в России". Для того чтобы работать поплотней, мы решили
поехать на сентябрь в Дубулты, где находится комфортабельный Дом творчества,
своеобразная резервация для писателей. Брагинский похлопотал в Союзе писателей,
чтобы мне продали путевку (тогда я еще не был членом этого Союза). Сентябрь в
Прибалтике - уже не сезон, и сложностей с путевкой никаких не случилось. Заезд
начинался, как сейчас помню, с 1 сентября. У меня же скопились кое-какие дела, и
я мог приехать только седьмого. Было обидно, что пропадает неделя, но что
поделаешь! На всякий случай, чтобы не возникло никаких недоразумений с комнатой
и чтобы администрация Дома творчества знала, что я обязательно приеду, я загодя
послал телеграмму. Текст телеграммы гласил, что задержусь на неделю и прошу,
чтобы к седьмому сентября меня ждала положенная мне комната. Телеграмма была
очень вежливая и кончалась всякими словами насчет уважения. Но я тогда еще не
подозревал, куда еду.
В этом девятиэтажном писательском доме сложились довольно странные обычаи.
Читателю, боюсь, может показаться, что я все это выдумал. Но я не лгу. Да и
сочинить такого бы не смог. Действительность, как правило, превосходит любую
выдумку, она богаче всякой фантазии. Как я уже говорил, в доме было девять
этажей. Так вот, по неписаным местным законам комнаты распределялись в доме по
этажам в зависимости от положения и должности писателя. Процесс раздачи комнат
и этажей происходил не в Москве, где выдавались путевки, а на месте, в самом
доме, по решению его директора. Надо сказать, что все апартаменты были
совершенно одинаковы. Они были обставлены равноценной мебелью. На окнах висели
стандартные шторы двух-трех расцветок. Одним словом, разницы между комнатами не
было практически никакой. Но так могло показаться только непосвященному!
Неписаная традиция, которая соблюдалась свято, гласила - чем выше этаж, тем выше
авторитет писателя, или, наоборот, чем выше авторитет, тем выше живет писатель.
Но как измерить, кто из писателей лучше? На каких весах взвешивать их талант?
Как разобраться в этой запутанной иерархии? Оказывается, очень просто, и талант
в этом случае не имеет никакого значения. У нас о писателе судят не по книгам, а
по должности, наградам и званиям. И тогда все становится ясно. Так, 9-й и 8-й
этажи предназначались для Героев Социалистического Труда, лауреатов Ленинской
премии, секретарей Союза и главных редакторов толстых журналов. На 7-й и 6-й
этажи могли претендовать лауреаты Государственных премий, члены правления Союза
писателей или Литфонда. На 5-м и 4-м этажах селились средние писательские массы.
Те, которых более или менее издавали, печатали, снимали, ставили. Среди них
попадались влиятельные литературоведы, заведующие редакциями издательств и
отделами толстых журналов.
На 3-м этаже, как правило, жили совсем невлиятельные, непрестижные, не могущие
принести никому, кроме, разве, литературы, никакой пользы, очень малоизвестные
сочинители. А также гости, то есть люди, попавшие сюда по обмену путевок или в
силу собственной значительности в других сферах жизни.
Что касается писателей, обитающих на втором этаже, то о них как-то даже не
хочется упоминать. Поселение тебя на втором этаже практически означало, что ты -
никто. Что никакой ценности для отечественной литературы ты не представляешь и
явно попал в этот дом по недоразумению.
На первом этаже никто не жил - там находилась столовая, врачебные кабинеты,
медицинские комнаты и, конечно, кабинет директора.
- Не может быть, чтобы подобная иерархия выросла просто так, на пустом месте! -
воскликнет доверчивый читатель. - Должна же быть какая-нибудь причина!
Попытаюсь объяснить, как возникло, что понятия престижности и этажности совпали
в этом заведении. Дом расположен на узком перешейке, в том месте, где река
Лиелупе наиболее близко подходит к Рижскому заливу. Так вот, с верхних этажей
здания открывается роскошный вид на море и на реку одновременно. Поскольку дом
находился среди высоких сосен, то до шестого-седьмого этажей окна закрывали
верхушки деревьев. Й чем ниже, тем пейзаж становился менее привлекательным. На
нижних этажах окна просто упирались в зеленую хвою сосен.
Так что вся субординация возникла из одной-единственной привилегии - кто
должен, кто имеет право, кому положено - любоваться привлекательным пейзажем.
Боже, какие душераздирающие сцены, несмотря на их внешнюю респектабельность,
разыгрывались каждый день в двух лифтах этого замечательного дома! Какая-нибудь
жена значительного писателя, входя в лифт, бросит эдак небрежно:
- Девятый этаж, пожалуйста!
А другая жена, смущаясь и робея, говорила:
- Мне на четвертый!
И нажимала кнопку лифта с таким видом, будто была одета в драную юбку и кофту,
заштопанную на локтях. Пропасть между высотницами и трехэтажницами была
колоссальна. Трехэтажницы между собой поносили на чем свет стоит спесь и
чванливость вышеживущих. А те молча несли свой гордый крест одиночества... И
откуда только все это появилось в государстве рабочих и крестьян?..
Читатель, небось, уже думает, что все это я расписываю так потому, что меня
поселили на втором этаже, и я, естественно, свожу счеты! Терпение!
Итак, я приехал с недельным опозданием, но ни о чем не беспокоился - я ведь
предупредил телеграммой. Меня встретила сестра-хозяйка, забрала путевку, взяла
загадочный рубль, якобы на прописку, и, извиняясь, сказала:
- Знаете, сейчас нет свободных комнат. Вам несколько дней, пока что-нибудь не
освободится, придется пожить в холле!
- Как в холле? Я же дал телеграмму, я сообщил...
- Да, да. Телеграмму вашу мы получили. Но свободного номера нет. А в холле вам
даже очень понравится. Он просторный. Потом там телевизор...
- Но туда же все будут входить и выходить, когда им заблагорассудится...
- Что вы, холл закрывается. Вас никто не будет беспокоить... Мы с сестройхозяйкой
поднялись на лифте на шестой этаж. Она ключом отомкнула дверь холла,
который из-за обилия писателей, желающих попасть в Дом творчества, превратили в
жилую комнату. Видно, случилось это недавно, может быть, я был одним из первых
"подопытных кроликов". Помещение было странное. Площадь его приближалась к 50
квадратным метрам с гигантским, во всю стену, от пола до потолка, окном. В
холле, как водится, стоял рояль, на тумбочке - телевизор, штук восемь кресел и
несколько журнальных столиков с шахматами и шашками. Диван был превращен в койку
и застелен. Чудовищные эстампы, которые якобы украшали стены, завершали облик
этого сарая.
- А где же тут умываться, и вообще... - ошарашенно спросил я.
- Вот вам ключ, - сестра-хозяйка вышла в коридор и отперла дверь недалеко от
холла. - Это будет ваш персональный туалет. Кроме вас им никто пользоваться не
будет. Здесь есть и умывальник.
Я заглянул в каморку, где действительно все это было. Архитектор, запланировав
санузел в коридоре, явно заботился об обслуживающем персонале, так как в каждой
жилой комнате были все удобства, включая ванну и душ.
- Да, но я же дал телеграмму, - безнадежным голосом пробубнил я.
- Это всего на несколько дней, - развела руками сестра-хозяйка.
И я покорился. Я здесь был гостем. И несмотря на то, что у меня имелась законная
путевка, я не стал "качать права". В конце концов, поживу несколько дней в
холле, в холле я еще никогда не жил. Жаль только, что я не умею играть на рояле.
Да, кстати, моего соавтора, который приехал вовремя, поместили сначала (о,
ужас!) в комнате второго этажа, но после недельных просьб и жалоб он добился
"повышения", его перевели на третий.
На следующее утро после приезда я надел тренировочный костюм, кеды и выскочил на
утрамбованный морем песок Рижского залива. В то благословенное время я бегал
каждое утро перед завтраком сорок минут, отмахивая около семи километров. Я
вернулся после пробежки весь мокрый от пота и, естественно, хотел сунуться в
душ. Но ни в холле, ни в "персональном" санузле душа не было. Постучаться в
какую-нибудь комнату на этаже к незнакомым людям я постеснялся, соавтор жил на
"несколько рангов" ниже, и унижаться мне не хотелось. В общем, раздевшись в
холле до трусов, я выглянул в коридор и, убедившись, что никого нет, юркнул в
туалет. Там с грехом пополам над раковиной я произвел частичное, крайне
неудобное омовение и, признаюсь, пришел в раздраженное состояние. Почему-то мне
все это крайне не понравилось. Опять выглянув и переждав, пока по коридору не
прошествуют к лифту, чтобы идти завтракать, две женщины, я, как метеор, вернулся
в свое зало. Перед завтраком надо было побриться. Я достал свою электробритву и
стал искать глазами электрическую розетку. Ее не было ни на одной стене. Как же
побриться? Тут я уставился на телевизор и понял, что он должен быть куда-то
включен. Я стал следить, куда ведет шнур, исходящий из телевизора. Он вел под
рояль. Я заглянул под инструмент, но там было темно и пыльно. Тогда я опустился
на карачки и пополз под рояль. Ощупывая телевизионный провод, я нашел розетку.
Надо было выдернуть вилку телевизора, воткнуть вилку электробритвы и, пятясь,
выползти из-под инструмента, после чего можно было приступить к бритью. Вместо
того, чтобы спокойно проделать все это и пойти завтракать, я повел себя
несколько странно. Несмотря на то, что я был в одиночестве, из моей глотки
вырвались ругательства, недостойные деятеля искусства, в особенности советского.
Схватив бритву, я, прыгая через две ступеньки, понесся вниз по лестнице. Рывком
распахнул я дверь приемной директора Дома творчества.
- Директор у себя? - весьма невежливо спросил я у секретарши.
- Да, но у него совеща...
Я не дослушал и без спросу ворвался в кабинет директора. Там действительно шло
какое-то заседание. Сидел почти весь персонал: несколько врачей, в том числе и
главный, сестра-хозяйка, завхоз, еще какие-то люди, всего человек 14-16.
Директор, стоя над столом, что-то произносил. Увидя меня, он остановился на
полуслове.
- В чем дело? - обратился он ко мне.
- Где у вас тут розетка? - полюбопытствовал я.
- Почему вы вошли? - повысил тон директор.
- А, вот она, - обрадовался я.
Не обращая ни на кого внимания, я подошел к розетке, выдернул из нее шнур
настольной лампы, всунул вилку электробритвы и начал бриться как ни в чем не
бывало. Совещание замолчало. В тишине было хорошо слышно, как жужжит моя
отечественная электробритва.
- Выйдите немедленно отсюда! - приказал директор.
- Побреюсь и выйду, - не стал спорить я.
- Прекратите хулиганить! - закричал директор.
- По-моему, хулиган вы, а не я. Вы попробуйте побриться в холле. Это можно
сделать только под роялем. Я вас предупредил телеграммой, где моя комната? -
Тут я увидел на стене зеркало и перестал обращать внимание на окружающих. Мне
было не до них. Я был занят делом.
Совещание явно зашло в тупик. Поняв, что я не уйду, пока не побреюсь, все
сидели молча и ждали. Я же вошел во вкус и не торопился, брился очень
внимательно. Потом я подчеркнуто буднично выдул волосы из бритвы и сказал:
- После завтрака я уйду на рынок. Вернусь через час, Так вот, чтобы к моему
приходу была комната. Или я поселюсь здесь, у вас в кабинете.
И пошел завтракать. Директор, видимо, поверил в мою угрозу. Когда через час я
вернулся с рынка, меня ждала сестра-хозяйка. Почему-то чудом нашлась свободная
комната, в которой все было чисто, убрано и вполне уютно. При этом ощущалось,
что несколько дней в ней никто не жил. Комната оказалась на пятом этаже. Это
было случайностью - директор, если бы его воля, заточил бы меня в подземелье. Но
он ограничился тем, что весь оставшийся срок не здоровался со мной и делал вид,
что меня не сущертвует.
Лет через пять мы с Брагинским снова приехали в Дубулты работать над пьесой
"Аморальная история". Директор был тот же, и я посмеивался - на каком же этаже
он поселит меня на этот раз. Я уже был членом Союза писателей, лауреатом
Государственной премии СССР, народным артистом РСФСР. По моим понятиям, я явно
тянул на шестой этаж. Я понимал, не стоит особенно замахиваться, не надо
заноситься, не надо мечтать о седьмом небе. Это, в конце концов, нескромно! Но
уж шестому-то этажу я как-никак соответствую! Действительность оказалась
непредсказуемой и страшной. Злопамятный директор не забыл, как я брился в его
кабинете, и поселил меня, страшно подумать, на третьем этаже. И в то же самое
время моему соавтору выделили комнату аж на седьмом. Я мужественно переносил
опалу. Меня многие жалели, сочувствовали, возмущались несправедливостью, но я
делал вид, что мне все равно, что это меня не трогает, что я выше этих
предрассудков. А что мне оставалось делать?..
ТЕАТРАЛЬНЫЙ ВИНЕГРЕТ
Любопытные истории приключаются не только в кинематографе, но и на театре.
Поскольку мы с Брагинским сочиняли также и пьесы, мы довольно часто входили в
обширные контакты с театральными работниками. Театр, как известно, сложный
организм. Если съемочный коллектив создается для съемок одного фильма, а потом
распадается, в театре одна и та же труппа существует десятки лет. В театре все
знают друг про друга все. Недаром один шутник обозначил театральный коллектив
как "террариум единомышленников".
Однажды нам позвонили из самого МХАТа(!) и сказали, что они хотят ознакомиться с
нашей новой пьесой "Притворщики". Окрыленные, схватив два экземпляра журнала
"Театр", где была опубликована пьеса, мы помчались в новое здание, которое
соорудили для святыни русского театра. Заведующий литературной частью (не буду
называть его фамилию) пьесу уже читал. Он сказал о ней добрые слова и попросил
десять дней для того, чтобы руководство театра решило вопрос о постановке нашего
детища.
- Через десять дней мы вам позвоним и сообщим, что постановил МХАТ в отношении
"Притворщиков", - сказал завлит.
Во время беседы в кабинет заглянул сам главный режиссер МХАТа Олег Ефремов. Мы
сердечно расцеловались, ведь мы работали бок о бок в картине "Берегись
автомобиля!", нас связывали теплые, дружеские отношения. Мы ушли из МХАТа, не
чуя под собой ног от радости.
"Подумать только, может, наша пьеса будет осуществлена на подмостках не какогонибудь
театра, а МХАТа! При этом не мы набивались со своей пьесой, а театр сам
проявил инициативу. Нас пригласили, обласкали, попросили на размышление всего
десять дней!.. Как все-таки прекрасна жизнь!" - думали мы.
Прошло десять дней, двадцать, два месяца, год, три года, пять лет! Нам никто не
позвонил! Все эти годы мы так и прожили в неопределенности и ожидании! Но мы
оптимисты! Все еще надеемся, а вдруг позвонят из самого МХАТа и все-таки чтонибудь
скажут... Чем черт не шутит!.. Бывают же чудеса...
А вот другое приключение, тоже связанное с нашими "театральными встречами"...
После того как нашу пьесу "С легким паром!" отвергли многие московские театры,
она наконец нашла пристанище в стенах одного очень знаменитого столичного
театрального коллектива. Я не стану называть этот театр и не советую ломать
голову - все равно не догадаетесь. Читка "Легкого пара" на труппе прошла
довольно успешно, пьеса была единодушно принята. В театре вывесили приказ о
распределении ролей. Надю Шевелеву должна была играть Юлия Борисова, Лукашина -
Юрий Яковлев, а Ипполита - Николай Гриценко. Он же собирался стать и режиссером
спектакля. У него было намерение реализовать свой замысел как яркое зрелище,
подобно тому как в свое время ставилась на этих же подмостках "Принцесса
Турандот" - озорно, с выдумкой, отсебятиной, танцами и куплетами. Был приглашен
композитор - очаровательный Ян Френкель, своими усами смахивающий на Мопассана.
Вместе с режиссером, композитором и поэтом Александром Галичем мы наметили
места в пьесе, где будут вставлены куплеты стюардесс, танцы дворников и прочие
музыкальные дивертисменты...
Мы с Брагинским были просто счастливы, что наша первая совместная пьеса
осуществляется талантливыми людьми на подмостках столь прославленного театра...
А потом наступило лето, и театр уехал на гастроли. Затем артисты умчались в
отпуска и на съемки. Мы тоже куда-то уезжали не то работать, не то отдыхать.
Наступила осень, снова начался театральный сезон. Мы с Брагинским деликатно не
беспокоили театр в полной уверенности, что там вовсю идут репетиции. Из театра
нам тоже никто не звонил. Это нас не тревожило: мы понимали, что там кипит
работа и пока не до нас. Мы были тогда очень наивны и верили во многое, во что
сейчас, к сожалению, не верим. Неожиданно раздался звонок из Московского театра
имени Станиславского - нас приглашали для беседы. Главный режиссер Иван
Бобылев, директор театра и парторг встретили нас очень сердечно. Они сообщили
нам, что театр намеревается поставить на своей сцене нашу пьесу "С легким
паром!". Как мы на это смотрим? Мы были, естественно, польщены.
Я попытаюсь привести текст нашего дальнейшего разговора по возможности точно.
- Мы должны вас предупредить, что пьесу взял энский столичный театр, - сказал
Брагинский. - Там уже репетируют.
- Значит, вы согласны ставить нас как бы вторым экраном? - спросил я.
- Энский театр давно отказался от вашей пьесы, - сказал Иван Бобылев. - Это всем
известно.
- Как?! - вскричали мы оба.
- Уже месяца три назад, - пояснил директор театра.
Мы с Брагинским посмотрели друг на друга. Пауза оказалась довольно длинной.
- Они вам разве не сообщили? - поинтересовался актер Леонид Сатановский,
тогдашний парторг театра.
Мы только промычали в ответ что-то невразумительное. Было, конечно, неприятно,
что нашу пьесу отвергли. Это всегда болезненно. Но было нестерпимо, что мы
узнали об этом от посторонних людей. В энском театре не нашлось ни одного
воспитанного человека, который снял был трубку и сказал:
- Извините нас, но так получилось, у театра изменились планы. Вы уж не
обессудьте. Будем рады видеть вас как в качестве авторов, так и в качестве
зрителей.
Или что-то в этом роде. Не такая уж трудная миссия, честное слово. Все равно нам
было бы горько и обидно. Но, по крайней мере, мы не испытали бы чувства
раздражения к театру, не страдали бы от невнимания, небрежности, равнодушия,
проявленных к нам. Тем более мы этого никак не заслужили...
Иван Бобылев нарушил молчание:
- Соглашайтесь! Мы быстро вас поставим. И вообще, главный режиссер энского
театра подарил вашу пьесу нам.
- То есть как подарил? - вскричали мы нестройным дуэтом.
- Мы с Евгением Рубеновичем старые друзья, вместе занимались в театральном
училище, - пояснил Бобылев.
Это была интересная деталь, характеризующая нравы, когда чужую вещь (в данном
случае пьесу) дарили без ведома хозяина (в данном случае нашего).
Руководители театра имени Станиславского, разумеется, не были ни в чем виноваты.
Наоборот, они проявили чуткость к нам, внимание к нашему детищу, и им мы были
только признательны. Правда, мы не отдали "С легким паром!" в труппу этого
театра. Тогда было трудное время для коллектива. Из театра ушли Е. Леонов, Г.
Бурков, ряд других актеров. Мы боялись, что спектакль может получиться
посредственным, а нам не хотелось дебютировать на московской сцене слабым
представлением. Может, мы были несправедливы, и надо было рискнуть! Но мы,
травмированные историей с энским театром, побоялись искушать театральную судьбу
второй раз. Так получилось, что наша пьеса не была поставлена ни на одной сцене
столицы.
Мы решили, что когда-нибудь, когда наступит черный день, я осуществлю
экранизацию нашей пьесы в кино. И черный день наступил. В 1974 году у моего
соавтора случился тяжелый инфаркт. Он на год вышел из строя. Наша литературная
работа прерывалась на долгое время. У меня неожиданно образовалось "окно". И
тут я понял, что наступило время экранизировать "С легким паром!". Но это уже
другой рассказ...
Если вдуматься, все на свете к лучшему. Мы должны быть благодарны энскому
театру за проявленную невоспитанность. Иначе, может быть, я никогда не поставил
бы один из своих самых удачных фильмов...
Итак, стояла очаровательная осень 1972 года. Мы с Брагинским жили в Дубултах, в
писательском Доме творчества, и сочиняли сценарий об итальянцах в России. В это
время в Ригу приехал на гастроли Псковский театр драмы. На гастрольной афише
театра мы увидели название нашей пьесы "Сослуживцы". Это была приятная новость,
и мы с Брагинским решили, что обязательно съездим в город, посмотрим спектакль.
Почему получилось так, что мы не обратились к администрации театра, а просто
купили билеты в кассе, я не помню! Несомненно, этим нашим поступком управляла
рука судьбы! Неслыханно, чтобы автор покупал билеты на свою пьесу. Это просто
не принято! Обычно автор приходит в дирекцию театра, называет себя, его
"хватают под белые ручки" и усаживают на лучшее место. А после спектакля
предупрежденные руководством актеры начинают аплодировать, показывая на сидящего
в зале сочинителя. И тот, как бы смущаясь, как бы не ожидая подобного подвоха со
стороны исполнителей, выползает на сцену, жмет руку герою, целует ручку героине,
аплодирует остальному ансамблю, делая вид, что он-то, дескать, ни при чем. Мол,
все они, артисты. Это в достаточной мере отработанный ритуал.
Но мы пошли на свой спектакль непроторенным путем, то есть через кассу. Я тогда
не вел "Кинопанорамы", народ меня в лицо не знал и, слава Богу, пальцем не
тыкал. Мы находились в театре, как говорилось ранее, инкогнито. Никто из труппы
не подозревал, что авторы уже проникли в фойе. Мы купили красочную картонную
программку, которую украшали шаржи на актеров, занятых в пьесе. Под каждой
карикатурой были помещены стихотворные эпиграммы. К примеру, под гротесковым
портретом артистки В. Ланкевич, играющей Калугину, шли такие строчки:
Я - директор в учреждении,
Все работники у меня в подчинении.
И хоть "против" есть и "за",
Зовут все мымрой (за глаза).
Актрис М. Романову и Т. Римареву, исполняющих роль Верочки, сопровождали
следующие стихи:
Я секретарша Верочка, и задаю я тон.
У Веры для проверочки к услугам телефон.
По ультрамоде Верочка одета весь сезон,
И снится, снится Верочке не телефон, а он!
Под шаржем на артиста М. Иванова красовалось:
Я оптимист! Но робок немножко.
Два сына у меня и кошка.
Экономист решал задачу:
Как кошку прокормить и двух детей впридачу?
В программке указывалось, что авторами стихов являются два артиста, играющие
роли Новосельцева и Самохвалова, а именно, вышеупомянутый М. Иванов и Ю.
Пресняков. Мы по наивности решили, что они авторы только эпиграмм. Но, как
вскоре выяснилось, мы их недооценили. Во всяком случае уже по одному лишь виду
программки становилось ясно, что зрителя ждет встреча с комедией, с веселым
представлением. Когда мы просочились в зал и уселись на свои места, мы сразу
посмотрели на сцену. Как известно, занавес в современном театре давно отменили
за ненадобностью, но в данном случае декорацию закрывало от глаз зрителя какоето
подобие занавеса. Над сценой висело огромное белое полотно (по-моему
...Закладка в соц.сетях
