Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...урная газета" - "Зачем он к нам
приходил?".
"Советский экран" сначала не сориентировался, и в статье драматурга Кл. Минца
"Берегите комиков" похвалил картину, а через несколько номеров "исправился" и
шибанул как следует дуплетом. Одна статья называлась: "Оберегайте комиков от
плохих сценариев", а вторая - "Ниоткуда и никуда". Лишь некоторые
провинциальные печатные органы, в силу своей удаленности, не разобрались в
обстановке и поначалу опубликовали несколько хвалебных рецензий. Но потом, глядя
на столичные маяки нашей прессы, поняли, куда дует ветер, и либо замолчали, либо
загавкали в унисон. Если называть вещи своими именами, шла организованная травля
картины. Эти разносы нас с Л. Зориным, естественно, огорчали, но не вызывали
никаких мстительных поползновений. Наша картина не обязана была всем нравиться,
и у нас не возникало никаких претензий к авторам критических статей.
Мы понимали, что, вероятно, не все в картине получилось, не все удалось, как
хотелось. Нам еще предстояло осмыслить, где ошибки, а где удачи, понять, в чем
просчеты, еще предстояло сделать выводы. Единственное, чего мы не понимали,
почему поиск новой формы, попытка отойти от общепринятых канонов вызвали такую
ярость прессы. Ее усердие было явно неадекватно. Создалось впечатление, что всю
эту стаю спустили со своры и велели кусать побольнее...
А борьба с газетой "Советская культура" тем временем вступила в решающую фазу.
Мы сочли, что хватит играть в прятки, надо выложить карты на стол. И мы
написали возмущенное письмо, где все называли своими именами. Писали о
недопустимости фальшивок в прессе, о нравах, которые должны быть чужды честной
печати, о недостойном вранье, которое содержалось в ответах редактора на наше
имя. В конце письма мы "требовали крови", то есть наказания виновных, а именно
кинокритика Шалуновского. Мы советовали тем, кто будет проверять, заглянуть в
бухгалтерскую ведомость. Мы пригрозили, что если наше письмо оставят без
внимания, то мы подадим в суд на газету. На этот раз мы подписались без всяких
слов об уважении. Этот меморандум мы направили в три адреса - в Отдел культуры
ЦК КПСС, в Союз кинематографистов СССР и, естественно, редактору газеты. Это
уже была традиция - не скрывать от Д. Большова наших поступков.
Из газеты мы, разумеется, не ждали никакого ответа. Не откликнулись на наше
письмо и из Отдела культуры ЦК. А вот секция теории и критики Союза
кинематографистов СССР провела обсуждение нашей жалобы. На заседание секции были
приглашены не только мы, но и редактор газеты, а также кинокритик Шалуновский.
Это было время, когда Кинематографический союз еще не превратился, как это
случилось в эпоху застоя, в бессловесный придаток любой командующей искусством
организации. В этот ранний период наш Союз возглавлял неистовый Пырьев. Союз
вмешивался тогда в нелегкие судьбы некоторых фильмов, защищал их от гонителей,
ретивых администраторов и частенько добивался успеха. Не принятые чиновниками
картины выходили на экран. Скажем, первый фильм Л. Шепитько "Зной" или "Человек
идет за солнцем" М. Калика увидели свет только благодаря усилиям Союза
кинематографистов.
Так вот, состоялось заседание секции теории и критики. На него, конечно, не
явились ни редактор "Советской культуры", ни заведующий отделом кино этой
газеты и одновременно автор пресловутой рецензии. Собравшиеся критики и
киноведы, ознакомившись с делом, были возмущены позицией газеты, поведением
Шалуновского, и была составлена соответствующая резолюция, осуждающая
нечистоплотный поступок члена секции. Здесь мы с Зориным вроде бы победили, но
толку от этой победы не оказалось никакого. Мы доказали свою правоту, нас
поддержали, пожалели, одобрили. Но Шалуновский эту резолюцию, как говорится, "в
гробу видел". И мы решились на беспрецедентный поступок - собрались подать в
суд на газету "Советская культура", обвинив ее в использовании недостойных
методов журналистики...
Но тут случилось непредвиденное. Проезжая на работу мимо Арбатской площади,
один из руководителей страны - секретарь ЦК КПСС М. А. Суслов - увидел из окна
длинной, черной бронированной машины (в народе их называют "членовозками",
поскольку они возят только членов Политбюро) афишу фильма "Человек ниоткуда",
где был изображен лохматый дикарь, на фасаде кинотеатра "Художественный".
Главный идеолог уже посмотрел нашу ленту, она ему очень не понравилась, и он
распорядился снять фильм с экрана. И картина "Человек ниоткуда" ушла "и в
никуда, и в никогда, как поезда с откоса" (А. Ахматова).
Кстати, когда в 1980 году в Москве выпустили в прокат "Гараж", я долго не мог
понять, в чем дело. Вроде кинотеатров было немало, и неплохие залы, но что-то
тем не менее казалось необычным. А что именно, я никак не мог постичь!
Директрисса одного из кинотеатров объяснила мне ситуацию, вернее, принцип
демонстрации нашей ленты в столице. Особенность состояла в том, что "Гараж" не
шел ни в одном из кинозалов, которые находились на трассах длинных, черных
бронированных машин. Прокатчики, наученные горьким опытом, не хотели рисковать
судьбой фильма. Ведь достаточно было лишь одного звонка какой-нибудь влиятельной
персоны, чтобы фильм попал за решетку или, как мягко выражаются, мог бы лечь на
полку. И действительно, "Гараж" не демонстрировался ни в "Октябре", ни в
"Художественном", ни в "Ударнике", ни в "России"...
Но вернемся к "Человеку ниоткуда". Через несколько дней после снятия ленты с
экрана на XXII съезде КПСС М. А. Суслов посвятил нашей картине несколько слов.
Вот что он сказал в своей речи 24 октября 1961 года: "К сожалению, нередко еще
появляются у нас бессодержательные и никчемные книжки, безыдейные и
малохудожественные картины и фильмы, которые не отвечают высокому призванию
советского искусства. А на их выпуск в свет расходуются большие государственные
средства. Хотя некоторые из этих произведений появляются под таинственным
названием, как "Человек ниоткуда" (Оживление в зале). Однако в идейном и
художественном отношении этот фильм явно не оттуда,не оттуда (Оживление в зале,
аплодисменты). Неизвестно также, откудавзяты, сколько(немало) и кудапошли
средства на производство фильма. Не пора ли прекратить субсидирование брака в
области искусства? (Аплодисменты)".
Я оставлю в стороне блистательный, чрезвычайно доказательный анализ картины.
Каламбур тоже был нехитрый. Главным, пожалуй, единственным аргументом,
подтверждающим безошибочность мнения, обличающего фильм, была высокая
"непогрешимая" должность оратора. Что бы он ни произнес, это все равно встретили
бы аплодисментами. Большая часть присутствующих в зале просто еще не могла
увидеть картины - она шла всего несколько дней и демонстрировалась ничтожным
тиражом. Однако послушный зал ответил на непритязательную шутку оживлением и
аплодисментами. Мы вообще привыкли клеймить книги, которых не читали, поносить
фильмы, которых не видели, осуждать речи, которых не слышали. Господи! Как мы
послушны! Как доверчивы!
После этой всесоюзной рецензии с трибуны съезда фильм был окончательно похоронен
и больше не показывался. По сути, произошло нечто большее, чем снятие фильма с
экрана. Было погребено целое направление в нашей комедиографии.
А через несколько дней на концерте, посвященном закрытию съезда, два эстрадных
угодника Рудаков и Нечаев уже пели злободневную частушку:
На "Мосфильме" вышло чудо
С "Человеком ниоткуда".
Посмотрел я это чудо -
Год в кино ходить не буду...
Ай-яй-яй, ай-яй-яй...
Делегаты смеялись. Видно, с остальными проблемами в стране все обстояло хорошо!
После этого громкого события мы с Зориным дрогнули. Мы не боялись идти против
течения, но веры в объективность, беспристрастность нашего суда, да еще при
таком могучем оппоненте, у нас не было. И мы не подали в суд. Решили избежать
бессмысленной трепки нервов. Хотя в суде должна была идти речь не об
оспаривании оценки фильма, а о недостойных методах газеты. Но эти два разных
вопроса в глазах советского суда при данной ситуации разделить было не так
легко. Тем более, что оценка считалась окончательной, ведь ее произнесло
невероятно значительное лицо, да еще с самой высокой трибуны. Не говорю уже о
том, что иск частных лиц к государственному органу печати факт в те времена был
сам по себе неслыханный. И казус-то состоял не в материальных претензиях, что
еще встречалось в судебной практике, а в претензиях моральных, нравственных,
этических. Мы понимали шаткость нашей позиции, - ведь в глазах судей, которые
были зеркалом системы, мы неминуемо выглядели бы в лучшем случае как два
склочника, а в худшем могло запахнуть более неприятными для нас формулировками.
К примеру - с политическим оттенком. Тут наше государство накопило огромный
опыт... И мы утихомирились! Плюнули на всю нашу интригу и продолжали жить!
Но теперь пробил час газеты! Наступило ее время! Она наконец-то могла
расквитаться с нами. За все! За месяцы напряжения, в которых мы держали ее
работников! Шалуновский ощутил свою безнаказанность, и газета ответила
сокрушительным ударом. В редакционном подвале (значит, без подписи, значит, это
не мнение одного какого-то журналиста, а мнение всей редакции) газета
обрушилась на наши (действительно глупые) головы.
Приведу некоторые цитаты из подвала от 11 ноября 1961 года (через семнадцать
дней после речи на съезде), озаглавленного "О фильме "Человек ниоткуда":
"...Пожалуй, ни об одном из фильмов последнего времени не писалось и не
говорилось так много, как о "Человеке ниоткуда". Обстановка нездоровой
сенсационности сопутствовала ему с самого начала..."
Сенсационность, видимо, заключалась в том, что о фильме спорили, что у него
были не только враги, но и друзья.
"...Фильм "Человек ниоткуда" не может заслужить иной оценки, кроме
отрицательной... Картина оказалась слабой, сумбурной, а заключенные в ней идеи
- весьма сомнительны..."
Цитирую дальше: "...Когда газета "Советская культура" выступила по поводу
фильма с письмом в редакцию, озаглавленном "Странно...", авторы картины
сценарист Л. Зорин и режиссер Э. Рязанов никак не реагировали на существо
критики. Всю свою энергию они направили на то, чтобы разыскать автора этой
статьи, узнать его адрес, его имя, отчество и т.д. Они принялись писать письма в
редакцию и другие организации, отзываясь в неуважительном тоне о сотрудниках
редакции и авторе статьи..."
Согласитесь, что для читателя, который не знал всей подоплеки и который привык
верить печатному слову, со страниц газеты представили образы мерзких,
мстительных склочников, грязноватых интриганов, которые искали автора статьи,
чтобы его, скорее всего, отколотить. Далее Шалуновский нанес удар по секции
теории и критики Союза кинематографистов.
"...Недавно на заседании бюро секции теории и критики Союза работников
кинематографии СССР состоялось обсуждение одного из этих писем, адресованных
Председателю президиума Союза. И в письме, и на обсуждении о существе критики
фильма, о серьезных ошибках его авторов не было сказано ни слова. Предметом
обсуждения явились второстепенные, непринципиальные вопросы..."
Конечно, вопросы чести и совести, порядочности и долга для Шалуновского являлись
второстепенными и непринципиальными. Имея в руках такое могучее оружие, как
прессу, он еще раз использовал ее в грязных целях, не останавливаясь перед
напраслиной, сводя счеты не только с нами, но и со своими коллегами, которые
осмелились обвинить его в бесчестности. Цитирую дальше: "... Вся эта история
еще раз свидетельствует о том, что в среде кинематографистов нередки случаи
неправильной, недостойной реакции на критику, что критика- и самокритика развиты
еще недостаточно, что иным творческим работникам еще не хватает требовательности
к себе. История эта свидетельствует и о том, какие печальные результаты
порождает та атмосфера взаимного захваливания..."
Однако хватит! Демагогии в статье предостаточно.
Критик и киновед Шалуновский расправился с нами и продолжал процветать, если
только моральную проституцию можно назвать процветанием. Мы же проиграли. Но я
не жалею о том, что мы проделали тогда. Единственное, в чем я раскаиваюсь, что
мы не подали в суд. Хуже все равно бы не было. А один шанс из ста, что мы могли
победить в суде, все-таки был. А мы его упустили, не использовали. И этого я
себе и своему напарнику простить не могу...
Со времени злополучной истории минуло почти тридцать лет. Те раны давно
затянулись и не ноют ни в какую погоду. Кинокритик Шалуновский скончался.
Говорят, что о мертвых не принято говорить дурно. С моей точки зрения, это
сомнительная поговорка. Особенно в нашей стране!
И дело тут не в личности Шалуновского. Хрущев публично назвал в то время
журналистов подручными партии. И любой другой подручный (надо же, какое
слово!), окажись он в положении Шалуновского, так же усердно выполнил бы свои
обязанности. Было бы указание, а палач всегда найдется. Но полученный урок не
прошел для меня бесследно. Я понял, что хамство, несправедливость,
нечистоплотность нельзя прощать, нельзя делать вид, что их не замечаешь. Надо
отвечать сокрушительным ударом, чтоб в следующий раз неповадно было! Это
необходимо в первую очередь для самоуважения...
Рассказ о несчастном фильме заканчивается. В 1988 году Госкино СССР и
конфликтная комиссия Союза кинематографистов СССР приняли решение о повторном
(!) выпуске "Человека ниоткуда" на экран. И вот после двадцати восьми лет
заключения несколько десятков копий многострадальной ленты появились в
кинотеатрах. Естественно, без рекламы. Это был своего рода утешительный выпуск,
ибо время ушло далеко-далеко. И зритель никак не мог понять, за что же эту
невинную, чистую и, по нынешним меркам, слишком советскую ленту гноили столько
лет "на полке". Любители смогли увидеть актерские дебюты в кино Сергея Юрского и
Анатолия Папанова. Анатолий Дмитриевич выхода ленты так и не дождался.
Господи! Между созданием картины и ее ущербной, запоздалой встречей с
публикой, ибо фильмы надо смотреть тогда, когда они сделаны, прошла, по сути,
вся жизнь!
АВТОРА!
Итак, после фильма "Человек ниоткуда" я оказался в немилости, в своей первой
опале. В глазах людей, командующих искусством, я оказался личностью, если еще не
целиком подозрительной, то, во всяком случае, с неприятным душком. В общем,
человеком не совсем нашим. Вдруг выяснилось, что на меня нельзя полностью
положиться, что я могу сделать мировоззренческий зигзаг, что во мне есть,
наряду с хорошим (это не отрицалось!), какая-то идеологическая червоточинка. В
будущем я еще неоднократно буду давать поводы для подобных опасений, но это
потом.
И в сталинские времена, и еще совсем незадолго до выхода в свет моей злополучной
картины режиссеры, создавшие сомнительную в идейном отношении ленту, неминуемо
наказывались. Уже выработался определенный стереотип, как надо поступать с
провинившимся постановщиком. Оступившегося художника отправляли на
периферийную киностудию, дабы там он осознал свои грехи и исправился. Так
поступили, в частности, с Ю. Я. Райзманом. После комедии "Поезд идет на Восток",
не понравившейся Сталину, Юлий Яковлевич был откомандирован (читай, сослан!) на
Рижскую киностудию. Там, в качестве идеологической реабилитации, он снял
биографическую ленту о классике латышской литературы поэте Янисе Райнисе. Фильм
наградили Сталинской премией (это было своеобразной формой прощения), и
Райзману дали разрешение вернуться в Москву.
В те годы наша кинематография выпускала всего несколько фильмов в год, - восемьдесять,
- и Сталин лично принимал каждую картину. Не поручусь за достоверность,
но о том, как вождь смотрел комедию Райзмана, разные люди рассказывают одно и то
же.
Просмотры проводились поздно вечером, скорее, ночью. Вообще, у Сталина был
оригинальный распорядок: он приходил на работу около двенадцати часов дня и не
покидал кабинета до шести часов вечера; потом он делал трехчасовой перерыв, а с
девяти вечера трудовой процесс снова возобновлялся! Иосиф Виссарионович уходил
спать только в три часа ночи. В конце концов, его рабочий режим был его личным
делом. Но в действительности так могло только казаться. Все, без исключения,
руководители гигантской страны построили деловое расписание по образу и подобию
сталинского. Сотни тысяч, если не миллионы начальников работали в унисон с
вождем точно в те же самые часы. И делалось это не из чувства любви или
обожания, а от страха. Ведь с девяти вечера до трех ночи Сталин мог позвонить
руководителю любого министерства или учреждения и чем-нибудь поинтересоваться,
спросить, вызвать для поощрения или нахлобучки, и горе тому, кого не оказалось
бы на рабочем месте. В свою очередь, каждый шеф каждого ведомства
распространял подобную систему у себя, в своем хозяйстве. И все начальство
страны, большое и малое, с девяти вечера до трех ночи дежурило в своих
кабинетах, у специальных и обычных телефонов, сидело просто так, на всякий
случай, а вдруг Сталину что-нибудь взбредет на ум. А каждого босса ждал
государственный автомобиль с водителем. И вот огромный бюрократический аппарат
необозримого государства ежевечерне погружался в настороженное, трусливое,
полусонное безделье.
Но вернемся к тому ночному бдению, когда случился просмотр комедии "Поезд идет
на Восток". У нас все делалось не как у людей. Так же проходила и приемка
произведений киноискусства. Министр кинематографии И. Г. Большаков привозил
свежую кинокартину в Кремль каждый вечер. И если Сталину вдруг приходило желание
познакомиться с новой лентой, она уже была заряжена в кинопроекционный
аппарат. Иногда Большакову приходилось ожидать в сталинской приемной очередного
просмотра по нескольку недель, пока мысль - развлечься! - не посещала
трудолюбивую голову вождя. Смотрел Сталин фильмы всегда с верными своими
соратниками, членами Политбюро. В 1933 году Осип Мандельштам сказал о них так
(кстати, именно за это стихотворение поэт поплатился жизнью):
А вокруг него сброд тонкошеих вождей, он играет услугами полулюдей...
К 1947 году вожди отъелись и стали толстошеими, пузатыми, кругломордыми.
Не берусь судить почему, но новая кинокомедия чем-то раздражила знатного
зрителя. В середине картины, когда на экране поезд, в котором ехали герои ленты
(их играли Л. Драновская и Л. Галлис), пыхтя подползал к перрону какого-то
города, Сталин неожиданно обратился к Большакову с довольно странным вопросом:
- Это что за остановка?
Большаков оторопел и испугался. Он чувствовал подвох, но не понимал суть
вопроса. Показывался художественный фильм, а не документальный. Откуда министр
мог знать, в каком именно городе снимался данный кадр? И какое это имело
значение? Однако молчать было гибельно, и Большаков неуверенно пробормотал:
- Я думаю - это Новосибирск, Иосиф Виссарионович!
- Вот тут я и сойду! - пошутил лучший друг советских кинематографистов и
покинул просмотровый зал.
Ситуация, в которую он своим неординарным поступком загнал руководителя самого
массового из искусств, была архисложная. С одной стороны, Сталин явно выказал
неудовольствие картиной. Но, с другой стороны, он ничего определенного не
сказал. Не дал ясной формулировки, не поставил клейма. Что было делать
Большакову? Выпускать фильм или нет? Спросить великого и мудрого вождя? Нет,
это исключалось: бестактность могла кончиться трагически для самого министра. И
Большаков принял "соломоново" решение. Фильм выпустили на экран, но одновременно
с этим повсеместно была организована травля райзмановской комедии в прессе. А
постановщик был на всякий случай удален из Москвы.
Дали пинка и Григорию Рошалю, отправив его в Алма-Ату. Там он заглаживал свою
вину (вот только не помню уж, после какого проступка) постановкой
биографического фильма о классике казахской литературы поэте Абае.
А Марка Донского, уже после смерти Сталина, турнули в Киев за "Алитет уходит в
горы". Что-то он там себе напозволял, наш неистовый Марк. В Киеве Донской
искупал грехи, снимая апробированную десятилетиями повесть Максима Горького
"Мать".
Как видите, система наказаний наших режиссеров была довольно стройной и не
отличалась разнообразием. Хорошо еще, что киностудии находились в крупных
городах, в столицах союзных республик. Так что ссылка в Туруханский край или на
Колыму, по счастью, отпадала.
Но общественные нравы к моменту моей немилости изменились. Борис Пастернак писал
в эти годы:
Смягчается времен суровость, теряют новизну слова...
Со мной не сделали ничего. Не сослали. Не объявили даже выговора. Не вели
душеспасительных бесед. Не вызывали в инстанции. Но монолитный удар - и главное
безликий, - который был нанесен мне державой, выглядел убедительно, чего там
говорить. Я понял - надо замаливать грехи. От меня этого ждали. Мне не
преградили путь в кино, нет, но меня стали рассматривать как бы под
микроскопом. Объяснить это трудно, но я кожей, порами чувствовал - надо
исправляться! Разные киноначальники в общении со мной как-то изменились. Разница
была почти неуловимая и тем не менее существенная. Думаю, что так называемых
оргвыводов не последовало только благодаря И. А. Пырьеву. Надо полагать, зная
его, что он немало сил положил на мою защиту в разных кабинетах.
Я впервые столкнулся с таким весьма глобальным отчуждением и, чего там греха
таить, испугался. Мне ужасно не понравилось быть парией (хотя до такой степени
дело не дошло). Я был, честно говоря, попросту не готов к этому.
И тут в поисках вещи для постановки я вспомнил о пьесе "Давным-давно"
Александра Константиновича Гладкова. Собственно, именно он и станет героем этой
новеллы.
Мне показалось, что, экранизируя пьесу Гладкова, я смогу убить двух зайцев,
соединить два желания, как правило, несовместимых. Первое, я не покривлю
душой, - пьеса мне очень нравилась, - так что насилия над собой делать не
придется. И кроме того, патриотическая вещь Гладкова даст возможность заверить
незримую ощетинившуюся силу в моей лояльности и идейной чистоте. Случай, как
видите, подвернулся идеальный, так как ни о каком компромиссе речи не было.
Я перечитал пьесу. Вернее, прочитал в первый раз. В 1944 году, когда мне было
семнадцать лет, я видел ее на сцене Театра Красной Армии. Это был подлинный
праздник, встреча с прекрасным, общение с настоящим искусством. Поставленный
одним из лучших театральных режиссеров Алексеем Дмитриевичем Поповым, спектакль
искрился, фонтанировал, подчинял себе полностью. Задорные, веселые сцены
сменялись грустными, задумчивыми. Блистательные песни, музыка Тихона Хренникова
придавали действию то бесшабашность и удаль, то переводили его в элегический
лад. До сих пор помню изумительные актерские работы Добржанской (Шура),
Пестовского (поручик Ржевский), Хохлова (Кутузов). И, конечно, был еще один
фактор, способствующий грандиозному успеху постановки - время. Шла осень 1944
года, война близилась к концу, на всех фронтах велось наступление.
Воодушевление, связанное с тем, что стал виден конец всемирного побоища, было в
народе огромным. С подмостков, на которых с ухарством, весельем, задором
рассказывалось о славе русского оружия, о победах наших предков над
Наполеоном, текли в зал электрические токи, возбуждавшие в публике гордость за
страну, пьянящее чувство близкой победы, веру в искусство народа, в
национальный характер. Одним словом, я, семнадцатилетний первокурсник, сидящий
в зале среди зрителей, испытывал тогда дурманящее чувство счастья.
И вот спустя семнадцать лет я прочитал пьесу глазами, прочитал впервые. На меня
в этот раз не давило ни исполнение, ни музыка, ни режиссура, ни декорации. Да и
время стало другое. И сам я, надо думать, тоже изменился - стал вдвое старше.
Так что был, как говорится, один на один с литературным текстом.
И пьеса меня отнюдь не разочаровала. Она была написана превосходными стихами,
живыми, разговорными, афористичными, смешными, патетическими. Тут я понял, что
вещь создана в первую очередь крупным поэтом. От пьесы возникало ощущение
легкости и серьезности, веселья и значительности. И драматургически она была
слеплена очень умело и ловко. Конечно, для перевода ее на экран она казалась
слишком многословной, но этим грешат почти все произведения, сочиненные для
театра.
Итак, я принял решение: буду ставить "Давным-давно". Пырьев, художественный
руководитель творческого объединения, отнесся к этой затее с воодушевлением,
тогдашний генеральный директор "Мосфильма" тоже не возражал. Директор нашего
объединения, мой друг Юрий Александрович Шевкуненко (его пьеса "Сережка с Малой
Бронной" была широко известна в начале шестидесятых годов), был, как оказалось,
участником постановки пьесы в Театре Красной Армии в 1942 году. Будучи молодым
артистом, он играл в постановке роль благородного испанца Винценто Сальгари. Так
что вещь для него была близкой, родной. Он был влюблен в пьесу, и поэтому его
позиция была однозначной - ставить!
И тут я впервые услышал от него информацию, которой сначала не придал большого
значения.
- Договор с Гладковым будем заключать не на самую большую сумму, которая
положена, - сказал вдруг Юрий Александрович.
Я удивился, так как он не был прижимистым директором и никогда не обижал
авторов.
- Почему?
- У нас в театре, тогда в Свердловске, в 1942 году, во время репетиций, у всех
сложилось мнение, что пьесу написал не Гладков.
- Как? - воскликнул я. - А кто же?
- Когда надо было что-то переделать в тексте или написать несколько новых
строк, он не мог. Врал что-то. Скрывался куда-то. Так Алексей Дмитриевич и не
сумел из него ничего выжать, ни одной строчки, ни одной строфы. У нас никто не
сомневался, что "Давным-давно" не его пьеса. Он ее откуда-то раздобыл. Я уверен,
он не напишет сценария и нам придется брать доработчика, который и сделает
инсценировку. А доработчику надо будет заплатить. А из каких денег? Поэтому я и
хочу оставить резерв, не заключать д
...Закладка в соц.сетях
