Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
... рождению характеров,
оснащению персонажей диалогом, постановке гражданской или этической проблемы,
обозначению генеральной мысли произведения, его идеи.
Хотя режиссер-интерпретатор принимает для постановки законченный литературный
труд, из этого вовсе не следует, что он - покорный, слепой истолкователь
автора. Нет, интерпретация - это перевод одного вида искусства в другой, когда
талантливая фантазия режиссера заново окрашивает писательское творение, озаряет
его свежим светом.
От сочетания двух ярких художественных личностей возникает как бы новое
произведение, впитавшее в себя страсть писателя и пыл режиссера.
В кинематографе немало одаренных режиссеров-интерпретаторов. И хотя нередко мы
встречаем в титрах среди сценаристов и их имена, это вовсе не значит, что они
литературные соавторы писателя. Практически этот союз прозаика и режиссера или
же драматурга и режиссера свидетельствует о том, что постановщик помогает
литератору перевести повесть или пьесу на кинематографический язык. По-моему,
подобное соавторство еще не делает режиссера истинным литератором, так как
ситуация, персонажи и идея - порождение творческой фантазии писателя.
Даже когда режиссер единолично пишет сценарий по какому-либо произведению, будь
то пьеса или роман, он все равно не может считаться полноправным литературным
автором. Он только инсценировщик, вкладывающий часто в чужие литературные
произведения свои страсти, мысли, талант, мастерство, гражданский темперамент.
Самым значительным представителем авторского кинематографа, его вершиной я
считаю гениального Чарли Чаплина. Второго такого явления в киноискусстве пока
не было. Чаплин одновременно и автор сценариев своих фильмов, и постановщик, и
исполнитель главных ролей, и композитор. В советском киноискусстве назову
Василия Шукшина. Прекрасный писатель, тонкий, правдивый режиссер, чувствовавший
и любивший деревню, понимавший крестьянский характер. Уникальный, народный по
сути своей, а не по званию артист, проникавший в душевные глубины своих
персонажей. Шукшин был художником поразительной честности, всем своим нутром
сознающим нужды и настроения народа, подлинный, многогранный самородок. И мне
хочется с огромной благодарностью вспомнить Михаила Ильича Ромма, который угадал
в замкнутом, молчаливом пареньке могучий, но скрытый ото всех талант, и взял
Шукшина учиться на свой режиссерский курс во ВГИКе.
Как правило, режиссеры владеют еще одной, а то и двумя "соседними"
специальностями. Многие пришли в режиссуру от занятий архитектурой или
живописью, стали режиссерами некоторые артисты, операторы, сценаристы. Это
сочетание профессий, склонностей и приводит либо к интерпретаторству, либо к
авторству.
В практике встречаются и такие случаи, когда постановщик сам не пишет, но в
своем деле необыкновенно ярок, самобытен, вулканичен, из него выпирают
парадоксальные идеи и образы, он все время фонтанирует. Частенько для такого
режиссера пьеса или сценарий только повод для самовыражения. Он способен
выкинуть из произведения несколько действующих лиц, перекомпоновать сюжет,
поставить все вверх ногами. Изумленный автор на премьере с трудом узнает свое
извращенное, изменившееся до неузнаваемости детище.
И здесь возможны два варианта: либо режиссер извергает из себя лаву, полную
ценных пород, либо ерунду. В первом случае получится примечательный, спорный,
разделяющий зрителей на два враждебных лагеря фильм или спектакль, лишь
отдаленно напоминающий литературный первоисточник. Во втором выйдет убогое,
претенциозное зрелище, искалечившее литературный первоисточник.
Вообще во взаимосвязях писателя и режиссера наблюдаются различные сочетания.
Бывает, что автор и его произведение неизмеримо выше способностей
"воплотителя". Тут постановщик обязан тянуться к высотам художественного
мастерства писателя. Он должен стремиться хоть в частностях, хоть в чем-то
достигнуть совершенства литературного эталона. Как правило, такое происходит,
когда ставят классику. Случается и так, что дарования литератора и постановщика
приблизительно равны. Если к тому же склонности и вкусы их совпадают, образуется
замечательный тип содружества. Его результат - раскованные, щедрые,
моцартовские творения. Встречается и третий вариант, когда талант постановщика
значительно выше литературы, взятой им для реализации. И тогда кинорежиссер
бросает все силы, стараясь поднять этот сценарий до собственного уровня,
пытается обогатить, насытить множеством интересных подробностей.
Авторской режиссура бывает и тогда, когда режиссер, плохо чувствующий
драматургию, подменяет ее, скажем, усиленной изобразительностью. Содержанием
фильма в подобном случае становится не сюжет, не судьбы людей, а живописность.
Колорит, ракурс, тональность превалируют над всем. Фабула, диалоги, характеры
превращаются во вспомогательные элементы. Кажется, что эти картины созданы не
режиссерами, а живописцами - настолько в них доминируют именно изобразительные
средства. Наиболее яркий пример - фильмы Сергея Параджанова, режиссера
трагической судьбы...
Итак, сценарий выбран или написан. Наступает период его осмысления, трактовки,
поиск интонации будущего фильма. Конечно, главные опоры решения возникают у
режиссера сразу же после первого прочтения литературной основы. Какая-то
привлекательность сценария ощущается в самом начале, иначе постановщик просто не
возьмется за него. Но часто то, что соблазняет, еще не очень осознано, не
проанализировано. И сейчас предстоит понять, постигнуть, уразуметь, какие
подходы к сценарию нужно выбрать, какие художественные средства мобилизовать.
И тут разные режиссеры работают по-разному. Предположим, у одного развито так
называемое живописное мышление, он видиткартину, представляет ее себе зрительно;
сильной стороной другого является музыкальность, он ощущаетее ритмически, как
смену различных темпов; в третьем живет поэтическая жилка, он чувствуетфильм
как настроение, как переход из одного состояния в другое; четвертый, в котором
разум и аналитические способности преобладают над эмоциями, вычисляетбудущую
ленту, хладнокровно конструируя и чередуя средства воздействия.
В чистом виде все это встречается редко - я расчленил неделимое. Обычно
режиссер обладает неким сплавом ощущений, который позволяет ему представить в
воображении будущую ленту. И тем не менее что-то является главным. Одновременно
и в равной степени талантливо совмещать в себе эти качества по плечу разве
только гению. Практика показывает, что один прекрасно владеет драматургией и
замечательно репетирует с артистами, но вот с изображением и музыкой работает
слабо. Другой тонко разбирается в колорите, освещении, костюмах, декорациях,
прекрасно чувствует эпоху, обстановку, но к человеку, актеру - безразличен.
Третий музыкален, эффектен в монтаже, у него недурно играют исполнители, но он
совершенно не ощущает драматургии - как всей вещи в целом, так и отдельного
эпизода. Четвертый отлично все может рассчитать, да и в пластике смыслит и
вообще очень умен, но картины у него получаются холодными и не затрагивают
сердечных струн зрителя...
На первый взгляд кажется, что сценарист и режиссер очень близкие профессии. И
действительно, кинодраматург обязан смыслить в азах кинорежиссуры, а постановщик
должен досконально разбираться в вопросах драматургии. Недаром же многие
сценаристы бросились в режиссуру. Им казалось, что режиссеры поголовно
искажают, портят их сценарии. Кинодраматурги думали, что если сами перенесут на
экран свои сочинения, то выйдут замечательные, тонкие полотна, где авторский
замысел наконец то будет бережно донесен до зрителя. К сожалению, эти попытки
большей частью не увенчались успехом. Прекрасные сценаристы на поверку
оказывались слабыми режиссерами и уродовали на экране собственные литературные
произведения почище иных постановщиков. Ибо режиссер и сценарист - различные
специальности. Отбор жизненного материала у них происходит под разными углами
зрения.
Например, пока мы с Брагинским пишем, мы два одинаковых, равноправных
литератора. Конечно, где-то в тайниках души во мне гнездится кинорежиссер, но он
во время писательских занятий находится в глубоком подполье, дремлет, пребывает
в зимней спячке. Когда же я запускаюсь в производство, то загоняю в подполье
писателя, а режиссер без спроса вылезает на первый план. Режиссер - вообще
довольно нахальная профессия! Причем на перестройку мне требуется определенный
временной промежуток. Эта метаморфоза не происходит мгновенно, как по мановению
волшебного жезла. Когда же я готовлю фильм к съемкам или веду съемочный процесс,
я обращаюсь с соавтором как самый обычный потребитель-режиссер. У меня просто
нет времени на обратное переключение в писатели.
Я требую от автора Брагинского дополнений, переделок, новых сцен, побольше юмора
и мыслей. Тут я, грешным делом, забываю, что ведь это мы вместе чего-то
недописали, чего-то недодумали. Я возлагаю на своего несчастного соавтора всю
ответственность за недочеты нашей совместной с ним работы...
Если не говорить о трех драматических лентах ("Жестокий романс", "Дорогая Елена
Сергеевна" и "Предсказание"), то остальные фильмы, которые я осуществил, можно
разделить на два типа: "чистые" комедии и комедии, где различные жанровые
признаки переплетены, проникают друг в друга и создают зрелище, которое
совмещает в себе комедийные и драматические приемы. К комедиям чистого жанра я
отнес бы "Карнавальную ночь" - музыкальную, сатирическую, "Девушку без адреса"
- лирическую, музыкальную, "Человека ниоткуда" - трюковую, в чем-то
философскую, эксцентрическую, "Гусарскую балладу" - героическую, музыкальную,
"Невероятные приключения итальянцев в России" - трюковую, эксцентрическую. Все
эти фильмы только комедии. В их ткань не вплетены элементы трагедии. Эти комедии
призваны смешить, настраивать на веселый лад; некоторые из них вызывают
размышления о жизни, но ни одна не заставляет грустить.
Фильмы же "Берегись автомобиля", "Зигзаг удачи", "Старики-разбойники", "Ирония
судьбы", "Вокзал для двоих", "Служебный роман", "Гараж", "О бедном гусаре
замолвите слово...", "Забытая мелодия для флейты" не просто развлекают - в них
сплав веселого и печального. Из смешных и забавных перипетий выглядывает
грустное лицо комедии, которой хочется не только хохотать, но и плакать. Фильмы
эти приближаются к трагикомедии. Мне думается, жанр трагикомедии наиболее
полнокровно отображает многообразие жизни, смешение в ней радостного и
скорбного, фарсового и горестного...
Итак, интонация фильма вытекает из режиссерского замысла.
Замысел "Карнавальной ночи" можно было сформулировать так: комедия вихревая,
праздничная, музыкальная, нарядная, жизнерадостная и при этом сатирическая.
Конфликт заключался в столкновении Огурцова с молодежью, которой
предводительствовала культработник Леночка Крылова. Озорники и выдумщики лихо и
остроумно боролись против идеологической дохлятины, которую насаждал Огурцов.
За этими силами стояли две точки зрения на искусство, два разных отношения к
жизни. Эта схватка отражала несовместимость двух начал - казенного, так
называемого "социалистического", и творческого, общечеловеческого.
От исполнителей ролей, от участников массовых сцен я добивался искр о меткости,
легкости, озорства, новогодней приподнятости.
Мне очень важно было создать атмосферу бесшабашности, чтобы еще нелепее
выглядела угрюмая, псевдосерьезная и неуместная деятельность чиновного
Огурцова. Я понимал, что воздух картины надо до отказа насытить безудержным
весельем. Не должно быть места кадрам, где бы на переднем плане или на фоне не
имелось бы сочных примет праздника. Массовые сцены, в обычных фильмах
образующие второй план, здесь вышли вперед и стали так же важны, как и
актерские. Все эпизоды с участием героев, предшествующие встрече Нового года,
разыгрывались на людях, на фоне предкарна-вальной суеты, репетиций, уборки,
подготовки к вечеру. Встреча Нового года проходила в красочной, возбужденной
толпе, в сопровождении нарядной музыки, оживленных танцев. Движение, динамика
рождали другой важный компонент - ритм.
"Карнавальная ночь" неслась в огневом, бешеном ритме. Лишенный психологической
углубленности, с поверхностными, чисто внешними мотивировками поступков
персонажей, сценарий надо было реализовать в сверхскоростном темпе, чтобы никто
не успел поразмыслить, опомниться и обнаружить драматургическую слабину. Стоило
зрителю в чем-то засомневаться, как на него тут же наваливался каскад новых
впечатлений, оглушая и увлекая за собой. Но этот режиссерский прием не только
прикрывал определенные недостатки сценария. Вихревой ритм держал аудиторию в
неослабном внимании и напряжении, заряжал бодростью и оптимизмом.
Выжать сумасшедший ритм из исполнителей оказалось труднейшей задачей. Актеры
наши, к сожалению, разучились играть фарс, буффонаду, гротеск (не на чем было
учиться!), не владели живостью и беглостью речи, не умели хорошо двигаться.
Дубли варьировались в основном для того, чтобы, погоняя актеров, убыстрять
диалог. И если первый дубль, скажем, длился пятьдесят метров (то есть две
минуты), то последний, как правило, двадцать пять. Убыстрению ритма посвящались
также и операторские усилия. Многие эпизоды снимались с движения, стремительными
панорамами, когда камера динамично двигалась вслед за артистами. Оператор и
художники часто прибегали к сочным цветовым акцентам. Карнавал переливался
буйством красок, мельканием ярких костюмов, лучей цветных прожекторов.
Больше половины метража комедии занимало ревю. Танцевальные и вокальные номера
были лишь обозначены в сценарии, их тематику и содержание пришлось придумывать
в режиссерской разработке. По сути дела, нам надо было сочинить и создать
темпераментное, увлекательное концертное представление, где тупость, ханжество
и официальность Огурцова звучали бы резким диссонансом. Точность и
сформулированность замысла помогли мне, молодому режиссеру, не утонуть в
миллионе путей, возможностей, вариантов.
Однако преданность собственной экспликации, если ее довести до абсурда, может
обернуться другой стороной. Скажем, режиссер тщательно и серьезно готовится к
съемке. Полностью, до мелочей продумывает сцену и уже потом, в павильоне,
старается ни на йоту не отходить от своего замысла. Но ведь на съемочной
площадке часто всплывает нечто непредусмотренное, то внезапное и свежее, мимо
которого ни в коем случае нельзя пройти. Если раздавить это только что рожденное
в угоду своей схеме, то экранный результат наверняка окажется сухим, мертвым,
лишенным живительных соков.
Бывает и по-другому. Режиссер приходит в павильон, не отягощенный
предварительными раздумьями. Он не ведает, куда его понесет "вдохновение", и
начинает фантазировать на глазах у сотен участников съемочного процесса. Те
терпеливо ждут, когда же наконец постановщик примет какое-нибудь решение.
Нередко подобное "сочинительство" оборачивается профессиональным браком или же
тем, что режиссер проводит смену попусту, так и не успевая ничего снять.
Я считаю наиболее плодотворной ту систему работы, когда ты крепко стоишь на
платформе своего замысла, когда ты готовишься к съемке и твердо знаешь, чего
хочешь добиться. Но в процессе съемки ты открыт для экспромта, импровизации,
любого сюрприза. Тут важно ощущать настроение членов группы, артистов и уметь
подхватить то интересное, непосредственное, что тебе "подбрасывают". И хотя
вчера ты об этом даже не подозревал, честь тебе и хвала, если ты смог обогатить
задуманное, включив в него новую идею. Но в нашей профессии надобно не только
чувствовать атмосферу на съемочной площадке, но и создавать ее. Без хорошего
настроения режиссеру в комедии не обойтись. Вовремя произнесенная острота,
ненароком брошенная шутка, припомнившийся к месту анекдот, умение подтрунить
(а не накричать) над неумехой - все это задает необходимый тон для работы. А
для этого режиссеру самому надо быть здоровым, отменно выспаться, чувствовать
себя бодрым, приучиться отгонять дурные мысли, обиды, огорчения, не думать о
наказаниях, которые следуют за невыполнением плана. Я заметил, что легкость и
раскованность на съемке невидимыми лучами передаются с экрана в сердца зрителей,
заставляя их рассмеяться, улыбнуться или растрогаться.
Когда я взялся за постановку "Гусарской баллады", мне поначалу казалось, что
стилистика ее будет близка "Карнавальной ночи", несмотря на известное жанровое
различие этих двух комедий. Но, подступив к "Гусарской балладе" вплотную, начав
обдумывать общий замысел вещи, я увидел, что разницы между этими двумя
произведениями куда больше, нежели сходства. Выстроить постановочный проект,
осмыслить режиссерские намерения в новом фильме оказалось очень нелегко. На
пути встретилось немало подводных рифов, сложностей, проблем, которые сперва
даже не пришли мне в голову.
Героическая комедия "Давным-давно", написанная Александром Гладковым (Об авторе
этой пьесы читайте в главе "Автора!" - прим. авт.), казалось бы, наполнена
легкими стихами и достаточно вольно трактует исторические события. Автор в этой
пьесе осуществил, как мне представляется, очень любопытный эксперимент. По всем
жанровым признакам "Давным-давно" несомненно водевиль. Переодевания девицы в
мужской наряд, веселая путаница, возникающая из-за того, что окружающие считают
ее мужчиной, любовная интрига, множество песенок и куплетов - все это свойства
водевиля. Но драматург погрузил водевильную неразбериху в военный быт -
действие-то происходит во времена наполеоновского нашествия на Россию. И все
поступки персонажей стали мотивироваться не житейскими обстоятельствами, не
любовными передрягами, а патриотическими побуждениями. Действия героев
приобрели важный смысл, пьеса наполнилась глубоким содержанием. Произведение
сразу же перестало быть легким пустячком. Оно превратилось в героическую
комедию, сохраняя при этом веселье, очарование и непринужденность водевиля.
Этой пьесой сочинитель показал, что и о самых серьезных, трагических эпохах
нашей истории можно рассказывать задорно и с улыбкой.
Пожалуй, главным в постановке ленты стал вопрос о манере фильма, его стилистике,
о сочетании условного и реального. Персонажи "Давным-давно" изъяснялись
исключительно в рифму - в жизни люди так никогда не говорят. Кроме того, герои,
когда их переполняли чувства, принимались петь. Пьеса была явно сделана в
приподнятом ключе. Ей соответствовало театральное решение. Это тянуло
постановщика к условности. Но осуществлять картину в бутафорских декорациях как
очередной фильм-спектакль, где станет выпирать декламационная (стихи!) манера
игры исполнителей, я совершенно не желал. Мне хотелось снять именно фильм,
динамическое зрелище со стремительным развитием действия, натурными сценами,
батальными эпизодами. Однако при этом хотелось сохранить песни Тихона
Хренникова, ставшие уже классическими.
В фильме предполагалась подлинная натура. Уживется ли она с условностью
стихотворного текста и песнями? Но ведь и декорации я тоже намеревался строить
совершенно правдоподобные, натуральные, добиваясь всамделишности фактур.
Значит, ежели стихи не станут звучать фальшиво во взаправдашних декорациях (а в
этом я был убежден), может статься, они не воспримутся диссонансом и по
отношению к природе? Это был не такой простой вопрос. Дело в том, что натура
предельно естественна и беспощадно разоблачает малейшую фальшь. Труднее всего
артисту играть именно на природе, где вокруг все настоящее. В павильоне легче
соврать в интонации, в жесте, в чувстве, потому что и стены, и реквизит, и
освещение - все "картонное". Недаром все режиссеры предпочитают начинать съемки
нового фильма именно с эпизодов на натуре. Природа, как камертон, позволяет и
постановщику и артисту найти правильную интонацию, более достоверно войти в
фильм.
Поскольку рифмованный диалог в "Давным-давно" разговорен, лишен красивостей,
наполнен жаргонными словечками, я надеялся, что зритель быстро привыкнет к нему
и перестанет замечать, что герои общаются не "как в жизни".
Когда же я увидел на гравюрах костюмы той эпохи, они показались мне очень
странными, невероятно далекими от нашего времени, от современной моды. Люди,
выряженные в подобные костюмы, имели право изъясняться стихами, петь,
танцевать. Яэти наряды воспринял, как оперные, хотя они были когда-то срисованы
с натуры художниками тех далеких славных лет. Короче говоря, условность в нашей
комедии несли не только стихи и песни, но и костюмы. А также и трюки. Чтобы
придать картине дополнительную занимательность и лихость, я хотел ввести в нее
помимо кавалерийских погонь, фехтовальных боев, артиллерийских и ружейных
баталий еще и акробатические трюки, А трюки, как известно, выражают
эксцентрическую, а не реалистическую форму художественного мышления. Декорации
же, натура, реквизит, оружие, актеры и лошади были представителями
"натурального" течения в фильме. Я же обязан был создать такое соединение, где
не чувствовались бы эклектика, мешанина стилей, "смесь французского с
нижегородским". Как всегда в искусстве, дело заключалось в нюансах, в точных,
органических дозах. В изысканном коктейле разные вина смешаны в очень метких
пропорциях, дабы получился ароматный, вкусный, неповторимый напиток. Так и от
меня требовались такт и эстетическая мера, чтобы условность и реальность
сконцентрировались в единое, неразрывное художественное целое. Не знаю,
насколько мне это удалось. Не мне судить. Во всяком случае, этим не
исчерпывалась режиссерская трактовка комедии.
Размышляя, к примеру, о мере достоверности в показе эпохи, я пришел к выводу,
что создавать на экране музей старинной мебели, одежды, оружия, усов и бакенбард
мы не будем. Главное - найти способ верно передать сам дух времени. Плохо, когда
режиссер ничего не ведает об эпохе, о которой рассказывает зрителю. Но бывает и
так: досконально зная эпоху, режиссер начинает любоваться предметами быта,
реквизита, костюмами и фильм становится своеобразным справочником или каталогом.
Одним из героев фильма, вернее, героинь, должна была стать полная тонкого
очарования русская природа. Я хотел, чтобы у зрителя возникало чувство: за
такую прекрасную землю надо драться и умирать! Поэтому выбору натуры уделялось
особенно тщательное внимание. Мы с оператором Леонидом Крайненковым и
художниками не успокоились, пока не наткнулись на холмистые, с перелесками и
открывающимися далями исконно русские пейзажи.
Часть событий происходила в усадьбе небогатого помещика. Как ни странно, найти
подходящую усадьбу оказалось делом довольно нелегким. Сохранились дворцы крупных
аристократов, князей, а небольших поместий нет, они варварски уничтожены в
революционные и послереволюционные годы. После долгих поисков мы набрели на
рощу вековых лип - первый признак старого "дворянского гнезда". Но самого дома
уже не существовало. Роща укрывала полуразвалившуюся церквушку и заросший
ряской пруд.
Мы решили, что церковь перестроим в здание усадьбы, вековые липы станут нашим
парком, пруд очистим, установим скульптуры, разобьем клумбы, посадим цветы,
возведем ограды, и у нас получится красивое и изящное поместье майора Азарова,
дяди героини. Художники Михаил Богданов и Геннадий Мясников, с моей точки
зрения, справились с этим на славу.
Я сформулировал для себя жанр "Гусарской баллады" как героическую музыкальную
комедию с элементами вестерна. Я как-то сразу почувствовал интонацию комедии -
ироническую, задорную, где-то бесшабашную и озорную. Герои мне были близки,
понятны и симпатичны. Главных персонажей - поручика Ржевского и Шурочку
Азарову, - веселых, беззаботных, смелых и отважных, играли прекрасные актеры
Юрий Яковлев и Лариса Голубкина. Я работал над фильмом с огромным удовольствием.
Меня не покидало ощущение, что я его делаю "на одном дыхании". Хотелось
поставить "Гусарскую балладу" в вихревом ритме, изысканно, элегантно, в чисто
русской манере.
Надо сказать, что все батальные и кавалерийские сцены мы снимали, стараясь не
"играть в войну". Мы заставляли актеров испытывать настоящие трудности,
связанные с зимой, холодом, физической нагрузкой. Конечно, им было не так трудно
(и совсем не опасно), как нашим предкам в войне с Бонапартом, но все-таки...
К сожалению, из-за проволочек со сценарием фильм в производство запустили с
опозданием. Мы приступили к съемкам зимней натуры лишь первого марта, когда
начиналась весна. В ту зиму снега намело много, но мы могли не успеть, В группе
сразу же создалась нервозная, лихорадочная обстановка - надо было торопиться.
Если не снимем зимние эпизоды, картину закроют или в лучшем случае отложат на
год. Цирковые лошади, которые у нас снимались, привыкли выступать на арене, в
тепле, скакать по кокосовому ковру, слушать аплодисменты. А тут их, несчастных,
вывели в сугробы, на мороз и ветер, над ухом у них все время стреляли и
размахивали саблями неопытные наездники (артисты хотя и учились верховой езде,
но не смогли овладеть в полной мере искусством джигитовки). Бедным росинантам,
конечно, все это крайне не нравилось. Чтобы кони могли хоть как-то проскакать по
снегу, бульдозер расчищал для них специальную дорогу. Кареты ломались: искусство
управлять шестеркой лошадей давно уже утеряно. Старинные ружья и пистолеты
часто давали осечки, портя пленку. И тяжелейшие батальные сцены снимались из-за
этого с большим количеством дублей, то есть повторялись по многу раз.
Только энтузиазм, азартная, дружная атмосфера в творческой группе помогли нам
осуществить необычайно трудные в условиях уходящей зимы съемки с армией,
кавалерией, пиротехникой, преодолеть сложности с транспортировкой лошадей, с
переодеванием больших масс солдат, победить зимнее бездорожье и холод. С
приходом же тепла началась форменная охота за снегом. Сперва снимали в теневых
местах, где сугробы та
...Закладка в соц.сетях
