Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
..., лукавством, обаянием. Я считаю, что Бурков
в силу своих психофизических данных не может хорошо сыграть отрицательную роль,
скажем, злого человека или убийцу. Вся суть артиста восстанет против этого. И,
мне кажется, пожалуй, единственная неудача среди галереи образов, созданных
Бурковым, - это роль "хозяина малины" в шукшинской "Калине красной".
Г. Бурков сдружился с В. Шукшиным еще во время работы над фильмом "Печкилавочки",
где мастерски сыграл роль "профессора" - железнодорожного жулика.
Василий Макарович очень полюбил артиста и не захотел расставаться с ним в своей
следующей постановке. Но в сценарии не существовало роли, подходящей к данным
Г. Буркова. В последней, блистательной ленте Шукшина "Калина красная" есть
только одна, с моей точки зрения, не очень убедительная роль. Я думаю, это
типичный пример, когда "любовь слепа". Шукшину так нравился артист, так хотелось
привлечь Георгия Ивановича к работе, что он уговорил себя, будто Бурков может
исполнять роль беспросветного, матерого уголовника. Но индивидуальность актера
взяла верх и перевоплощения не получилось.
После незадачливого прокурора в "Стариках-разбойниках", который был всегда в
перевязках, пластырях или гипсе от загадочной "бандитской пули", я снова
обратился к артисту с просьбой выступить в своем старом амплуа. В "Иронии
судьбы" требовался персонаж, который отправил бы Лукашина в Ленинград и
которому бы зритель безоговорочно поверил, что он сделал это случайно. Кто же
мог лучше устроить эту путаницу, чем Бурков? Он стал к тому времени крупным,
популярным артистом, покончившим с пьющими персонажами. И я буквально упросил
его вернуться в свое недавнее кинематографическое прошлое и сыграть маленький,
но очень важный для картины эпизод. По-моему, он восхитительно сыграл роль и
весьма "логично" запихнул друга в самолет.
А потом в "Гараже" мы с Брагинским писали роль Фетисова - крестьянина, у
которого золотые руки, который бросил деревню ради города, - специально для
Буркова. Какому еще артисту можно было доверить такую непростую реплику, как: "Я
за машину родину продал!"? Каким положительным потенциалом должен был обладать
артист, произносящий эти слова, чтобы вызвать смех, а не реакцию отвращения! И
герою Буркова это оказалось дозволенным, потому что народность, простодушие и
чистота исполнителя помогли избежать двусмысленности, заложенной в этой
рискованной остроте. Через две фразы становилось ясно, что речь идет о родном
доме в деревне, о месте, где он родился и вырос, а в неудачной формулировке
повинно некое косноязычие. Но при любых поворотах сюжета Фетисов сочувствует
обиженным, встает на их защиту, ненавидит человеческую накипь и ржавчину. У
него народная смекалка, достоинство, внутренняя, естественная честность. Вся
эта доброкачественность существует в Буркове-человеке. Идейная нагрузка, которая
ложится на плечи персонажа Буркова, для фильма очень важна. Потому что вместе с
действующими лицами, которых играют Л. Ахеджакова, А. Мягков, Л. Марков, Г.
Стриженов, и образуется тот фронт человечности, который противостоит фронту
мещанства, фронту "хватательных движений". Для меня участие Буркова в "Гараже"
было вопросом принципиальности. Его заменить на другого исполнителя я бы не
смог. При ином актере, не имеющем столь яркого положительного обаяния, мог
возникнуть своеобразный идейный перекос замысла...
Или еще одна наша совместная работа. В трагикомедии "О бедном гусаре замолвите
слово..." Бурков сыграл роль Егорыча - крепостного камердинера графа Мерзляева.
Я считаю работу Буркова одной из самых удачных в фильме. Образ, созданный
артистом, получился неоднозначным. В Егорыче намешано многое. Он и плут, и
холуй, и шельма, и хозяина своего при этом ненавидит; человек со способностями,
не лишен обаяния, себе на уме, в нем есть и что-то доброе, но и взятку примет не
моргнув. Персонаж, как мне кажется, получился выпуклый, живой, многогранный, в
чем-то неожиданный, но цельный. И здесь в первую очередь заслуга артиста. Его
дарование за эти годы выросло необычайно.
Последняя наша совместная работа - провинциальный трагик Несчастливцев -
"Робинзон" - в драме "Жестокий романс" по А. Н. Островскому. Роль кочевого,
бродячего актера в фильме, к сожалению, ушла на второй план из-за метражных
соображений. Так, например, был снят, но выпал из монтажа, уморительный эпизод,
когда Паратов подбирал на "Ласточку" с необитаемого волжского островка
незадачливого трагика, которого вместе с купчиком-собутыльником ссадили из-за
пьяного дебоша на остров по требованию пассажиров парохода. Оттуда-то и кличка,
данная Паратовым, - "Робинзон". Выпал еще ряд кадров, и отнюдь не по вине
исполнителя. И тем не менее, несмотря на малый объем роли, персонаж Буркова
вносит свою необходимую краску в панораму тогдашней жизни России. Актер дает
цельное и сочное, как мне кажется, представление о быте, нравах, повадках,
манерах провинциального актерского племени, об их униженности и зависимости от
богатых мира сего.
Договорились мы с Бурковым, что он сыграет роль председателя колхоза Голубева в
экранизации романа В. Войновича о Чонкине, но фильм не состоялся. И не
состоялась очередная встреча с прекрасным актером.
Не случилась и еще одна совместная работа. Заканчивался труд над сценарием
"Небеса обетованные". Естественно, что, еще сочиняя сценарий, я задумывался об
исполнителях. Так вот роль Президента я решил предложить своему другу Жоре.
Позвонил ему и сказал, что сценарий на машинке, будет готов через два-три дня.
Жора ответил, что он свободен, готов для работы, будет ждать сценарий. А на
следующий день, будучи дома, он неудачно упал и сломал бедро. Кто-то из нашей
съемочной группы пошутил: "Так ведь Президент у нас хромой. Бурков и сыграет его
на костылях".
Георгия Ивановича увезли в больницу. Врачи, сказали, что, если сделать операцию,
Бурков сможет нормально ходить буквально через неделю, а если пустить дело на
самотек, то придется ему хромать месяца три, не расставаясь с костылями.
Георгий Иванович и его жена Таня посовещались и решили: операцию делать.
Вечером того дня, когда хирурги резали бурковскую ногу, я позвонил артисту
домой. Таня сказала, что операция прошла хорошо, Жора чувствует себя нормально и
дня через два можно будет прислать ему в больницу сценарий. А на следующий день
пришло известие - Бурков скончался. Последний раз я его видел в эталонном зале
"Мосфильма", где Буркова отпевали.
А роль Президента сыграл Валентин Гафт...
Всеобъемлющему таланту Буркова были подвластны любые жанры как в кино, так и на
сценических подмостках. И каждый раз, сталкиваясь с этим артистом, я поражался
тому, что не могу понять, как, какими средствами он добивается такой
поразительной органики. Я никогда не видел "белых ниток", которыми он "шил"
роль. Глядя на Буркова, я всегда испытывал ощущение, что встретился не с
актером, а с подлинным человеком из жизни, из народа.
Бурков - типичный пример "самородка". На съемочной площадке вокруг него всегда
толпа из осветителей, механиков, партнеров-артистов и, чего греха таить, членов
режиссерской группы. Бурков был талантливейшим рассказчиком. Когда он начинал
свои байки, на площадке постепенно останавливалась работа. Съемочная группа
окружала Георгия Ивановича. Благодарные слушатели отвечали взрывами хохота на
шутки, вымыслы и показы Буркова. А он был поистине неистощим! Такой талант -
редкость! И как мне бывало обидно нарушать этот изумительный театр одного
актера, становиться, по сути, его душителем и кричать:
- Хватит! Хватит! Давайте работать! Начинаем репетицию!
Все, и я в том числе, неохотно покидали Буркова, чтобы продолжать съемки.
И еще не могу не упомянуть об одном качестве Георгия Ивановича. Оттого, что он
частенько играл простоватых мастеровых, людей необразованных, зрителю могло
показаться, что он и сам такой в жизни. Однако при первом же общении с Бурковым
становились заметны его высокая культура, образованность, тактичность,
подлинная интеллигентность. И, что свойственно отнюдь не всем артистам,
глубокий ум!
НЕ ОТТУДА
Итак, весной 1961 года я закончил эксцентрическую комедию "Человек ниоткуда" по
сценарию Леонида Зорина. Это была моя третья лента. Картина рассказывала о
приключениях снежного человека в Москве и была, как я уже рассказывал, снята в
довольно замысловатой манере.
Герой ленты по кличке "Чудак" - существо с детским, незамутненным сознанием -
являлся своеобразным камертоном, по которому проверялась действительность.
Чистый, наивный, душевный дикарь был своеобразной лакмусовой бумажкой. Благодаря
этому, конечно же, условному приему было легче обнаружить пороки и отклонения
нашего общества. В картине, несомненно, присутствовал критический, сатирический
заряд. Но поскольку критерием были выбраны общечеловеческие мерила, фильм был
обречен на неприятие его официальными инстанциями. Но тогда я этого еще не
понимал.
Необычность формы, непривычность содержания насторожили многих зрителей и, к
сожалению, в первую очередь тех, от кого зависел выпуск ленты в кинопрокат.
Каждый из аппаратчиков "пупом" чувствовал, что в фильме есть что-то "не наше". И
было принято решение - как бы выпустить картину и в то же время практически не
выпускать. Сделать это было просто. Картине определили мизерный тираж. Да еще по
причинам, о которых я расскажу ниже, фильм продержался на экранах всего 3-4
дня. Так что пусть меня простят те немногие читатели, которые видели "Человека
ниоткуда", если я перескажу его сюжет...
...В горах Памира раскинулись палатки антропологической экспедиции. Возглавляет
ее Крохалев, главный девиз которого - "Дайте мне жить спокойно". Его
подчиненный, молодой ученый Поражаев, творческий, остроумный, эмоционально
богатый человек, уверен в том, что племя снежных людей, племя тапи, существует.
Но Крохалев - трезвый руководитель. Он реально мыслит и не верит в фантазии
Поражаева. Как начальник экспедиции, Крохалев не дает возможности Поражаеву
заняться поисками первобытных людей.
Сцена спора снималась в черно-белом изображении, совершенно реалистически. Затем
шел эпизод, где Поражаев в запальчивости делал шаг назад, оступался, катился по
огромному леднику вниз, падал в ущелье и головой ударялся о какой-то валун.
Валун, разумеется, разбивался, а из глаз Поражаева сыпались цветные искры.
Таким образом изображение переходило в цвет. Вступала музыка - и мы видели
пляску лохматых дикарей, танцующих вокруг костра. Над пламенем висела
раскаленная огромная сковорода, имеющая в диаметре около трех метров. Так
начиналась фантазия Поражаева, по метражу составлявшая четыре пятых фильма, а по
сути - его содержание. Сон героя до момента, пока он очнется от своего забытья,
снимался в цвете.
Итак, Поражаев и какой-то длинноволосый дикарь привязаны к скале. А перед ними
вокруг сковороды танцует племя людоедов, племя тапи. Предводитель их почему-то
сильно смахивает на Крохалева. Вождь рычит ту же самую сакраментальную фразу,
которую "в другой жизни" произносил Крохалев: "Дайте мне жить спокойно".
Начинался суд над Поражаевым и привязанным рядом с ним пленником. Поражаева
судили как чужеземца, нарушившего покой племени. Его же сосед - коренной житель
- совершил огромное количество преступлений. Одно из обвинений пленному дикарю:
"Мы белыми стихами говорим, а он, гордец, употребляет рифму". В списке
прегрешений соплеменника по имени Чудак и такое: оказывается, он "не ел друзей,
как будто он не знал, что друга съесть особенно приятно!".
Внезапно Поражаев вспоминал, что в этом горном районе должен пролететь спутник.
Ученый предъявлял дикарям ультиматум: если его не освободят, он нашлет на племя
звезду. И действительно, по мановению руки Поражаева, со знакомым звуком "бипби-бип"
над долиной пролетал яркий космический снаряд. Людоеды в ужасе валились
на колени. Освободившись из плена, Поражаев забирал дикаря в Москву, в XX век.
В Москве Поражаев учил Чудака трудиться. Ведь именно труд, как известно, может
превратить дикаря в человека. Сюжетные перипетии приводили к тому, что Чудак
становился начальником спортивной организации. Поражаев поинтересовался: "Зачем
ты пошел туда? Как это случилось?" Чудак отвечал: "Я думал, что если стану
начальником, то буду человеком". Поражаев ему говорил: "Впредь изволь поступать
наоборот: сначала стань человеком, а потом уж будь начальником".
В Москве Чудак влюблялся в молодую женщину, принимал участие в забеге и ставил
рекорд на стадионе. В театре, во время спектакля, он устремлялся в погоню за
отрицательным персонажем, увиденным на сцене, отожествляя его с реально
существующим человеком. Чудак элементарно хотел его слопать. Да, Чудак - людоед,
но людоед, так сказать, избирательный: он пожирает только плохих людей.
Поэтому, когда на ученом совете Поражаев демонстрировал Чудака, тот пожелал
закусить самим Крохалевым.
Столкновение не отягощенного цивилизацией наивного и чистого Чудака с нашей
действительностью, и давало основной комедийный эффект.
Фильм кончался тем, что Поражаева посылали в космическом корабле на далекую
планету исследовать неизвестную цивилизацию. (Фильм снимался еще до первого
полета человека в космос.) Чудак, который очень привязался к ученому, проникал в
ракету зайцем. Поражаев, пытаясь оставить своего друга на Земле, хотел
выпихнуть его в иллюминатор, но в этот момент давали старт, и оба героя, выпав
из ракеты, летели, переругиваясь, в космосе. Они грохались на землю и попадали в
горы, где жили дикие сородичи Чудака. Там наши герои расставались. Чудак,
научившийся у Поражаева быть человеком, возвращался в свое племя. "Я пойду,
чтобы научить их стать людьми", - говорил он.
Таково вкратце содержание "Человека ниоткуда", жанр которого я бы определил как
"комическую ненаучную фантастику".
"Человек ниоткуда", пожалуй, первая в истории нашего кинематографа лента, где
широко использовался "юмор абсурда". Фильм делался как бы "на ощупь", многое
переснималось. Нелегко было найти и манеру актерской игры. Диалоги страдали
литературностью, условностью. Бытовых текстов практически не было. Это тянуло
актеров на театральность, высокопарность, чего природа кинематографа
категорически не терпит...
И тем не менее все кончается. Завершилась работа и над этим фильмом. Начались
первые контакты со зрителями. Состоялась премьера в Доме кино. Она была шумной
и многолюдной. Профессионалы встретили картину очень горячо. И это легко
объяснить: в фильме было много нового, необычного, ощущался поиск, эксперимент,
чувствовались попытки отойти от норм и стандарта.
При показах так называемому нормальному зрителю картина воспринималась далеко не
столь единодушно. У фильма появились ярые сторонники и не менее ярые противники.
И это естественно. Лента была по тем временам необычной, странной. Публика,
честно говоря, оказалась неподготовленной к подобной стилистике - ведь картина в
этом смысле явилась "белой вороной". Так что почва для такого рода произведений
была еще не совсем взрыхлена. Провели ряд встреч, обсуждений на заводах, в
научно-исследовательских институтах, на различных предприятиях. Во время
обсуждений вспыхивали споры, сталкивались мнения. И это было прекрасно! Фильм
будоражил, заставлял думать, главное, не оставлял людей равнодушными. Еще
Маяковский когда-то сказал: "Я не целковый, чтобы всем нравиться!.."
Итак, оставался последний этап - встреча фильма с массовым зрителем...
Стояло лето 1961 года. Картина еще нигде не демонстрировалась, выпуск был
намечен на осень. Как вдруг 22 июня 1961 года в газете "Советская культура" под
рубрикой "Письма зрителей" появилась увесистая разносная статья по поводу
"Человека ниоткуда". Называлась она "Странно". Письмо зрителя начиналось
словами: "Недавно я находился в командировке в городе Полтаве и там посмотрел
новую комедию..." Далее шла взбучка фильму. Вот одна из цитат:
"В фильме "Человек ниоткуда" есть некоторые интересные, занимательные сцены,
смешные эпизоды. Есть и красивые виды Москвы. Но для большого фильма этого мало.
Нужны мысли, нужна четкая и определенная идейная концепция, ясная философская
позиция авторов, но именно этого не хватает в фильме. Ибо "философия",
заключенная в сценарии Л. Зорина, - это либо брюзжание, слегка подкрашенное
иронией, либо двусмысленные (в устах людоеда) и невысокого полета афоризмы,
вроде того, что нет ничего приятнее, чем съесть своего ближнего. Попытки же уйти
в область чистой эксцентрики и гротеска приводят лишь к бессмысленному
трюкачеству и погрешностям против художественности. В таком, я бы сказал,
балаганном стиле сделаны заключительные эпизоды картины - космический полет..."
Было сказано еще немало нелестных слов в адрес картины. Подпись под статьей
гласила - В. Данилян, научный работник. Я ужасно огорчился. Это была, по сути,
первая рецензия, причем очень недоброжелательная. Картина еще не шла, ее никто
не видел, а ее уже бранили. Авансом, так сказать. На следующий день после выхода
номера газеты мне позвонил автор сценария Леонид Зорин.
- Тебе не кажется, - спросил он меня, - что этот "зритель" проявил недюжинную
эрудицию в области кинематографа? Он козыряет такими сведениями, о которых не
всякий специалист знает. Да и стилистика статьи сугубо "киноведческая".
Я вспомнил текст "письма" и понял, что Зорин ухватил важный нюанс.
- У меня подозрение, что этот нагоняй написал какой-то кинематографический
критик, киновед.
- Зачем же он тогда прикрылся псевдонимом? И вообще выдал свое мнение за голос
публики? По-моему, это некрасиво...
- Более того, это типичные нравы буржуазной прессы, - со значением произнес
Зорин. - Наша журналистика не должна прибегать к подобным методам, понял?
- Так надо пойти в газету, устроить скандал!
- Ишь какой шустрый! - сказал Леонид Зорин. - В твои годы я тоже был таким же
горячим. (Он старше меня на 3 года.) Надо раздобыть фамилию журналиста,
накатавшего статью. Надо иметь неопровержимые доказательства. Тогда мы сможем
схватить их за руку, чтобы они не успели спрятать концы в воду....
Дело было не в том, вернее, не только в том, что рецензия оказалась
ругательной. Хотя этот факт нам, естественно, крайне не понравился. Но за всем
этим крылась какая-то грязь. Вместо того чтобы выступить с "открытым забралом",
раскритиковать нашу ленту, автор почему-то запсевдонимился, предпочел странные,
малопочтенные ходы.
Но человек любит приятное. И я понимал, что, если бы в письме зрителя о нашем
фильме говорились добрые слова, мы бы не предприняли тех действий, которые мы
предприняли. Нам было бы просто радостно, что рядовой зритель так компетентен,
так хорошо сведущ в истории кино.
Для начала я позвонил в Полтаву в кинопрокат. Выяснилось, что "Человек ниоткуда"
там еще не демонстрировался. Первая ложь была налицо. Разведать же в газете, кто
именно скрылся за псевдонимом В. Даниляна, оказалось сложнее. Сотрудники газеты
не раскалывались, хранили редакторскую тайну. И все-таки Л. Зорин нашел ход.
Через бухгалтерию удалось узнать, кто получил гонорар за "письмо" В. Даниляна.
Автором оказался заведующий отделом кино газеты "Советская культура" кинокритик
Владимир Шалуновский.
Я был поражен. Полтора месяца назад я виделся с ним во Франции, в городе Канны.
Мы прикатили туда на два дня в составе большой туристической группы, собранной
из кинематографистов, а Шалуновский был откомандирован газетой на кинофестиваль.
И там, при встрече, он пел дифирамбы нашей ленте, говорил, что именно "Человек
ниоткуда" надо было послать на Каннский фестиваль, а не тот, набивший оскомину
"железобетон", который никто не хочет смотреть, и т. п. За язык я его не тянул,
а высокое мнение о фильме и слова его, разумеется, запомнил. Кто же равнодушно
отмахнется от лестных слов!..
Но когда же он врал? Тогда, в Каннах? Или сейчас, на газетной полосе? Чем была
вызвана эта статья? Велением сердца или чьим-нибудь иным велением? Почему он
спрятался за псевдонимом? Не хотел марать своего имени в глазах собратьев?
Значит, выступал против совести? Если это так, то он просто двурушник, человек
без стыда и чувства чести. Кроме того, выдавая профессиональную статью за
письмо дилетанта, зрителя, газета нарушала определенные этические нормы. Одно
дело, когда печатный орган, призванный рецензировать фильмы, помешает очередной
разбор специалиста, совсем другое, когда прибегают к фальшивке под видом "голоса
из народа". Но в данном случае народ молчал - ведь фильм еще не шел на экранах.
Мы имели дело с подлогом, с бессовестным поступком, да еще грубо, небрежно
сляпанным. Мы не могли примириться с нечистоплотностью кинокритика и решили
наказать писаку, разоблачить его, схватить за руку. Он ведь еще и 30 сребреников
получил за фальсификацию... Мы выработали план действий. Главное - надо было
набраться терпения, потому что марафон предстоял многомесячный...
Начали мы с того, что отправили письмо редактору газеты. Я не помню его
дословно, приведу смысл:
"Уважаемый товарищ редактор! В Вашей газете от 22 июня сего года было помещено
"Письмо зрителя", научного работника В. Даниляна, о нашем фильме "Человек
ниоткуда", в котором содержалась критика в адрес картины. Нам кажется, редакция
должна быть заинтересована в том, чтобы создатели фильмов встречались со
зрителями. Нам очень хочется повидаться с тов. В. Даниляном, поспорить с ним.
Может, мы сможем его кое в чем переубедить, а может, и он заставит нас
переменить наше мнение. Просим сообщить адрес или телефон В. Даниляна. Заранее
благодарны.
С уважением
Леонид Зорин, Эльдар Рязанов".
Отослав коварное, демагогическое послание, каждый из нас занялся своими делами
- Зорин сочинял новую пьесу, а я работал над сценарием "Гусарской баллады".
Прошел месяц, но ответа почему-то не последовало. Тогда мы написали еще одно
письмо, адресованное опять редактору "Советской культуры". Содержание его
сводилось к следующему:
"Уважаемый товарищ редактор!
Месяц назад мы обратились к Вам с просьбой - помочь нам связаться с тов. В.
Даниляном, письмо которого было опубликовано в Вашей газете от 22 июня сего
года. Мы недоумеваем, почему нам никто не ответил. Нам кажется, что редакция
должна быть заинтересована..." (дальше шел тот же набор, что и в нашем первом
письме). Окончание нашего послания на сей раз напоминало ноту недружественному
государству:
"...Мы настаиваем на том, чтобы нам немедленно сообщили адрес или телефон тов.
В. Даниляна. Нам непонятна такая позиция газеты. В случае Вашего молчания мы
будем вынуждены принять меры...
С уважением
Леонид Зорин, Эльдар Рязанов".
Честно говоря, уважения к редактору мы не испытывали, но мы тщательно соблюдали
весь декорум. Игра, которую мы затеяли, требовала полного набора казуистики. До
нас доходили сведения из редакции, что наше первое письмо вызвало легкую панику.
В газете отлично поняли наши намерения, сообразили, что мы раскусили всю
подноготную, и не понимали, как выкрутиться из создавшейся ситуации. Конечно,
затея с нашей стороны была опасная. Пытаясь прижать к стене Шалуновского, мы, по
сути, объявили войну газете. А у нас тогда не было принято, чтобы газета вслух
извинялась перед обиженными ею людьми или публично признавала свои ошибки. Да
и сейчас, в общем-то, тоже. Честь мундира советской прессы была превыше правды!
Мы понимали, что борьба неравна, что газете "приложить" нас проще простого, и
тем не менее решили пройти весь путь до конца.
На этот раз ответ пришел довольно быстро, буквально через неделю. В редакции
нашли выход, во всяком случае, отсрочку. Ответ редактора газеты гласил:
"Уважаемые товарищи Л. Зорин и Э. Рязанов!
Редакция задержала свой ответ потому, что товарищ В. Данилян находился в
командировке. А без его согласия редакция не считала для себя возможным сообщить
Вам его координаты. Сейчас В. Данилян вернулся. Он не возражает против встречи с
Вами. Сообщаем его адрес: Москва, 2-е почтовое отделение, до востребования.
Даниляну В. И.
С уважением
редактор Д. Большов".
Хитрость газетчиков была шита белыми нитками. Неужели вымышленный Данилян так
испугался нас, что не решился сообщить свой адрес? Ведь, судя по письму
редактора, он - хотя его и нет - москвич.
Роман в письмах продолжался. Мы написали во второе почтовое отделение Москвы
следующее послание, которое, как мы понимали, никто никогда не востребует:
"Уважаемый товарищ В. И. Данилян!
22 июня в газете "Советская культура" было помещено Ваше письмо с критикой в
адрес комедии "Человек ниоткуда". Нам кажется, что Вы в некоторых своих оценках
были не совсем правы. Нам очень хотелось бы повидаться с Вами и побеседовать,
поспорить. Может, мы сможем кое в чем Вас переубедить, а может, Вы заставите
переменить нас наше мнение. Сообщаем Вам свои адреса и телефоны. Не откажите в
любезности дать нам знать о времени и месте встречи.
С уважением
Леонид Зорин, Эльдар Рязанов".
А чтобы в газете осознали, что мы не бросили своего предприятия, копию письма,
отосланного В. Даниляну, мы любезно препроводили редактору газеты. На всякий
случай. Чтобы был в курсе. Чтобы спал лучше. Чтобы не забыл. Чтобы еще раз вылил
ушат своего раздражения на незадачливого Шалуновского, который и подделку-то не
смог сделать как следует.
Как мы и думали, тов. Данилян не явился за письмом. Ведь при получении
корреспонденции, адресованной "до востребования", необходимо предъявить
документ. А сфабриковать его оказалось не по плечу хитроумному рецензенту.
Поскольку на нашем письме был предусмотрительно обозначен обратный адрес одного
из нас, наша невостребованная каверза вернулась домой...
А уже наступила осень, и фильм наконец-то выполз на экраны. Копий картины, а
следовательно, и кинотеатров было мало. Появились рецензии в разных газетах. В
основном рецензии поносили ленту. Вот названия некоторых статей: "Московский
комсомолец" - "Очень странный фильм", "Литерат
...Закладка в соц.сетях
