Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...ленно и хлестко.
И тут часто приходится слышать такие упреки: что же вы поставили умного человека
в дурацкое положение и смеетесь над ним? Но ведь в дурацкое положение можно
поставить именно умного человека. Дурак находится в нем всю жизнь.
ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ РЕЖИССЕРСКИЙ ХАРАКТЕР
Когда в 1955 году я появился на "Мосфильме", то и не подозревал, что у режиссера
должен быть какой-то специфический, особенный характер. Лишь бы способностей
хватало! Я тогда представлял собой довольно-таки мягкого, уступчивого, даже
безвольного человека. Конечно, не в такой степени, чтобы считать меня полной
"тряпкой", но от стального режиссерского идеала я находился за много верст и
много лет.
Для меня подлинной школой режиссуры во всех ее компонентах, и в особенности в
становлении характера, стала "Карнавальная ночь". Тут я впервые оказался один на
один против комплекса, именуемого "постановка фильма".
Началось сразу же с кардинальных уступок. После окончания "Весенних голосов"
меня приняли в штат "Мосфильма", и я намеревался ехать в свой первый в жизни
отпуск. Как вдруг - срочный вызов к директору студии Ивану Александровичу
Пырьеву.
Я вошел в кабинет Пырьева и увидел там двух сосредоточенных людей в серых
костюмах. Одного из них я знал, это был обаятельный и веселый Борис Ласкин,
написавший сценарий фильма-ревю "Весенние голоса". Вторым оказался известный
писатель-юморист Владимир Поляков. Вроде бы ничто не предвещало той драмы,
которая разыгралась здесь через несколько минут.
Иван Александрович начал задушевно и ласково:
- Вот, познакомься, это - замечательные, талантливые люди. У них есть замысел
музыкальной комедии.
Соавторы согласно кивнули головами.
- Как ты относишься к тому, чтобы поставить музыкальную комедию? - спросил
Пырьев невинным голосом и посмотрел на меня.
Я понял, к чему он гнет.
- С большим неодобрением, - бестактно ответил я.
Ласкин и Поляков были шокированы.
- Мне кажется, ты смог бы поставить комедию. И с музыкой ты умеешь работать.
- Не имею никакого желания ставить музыкальную комедию. И вообще, я еду в
отпуск, отдыхать. Вот у меня путевка и железнодорожный билет, - я машинально
полез в карман.
- Покажи, - вкрадчиво попросил Иван Александрович.
Я еще был очень наивен, плохо разбирался в Пырьеве и неосмотрительно вручил ему
путевку и билет. Пырьев нажал на кнопку звонка, в кабинет влетел референт.
- Сдайте в кассу билет, путевку верните обратно, а деньги возвратите ему. -
Пырьев показал на меня, референт кивнул головой и удалился. - А ты поедешь в
Болшево, в наш Дом творчества. Будешь там отдыхать и помогать им писать
сценарий.
Обыкновенные руководители не поступают так, как обошелся со мной глава студии.
Тут, конечно, сказалось то, что Пырьев был не только должностным лицом, но и
режиссером. Он остался им и на посту директора. Он шел к цели - в данном случае
он хотел заставить меня принять свое предложение - не официальными, а чисто
личными, я бы сказал - режиссерскими ходами. Этот поступок Ивана Александровича
смахивал на самоуправство, а я, вместо того чтобы отстаивать свои жизненные
намерения, спасовал, струсил. Откровенно признаюсь: я Пырьева очень боялся. О
его неукротимости и ярости на студии гуляли легенды. Я испугался, что, если буду
перечить, он меня запросто выставит со студии. В этом столкновении воля Пырьева
победила довольно легко, я, в общем-то, не сопротивлялся.
Кинорежиссер Пырьев принял пост директора крупнейшей студии вовсе не из
карьерных соображений - в этом он уже не нуждался. Иван Александрович был
человеком незаурядным, ярким, самобытным и весь свой выдающийся организационный
талант и нескончаемую энергию бросил на создание новой кинематографии. Именно
при нем на студию пришли режиссеры, многие из которых украшали долгие годы наше
киноискусство.
Каждого из приглашенных на "Мосфильм" Пырьев пытался заставить делать комедию.
Пырьев сам поставил немало комедийных лент и очень любил веселый жанр. Но все
шарахались от этого как от огня. Почему-то никто из молодых режиссеров не желал
быть Гоголем, никого не прельщала слава Салтыкова-Щедрина.
Я тоже пытался увильнуть, и неоднократно. В период постановки "Карнавальной
ночи" я отказывался четыре раза. Первый раз - когда еще писался сценарий. Второй
- когда фильм запустили в производство и шел подготовительный период. После того
как был снят первый материал, я отбрыкивался еще дважды. Но, видно, плохо
отбрыкивался. Пырьев раскусил, что я человек слабохарактерный, и не уступал ни в
какую. Мне ничего не оставалось, как покориться.
Иван Александрович, сознавая, что начинающему постановщику трудно охватить весь
объем работы, вмешался в комплектование съемочной группы. Он хотел сплотить
вокруг меня зрелых, знающих кинематографистов, которые окажут творческую помощь,
подопрут меня своим опытом. В коллективе действительно собрались очень умелые
люди. Все они были профессионалами высокого класса.
Возглавлять же этих талантливых людей пришлось мне - молодому, никому не
ведомому, неоперившемуся режиссеру. А в кино, как известно, свято место пусто не
бывает. Увидев, что постановщик - зеленый новичок, ничего еще не смыслящий и
ничего не создавший, некоторые из них сразу же принялись меня учить, как надо
снимать музыкальную комедию.
Частенько точки зрения сотрудников не только отличались друг от друга, но и,
главное, абсолютно расходились с моим мнением. Я сообразил, что если буду
спорить с каждым, то, во-первых, наживу в группе врагов, а мне с этими людьми
надо пыхтеть в одной упряжке целый год. Во-вторых, я посчитал, что, если стану
по каждому поводу убеждать и вводить всех в свою веру, у меня просто не хватит
ни сил, ни времени на съемку картины. И тогда я начал воспитывать в себе умение
всех слушать, не возражать, даже согласно кивать головой, а делать по-своему.
Самым трудным был мой поединок с Пырьевым. Доверив мне картину в труднейшем
жанре музыкальной комедии, Иван Александрович как бы поручился за меня перед
Кинокомитетом - ведь он же управлял студией. Но в данном случае то, что он
оставался режиссером, очень мешало. Ему-то это наверняка не мешало, но мне
приходилось нелегко. Первая схватка, если так можно назвать битву с явно
превосходящими силами противника, разыгралась вокруг исполнителя роли Огурцова.
На эту роль я пробовал многих и наконец остановился на кандидатуре прекрасного и
многогранного артиста Петра Александровича Константинова. Проба получилась
убедительной. Правда, Огурцов Константинова не столько смешил, сколько
страшил. На экране действовал очень взаправдашний, натуральный, зловещий
чиновник. Фигура, созданная Петром Александровичем Константиновым, вызывала бы
у зрителя глубокие и далеко не веселые аллюзии.
Но Пырьев, увидев пробу Константинова, забраковал ее категорически:
- Роль Огурцова должен играть Игорь Ильинский!
Дело заключалось не в том, что Константинов не понравился директору студии или
Пырьев больше любил Ильинского. Нет, проблема упиралась в трактовку сценария, в
будущую интонацию фильма. Я намеревался поставить реалистическую, не только
смешную, но и ядовитую ленту, где социальные мотивы - разоблачение Огурцова -
играли бы доминирующую роль. То есть я стремился снять в первую очередь
сатирическую комедию, зло высмеивающую дураков бюрократов, оказавшихся не на
своем месте. "Будет замечательно, - думал я, - если картина станет вызывать не
только смех, но и горечь".
Пырьев же направлял меня в сторону более условного кинозрелища, где
красочность, музыкальность, карнавальность создавали бы жизнерадостное
настроение, а Огурцов был бы лишь нелеп, смешон и никого не пугал. Сочная,
комическая манера Ильинского, с точки зрения Пырьева, идеально подходила к
такому толкованию. При этом Иван Александрович не отрицал сатирической
направленности картины, он считал, что при гротесковом, буффонном решении сила
сатиры увеличивается. Я же был уверен (и тогда и сейчас), что так называемая
реалистическая сатира бьет более точно, более хлестко, более полновесно.
В этом сражении опять победил Пырьев. Я не смог настоять на своем и уступил в
очередной раз. И рад, что уступил! Я счастлив, что снимал в главной роли Игоря
Владимировича Ильинского. Мне кажется, он создал замечательный и типичный образ
туполобого чиновника. А я познакомился и сдружился с крупнейшим актером нашей
страны. Что же касается интерпретации фильма, я не берусь судить, кто из нас
был тогда прав - Пырьев или я. Ведь существует только один вариант
"Карнавальной ночи". А сравнивать осуществленную комедию с неосуществленным
замыслом - невозможно.
Когда начались съемки, Пырьев еженедельно смотрел отснятый материал и тут же
вызывал меня для очередной нахлобучки или разноса. Если же эпизод ему нравился,
он не боялся похвалить и не считал это непедагогичным. Постепенно я стал
применять и к Пырьеву свою излюбленную тактику. Когда он директивно советовал
то, что мне приходилось не по нутру, я делал вид, что соглашаюсь. Возражать не
решался - страшился Пырьева. Потом уходил в павильон или монтажную и делал посвоему.
Но Иван Александрович был не из тех, кого можно обвести вокруг пальца.
Он вскоре раскусил мои маневры и, обзывая меня "тихим упрямцем", продолжал
упорствовать и добивался своего. Во время постановки "Карнавальной ночи" если
кто и проявлял режиссерский характер, то в первую очередь директор студии, а уж
потом режиссер-постановщик.
Члены съемочной группы тоже не оставляли меня своими советами. Съемки шли
невероятно тяжело. Надо было заставить всех слушаться себя. А ведь меня
окружали люди именитые, многие - старше и опытнее. Вспоминаю такой случай. В
павильоне оператор ставил свет, а я репетировал с артистами очередную сцену.
Наконец все готово - можно снимать. И тут неожиданно меня вызвали к директору
студии. Срочно. Это означало, что Пырьев только что ознакомился со свежей
партией снятого материала и намерен высказать свое мнение. Я оставил съемку и
помчался. На этот раз Иван Александрович одобрил мою работу, и, окрыленный, я
возвращался в павильон. Я шел за декорацией, меня никто не видел. И вдруг я
остановился как вкопанный. Я услышал команду оператора Аркадия Кальцатого:
"Внимание! Мотор! Начали!" Помощник режиссера крикнул: "205-й кадр, дубль
первый!" - и щелкнул хлопушкой. Актеры послушно сыграли сцену, которую я
отрепетировал перед уходом. Оператор скомандовал: "Стоп!" Съемка проходила без
меня! Это была неслыханная бестактность со стороны Аркадия Николаевича. Только
бесцеремонное, пренебрежительное отношение к молодому постановщику могло
толкнуть его на подобный поступок. Оператор не имел никакого права снимать в мое
отсутствие. Лишь если бы, уходя, я сам попросил его об этом. Что мне было
делать? На размышление оставалась какая-то доля секунды. Не драться же! Не
орать! Это говорило бы исключительно о моей слабости. Решение пришло мгновенно.
Я вышел из-за декорации и спокойно, но громко сказал помощнику режиссера:
- Этот дубль не печатать!
Это значило, что никто не увидит кадра № 205, дубль первый.
Таким образом я демонстративно перечеркнул операторскую самодеятельность,
показав, что съемка начнется лишь сейчас, когда пришел постановщик. Одновременно
я преподал урок и артистам: не слушаться никого, кроме меня! Как они сыграли
сцену, когда я отсутствовал, в данном случае не имело значения. Я поступил так
не из амбиции, просто вел борьбу за правильное, нормальное положение режиссера в
съемочной группе.
Образовались сложности и другого рода. Молодому человеку труднее всего бывает
получить именно первую постановку. Ведь тогда огромные средства, отпущенные на
фильм, доверяются совершенно неизвестному субъекту. А если он бездарен, или
слабоволен, или чересчур прислушивается к чужим мнениям, ведет себя как флюгер,
картина непременно выйдет плохой, деньги будут выброшены зря и государство
потерпит моральный и материальный убыток. Поэтому, когда работает дебютант, за
его материалом идет усиленный контроль, и это разумно. Естественно, что и за
мной следили со всех сторон настороженные глаза. А ситуация с картиной сложилась
тревожная. Много сцен приходилось переснимать, ведь постановка была для меня
одновременно и школой. Возник перерасход сметы и отставание от сроков. Молодой
режиссер явно не справлялся с работой. Мое положение покачнулось. Я, как
говорится, зашатался. Это сразу же почуяли некоторые мои "друзья" из съемочной
группы и понеслись жаловаться. А рассказать им было что. По неопытности и
неумению я наделал немало ошибок. Тучи над моей головой темнели и опускались все
ниже и ниже. Беспокойные слухи побудили художественный совет студии собраться
для определения дальнейшей судьбы нашего фильма.
Я показал маститым мастерам отрывки из "Карнавальной ночи", составляющие
примерно половину картины. Среди членов художественного совета, к сожалению, не
обнаружилось никого, кто в своей жизни поставил хотя бы одну комедию. Надо
отдать должное уважаемым режиссерам - они были единодушны в оценке: снятый и
подмонтированный материал сочли серым, скучным и бездарным. В частности, Сергей
Иосифович Юткевич печально констатировал, что положение с фильмом - безнадежное:
ведь половина уже отснята, а оставшиеся деньги на исходе. Ему было ясно, что
актеров менять поздно, а выгонять режиссера бессмысленно. Никто из уважающих
себя художников не возьмется за доработку. Вывод художественного совета
оказался таков: единственное, что остается, - закончить скорее съемки и забыть
об этом фильме как о кошмарном сне.
"Благословив" меня таким образом, члены художественного совета разошлись с
чувством исполненного долга. А я, убежденный высокими авторитетами в собственном
ничтожестве, вернулся в павильон, чтобы продолжать съемки веселой картины. В
этот момент я, пожалуй, впервые проявил подлинные черты режиссерского
характера. Я не раскис, не сник, меня охватили злость, азарт, и я решил, что
докажу этим...
Кстати, тот же С.И. Юткевич безудержно хвалил мой следующий фильм "Девушка без
адреса", когда художественный совет принимал картину. "Девушка без адреса" была
откровенно слабее "Карнавальной ночи", и я не понял такой необъективности С.И.
Юткевича. Мне объяснили, что тогдашний его выпад по поводу "Карнавальной ночи"
был направлен не столько против меня, сколько против Владимира Полякова, одного
из соавторов сценария, который сочинил ехидную поэму, где высмеивал угоднический
круговорот вокруг Ива Монтана, приезжавшего к нам в страну с гастролями в 1956
году. И Юткевич был одним из объектов издевки. Мне, молодому режиссеру,
принимающему все за чистую монету, подобное не могло даже прийти в голову. Но
каждому из нас, как выяснилось, не чуждо ничто человеческое. Потом, все
остальные годы, с Сергеем Иосифовичем у меня были ровные, доброжелательные
отношения...
Конечно, если бы не поддержка Пырьева, меня убрали бы с постановки. Иван
Александрович по-прежнему верил в меня, и лишь благодаря его защите я смог
доковылять до конца. Пырьев ни разу не усомнился в том, что я выиграю битву.
Кроме того, он сам ставил комедии и на собственной шкуре испытал, как это
трудно, как редко приходит удача, как хрупок и беззащитен комедийный жанр, как
надо бережно к нему относиться.
По сути дела, Пырьев стал моим третьим учителем, после Козинцева и Эйзенштейна.
Несмотря на множество конфликтов, неизбежных между двумя упрямцами, я понимал,
что Иван Александрович желает мне добра. И не только желает, но и делает его. И
я платил ему самой искренней симпатией и нежностью, что не мешало нашим
препирательствам. Кстати, весь материал, который я показывал художественному
совету, целиком вошел в окончательный монтаж "Карнавальной ночи" и, как потом
выяснилось, не был таким уж чудовищным.
Вскоре после заседания художественного совета в газете "Советская культура"
появилась заметка одного из редакторов Кинокомитета, а именно К.К. Парамоновой.
В частности, в статье сообщалось, что на "Мосфильме" по отвратительному
сценарию молодой режиссер снимает очередную пошлую комедию. А ведь я в это время
прилагал неимоверные усилия, чтобы создать легкую, веселую, жизнерадостную
картину.
Но все эти неприятности, жалобы, статьи, выступления и сплетни послужили для
меня как бы испытанием на прочность. Меня клеймили, а я понимал, что надо
проявить необычайную твердость и не поддаться. На меня жаловались, а я стискивал
зубы и продолжал работу, не тратя сил и энергии на жалобщиков. Картину заранее
обрекали на неудачу, а я надувался, как бычок, и бормотал про себя: "Увидим!"
Для режиссера вообще очень важно найти баланс между собственными убеждениями и
так называемым мнением со стороны. Говорят, со стороны виднее. Это и верно и
неверно. Иногда посторонний взгляд бывает поверхностным и даже ошибочным. Но
порой он подмечает очевидные недостатки, мимо которых ты, находясь внутри
картины, проходишь. Режиссеры - люди, и им тоже свойственно ошибаться. Но точное
ощущение интонации картины во всех ее компонентах несет в себе от начала до
конца фильма только один человек - режиссер. Тот, кто судит, должен знать
намерения и индивидуальность художника. У нас говорят, что полработы показывать
нельзя. И это правильно. Ведь для вынесения приговора, мнения, суждения по
незавершенной работе непременно нужно обладать особой интуицией, талантом и
тактом, а ими владеют редкие люди.
После окончания "Карнавальной ночи" меня часто спрашивали, чем я
руководствовался во время съемок, что было для меня главным. Так вот, я не
думал об успехе, о фестивалях и рецензиях, я мечтал лишь о том, чтобы меня не
погнали с работы и дали когда-нибудь поставить еще одну картину.
Мне было не до честолюбия. Передо мной стояла только одна задача - выжить...
Препятствия, которые я преодолевал, ставя первую свою комедию, конечно,
повлияли на перековку моего покладистого характера. Я еще не превратился в
волка, но овечкой быть уже перестал. Профессия, где все время приходится брать
ответственность на себя, где невозможно уклониться от решений той или иной
проблемы, где надо уметь заставить людей выполнять то, что тебе нужно, не может
не оставить следа. Но иногда встречаются ситуации, когда человеческое и
профессиональное вступают между собою в конфликт...
После окончания следующей моей постановки - "Девушки без адреса" - Борис Ласкин
и Владимир Поляков сочинили сюжет новой комедии и предложили его мне. Сюжет
показался недурным. Подумалось, что по нему можно написать славный сценарий. И
вот Ласкин, Поляков и я снова отправились в Болшевский Дом творчества. Я не
являлся соавтором, но по мере сил старался помочь авторам режиссерским советом.
Кое-что из моих предложений они принимали (сейчас уже не помню какие). Но что
придумал точно я, это название - "Не имей сто рублей!". Работа шла ходко. У меня
с авторами сложились замечательные отношения. Помимо личных симпатий нас
объединял успех, связанный с прошлой работой.
И вот сценарий "Не имей сто рублей!" закончен и отпечатан на машинке. Мне и до
этого были известны все его сюжетные перипетии, сцены, персонажи. Но наконец я
смог прочитать сценарий от начала до конца своими глазами. После чтения в моей
душе осталось какое-то легкое беспокойство, но я быстро отогнал его. Авторы
сдали свое сочинение на студию, и через две недели на художественном совете
должна была решаться его участь. Надо сказать, что сценарий, заинтересовавший
конкретного режиссера, считается производственно перспективным, то есть
реальным делом. Сценарий же без режиссера иногда принимается со скрипом. Может
оказаться, что охотника на него так и не найдется и рукопись останется гнить в
так называемом "сценарном портфеле" студии. А это нерентабельно и не устраивает
ни авторов, ни сценарный отдел.
Сценарий "Не имей сто рублей!" режиссера имел! Проходили дни, оставшиеся до
худсовета. Редакторы и режиссеры читали сценарий, готовили свои выступления, и
вроде бы все складывалось благожелательно. Но тут началось некое странное
брожение в еще неведомых самому мне глубинах моей души. То легкое беспокойство,
которое возникло при первом прочтении, не утихало, а, наоборот, разрасталось. Я
перечитывал страницы, и моя неудовлетворенность произведением моих друзей
увеличивалась. Но я боролся с этим чувством. Я говорил себе, что дотяну, дожму,
доделаю. Однако тревога росла, и я вдруг понял, что не хочу ставить сценарий,
что он мне не нравится, что я не смогу снять по нему хорошую картину. "Но
отступать поздно, - твердил себе я. - Как я буду выглядеть перед Ласкиным и
Поляковым? И потом, я же находился рядом с ними, когда писался сценарий. Если
мне что-то не нравилось, надо было сказать об этом раньше. Ничего не поделаешь,
картину придется снимать". Но червь сомнения постепенно превращался в огромного
змея. Начались бессонные ночи, метания, терзания. Я не знал, как поступить.
Отказаться от постановки значило разрушить отношения с двумя талантливыми
комедийными писателями, подвести студию. Ведь запуск нашего фильма включен в
план (студия имела план не только по выпуску фильмов, но и по запуску в
производство) и, следовательно, коллектив "Мосфильма" может оказаться без
премии. И, наконец, у меня не существовало резервного варианта - ни малейшего
намека на какой-либо иной сценарий. Я останусь в "простое" и не буду получать
никакой зарплаты. Мой "простой" продлится неизвестно сколько, может быть, целый
год. (Так оно, кстати, и получилось!) "Но если я примусь за постановку, -
внутренний голос не оставлял меня в покое, - я сделаю слабую, посредственную
комедию. А ведь это не нужно никому - ни авторам, ни студии, ни мне".
Слабость моей позиции заключалась в одном: куда же ты, умник, раньше смотрел?
И тут крыть было нечем. Время, оставшееся до худсовета, превратилось для меня в
пытку. Я менял решения по десять раз на день. Наконец наступила последняя ночь.
Завтра в 11 часов утра художественный совет. Я не сомкнул глаз, но утром встал с
твердым решением. В 9 часов утра я появился на квартире у Бориса Савельевича
Ласкина и нанес ему удар - сообщил о своем отказе. Я испытывал при этом
омерзительное, постыдное чувство. После этого в 10 часов утра я примчался в
кабинет директора студии (это был уже не Пырьев) и сказал, что выхожу из игры.
Когда в 11 часов собрались члены художественного совета, им объявили, что
заседания не будет. Последствия этого поступка я расхлебывал долго. На каждом
совещании меня поносили за то, что я поставил в тяжелое положение студию. С
авторами отношения, конечно, разладились. Они считали, что я обошелся с ними
подло, предательски. И были недалеки от истины. В человеческом плане мое
поведение не имело оправдания. Я понимал это и чувствовал себя скверно и
неуютно. Мне не нравилось, что я совершил. Угрызения совести не оставляли меня.
И тем не менее, несмотря на все это, я понимал, что действовал правильно. Я и в
самом деле год не получал зарплату, долго искал тему для нового сценария, ходил
по студии неприкаянным, но ни разу не пожалел о содеянном. Посредственная,
серая, неинтересная картина принесла бы всем значительно больше вреда. В этой
истории я вел себя некрасиво, но принципиально, как ни парадоксально это звучит.
Кстати, сценарий не пропал, и на "Ленфильме" другой режиссер поставил по нему
фильм...
Прошло девять лет после "Карнавальной ночи". За моими плечами было уже пять
фильмов. Работа над ними постоянно шлифовала мой режиссерский характер.
Сейчас я попытаюсь рассказать о некоторых других гранях этого самого характера.
Когда в 1964 году журнал "Молодая гвардия" напечатал "Берегись автомобиля", у
повести появилась хорошая пресса. И теперь можно было предложить студии не
оригинальный сценарий, а экранизацию. Экранизацию, как известно, в кино всегда
любили больше, потому что она уже апробирована издательством.
Таким образом, инсценировку повести "Берегись автомобиля" снова запустили в
производство. Тут выяснилось, что Юрий Никулин и на этот раз не может
сниматься, он опять уезжает за границу на длительные гастроли. Пришлось снова
приниматься за поиски героя. Требовался артист, в которого зрители могли бы
абсолютно уверовать как в реально существующего человека и одновременно
удивиться его высокопрофессиональному лицедейству.
Об Иннокентии Смоктуновском зашла речь еще два года назад, когда картина
начиналась в первый раз. Тогда мы говорили только в предположительном плане:
хорошо бы было, если бы... Актер в тот момент начинал играть трагического
Гамлета в фильме Козинцева, и на его участие в нашей картине в течение
ближайшего будущего мы не могли рассчитывать. Но когда возобновилась работа,
"Гамлет" уже совершал свой триумфальный путь по экранам мира, и мы решили
соблазнить Смоктуновского возможностью задуматься над иными вопросами, в ином
ключе и в ином жанре. В группе все загорелись идеей, чтобы главную роль
исполнил Смоктуновский.
Когда я дал Иннокентию Михайловичу прочитать повесть "Берегись автомобиля",
предложив ему роль Деточкина, он сказал: "Это очень интересно, вы стучитесь в ту
дверь. Но сейчас я не могу сниматься, я занят". И действительно, актер играл
В.И. Ленина в фильмах "На одной планете" и "Первый посетитель". Эта работа,
которой он отдавал много сил, занимала его целиком и нравственно и физически.
На один только сложный пластический грим уходило около четырех часов. А потом
еще восемь часов шла съемка. В общем, его трудовой день длился не менее
пятнадцати часов. "К сожалению, я не могу приехать к вам на кинопробу, у меня
нет свободных дней. А когда выпадает выходной, то я так устаю, что должен
отдохнуть, иначе просто не буду в состоянии сниматься в будущую неделю", -
жаловался Смоктуновский.
Положение становилось безвыходным. И я решил осуществить вариант, который обычно
на студиях не практикуется. Я собрал небольшую съемочную группу, и мы выехали в
Ленинград, чтобы снять киноп
...Закладка в соц.сетях
