Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...казал:
- Эльдар Александрович! Я не хочу больше играть отрицательные роли!
- Но Ипполит вовсе не отрицательный персонаж. Скорее, он несчастный...
Андрей попросил меня, чтобы я попробовал его на роль Лукашина. Дал бы ему шанс.
Во имя нашей дружбы! Я был уверен, что он не подходит на эту роль, но отказать
ему не мог. Я сказал:
- Андрюша, я дам тебе на пробу одну каверзную сцену. И если ты убедишь меня в
этом эпизоде, если я поверю тебе, - клянусь, ты будешь играть Лукашина.
Началась кинопроба. Миронов, пряча глаза, застенчиво произносил такие реплики:
"А я у женщин никогда не пользовался успехом... еще со школьной скамьи... Была у
нас девочка - Ира... Что-то в ней было... Я в нее еще в восьмом классе... как
тогда говорили... втюрился... А она не обращала на меня ну никакого внимания!..
Потом, уже после школы, она вышла за Павла..."
Но почему-то ощущения правды жизни, веры в актерскую убедительность не
возникало. Поверить в то, что какая-то неведомая Ира могла пренебречь таким
парнем, как Миронов, было невозможно. Несмотря на все его актерское мастерство,
психофизическая сущность артиста расходилась с образом, со словами.
Стеснительность искусно изображалась, но поверить в любовные неудачи персонажа
было трудно. И я отказал ему. Я повторил еще раз, что на роль Ипполита беру его
без кинопробы. Но тут он отказал мне. Однако этот инцидент никак не повлиял на
наши отношения, мы продолжали относиться друг к другу нежно и по-дружески.
А потом Андрей пел и читал авторский текст в нашем с Григорием Гориным
телефильме "О бедном гусаре замолвите слово", принимал участие в моих
телевизионных передачах и творческих вечерах. Иногда мы встречались у общих
друзей, ездили вместе за рубеж. Отношения поддерживались нерегулярно, но всегда
были проникнуты симпатией. У нас было общее прошлое, совместные работы,
возможные перспективы на будущее сотрудничество...
Я многое мог бы еще рассказать об Андрее. О том, как он мечтал прорваться в
трагедию, сыграть трагедийную роль; как его тяготила репутация легкого
комедийного артиста; о том, как он боялся повториться, о его страхе, что
отыгрался и не сможет сказать ничего нового; о мыслях, что перестанут снимать,
и о компромиссах в выборе ролей в связи с этим... Только со стороны он казался
(не знающим его людям) удачником, счастливчиком, которому все давалось само
собой, легко, без усилий. Сомнения, неуверенность, страдания все время
сопровождали его. Он был человеком ищущим, пробующим, нацеленным на будущие
роли, заряженным на поиск. И вдруг, так нелепо, все оборвалось...
Когда не стало Андрея, наши сцена, кинематограф, телевидение лишились какой-то
доброй, веселой, музыкальной, обаятельной, жизнерадостной краски. Наше искусство
показалось мне более бедным, более тусклым, в нем стало не хватать неповторимой
мироновской улыбки, его изящества, его изысканного вкуса, стало не хватать
доброй иронии, за которой всегда светились умные и грустные глаза...
"ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА НА РАЗМЫШЛЕНИЕ"
После написания пьесы "С легким паром!" в конце шестьдесят восьмого года наши
дорожки с Брагинским временно разошлись. И я, предоставленный сам себе, стал
думать о том, что же мне поставить.
Одно из самых сильных театральных впечатлений, оставивших след в моей душе на
всю жизнь, помимо "Давным-давно" была охлопковская постановка пьесы Э. Ростана
"Сирано де Бержерак" у вахтанговцев, которую я видел году в сорок четвертом или
сорок пятом. Бесподобная игра Ц. Мансуровой и Р. Симонова, удивительные
декорации Рындина, стремительность, легкость, филигранность, изящество
постановки, гармоничный баланс смешного и печального, легковесного и серьезного
запали в меня прочно. Одно из таких незабываемых впечатлений юношеских лет -
пьесу "Давным-давно" - я уже реализовал в 1962 году в фильме "Гусарская
баллада" и вот через семь лет решил повторить подобный опыт. Захотелось
воссоздать на киноэкране жизнь гасконского поэта Сирано де Бержерака.
Такой резкий поворот от современности в исторический материал не был обусловлен
одной моей прихотью. Перед этим я закончил фильм "Зигзаг удачи", который
встретил могучее сопротивление профсоюзов. Сначала картину долго мордовали
поправками, не желая выпускать на экран. Придирки были мелочные, въедливые,
глупые. А потом профсоюзные организации вмешались в дальнейшую судьбу фильма.
Его показывали лишь в окраинных кинотеатрах тихо, почти без рекламы. Это
называлось выпустить вторым экраном. Я долго не мог понять эту странную
прокатную политику. Из чего она исходит? Из того, что на окраинах живут люди
второго сорта, которых можно не принимать в расчет и показывать им
идеологический брак? Или же, наоборот, население окраин настолько закалено в
идейном отношении, что не поддается вредному, тлетворному влиянию сомнительных
произведений?
История, случившаяся с "Зигзагом удачи", оставила, конечно, рубец на душе и
послужила, без сомнения, одной из причин, почему я вдруг обратился к
семнадцатому веку. "Сирано де Бержерак", казалось, пьеса невинная, проверенная.
Одно слово, классика. Да еще французская. И действительно, запуска в
производство удалось добиться относительно легко. Киноначальство поворчало:
"почему, мол, на французском материале", "при чем тут Франция", и, тем не менее
я получил разрешение на экранизацию пьесы Эдмона Ростана.
Однако "как волка ни корми, а он все в лес смотрит". Я, начиная постановку,
руководствовался совершенно безгрешными мыслями и вовсе не подозревал, во что
выльется эта затея.
Итак, я приступил к написанию сценария. У меня уже имелся опыт, как делать фильм
в стихах. Пьесу Ростана я очень любил. Еще с юношеских лет знал ее почти всю
наизусть. Первая проблема, с которой я столкнулся, была проблема перевода.
Какой перевод выбрать? Я давно обратил внимание, что лучшим, как правило,
кажется перевод, прочитанный или услышанный впервые. То есть то переложение,
которое познакомило тебя с оригиналом, благодаря которому ты приобщился к
данному произведению. Другие переводы, прочитанные или услышанные потом, являясь
как бы вторичными, почти никогда не нравятся.
Пьеса "Сирано де Бержерак" существовала в то время в трех переводах: ЩепкинойКуперник,
Соловьева и Айхенвальда, незадолго перед этим сделанным специально
для постановки в театре "Современник".
Вахтанговцы играли пьесу в транскрипции Т. Л. Щепкиной-Куперник. Да и в полном,
еще дореволюционном собрании сочинений Ростана (который я имел) был тот же
перевод. Именно в этом стихотворном варианте я и намеревался писать сценарий.
Однако, вгрызаясь в материал и примеряя его к современности, сравнивая стихи
Щепкиной-Куперник со стихами Айхенвальда, написанными на шестьдесят лет позже, я
обнаружил любопытные закономерности. Перевод Айхенвальда был суше, строже,
нежели щепкино-куперниковский. Гражданские стихи в новом переложении были резче,
современнее, ближе нынешнему зрителю. Однако лирические монологи, любовные
сцены, написанные крупным мастером перевода Щепкиной-Куперник, звучали как
музыка - нежно, звучно, страстно. Я решил соединить оба перевода, взяв из
каждого его сильные стороны, и привлек к этой работе Юрия Айхенвальда. Он
должен был написать стихотворные соединительные стыки так, чтобы "швы" не
чувствовались. При этом я, естественно, сократил пьесу и перевел ее в
кинематографический действенный ряд.
Начались кинопробы. И тут я почувствовал что-то неладное. Актеры пробовались
очень хорошие - Андрей Миронов, Михаил Волков, Сергей Юрский, Олег Ефремов,
Виктор Костецкий. Играли они все очень даже недурно, но я чувствовал, что мой
собственный интерес к постановке "Сирано" падал от пробы к пробе. Я не понимал,
в чем дело. Меня не покидало какое-то смутное ощущение вторичности, - как будто
я делал двадцать пятую по счету экранизацию известной, набившей оскомину вещи.
Чувство, для меня было новое, незнакомое. Очевидно, как я понимаю сейчас, это
говорило о том, что я уже привык к "авторскому" кинематографу, что для меня
стали узковаты рамки только экранизатора. Но тогда, понятно, сформулировать
свою туманную неудовлетворенность я не мог. В пьесе Ростана проходило,
переплетаясь, два мотива: столкновение поэта с обществом и тема великой
неразделенной любви. Так вот, если любовные перипетии как-то удавались актерам,
то гражданская интонация звучала слабо, неубедительно, несовременно. А в 1969
году гражданские устремления еще волновали нашу интеллигенцию. Вскоре, в
начале семидесятых, наступит общественная апатия - расправятся с
"подписанцами", вышлют за границу инакомыслящих, кое-кого попрячут по
"психушкам", а кого-то засунут в лагеря. И общество успокоится, погрузится в
спячку. Послушная часть "элиты" станет интересоваться только материальными
благами: машинами, дачами, квартирами, мебелью, мехами и драгоценностями,
поездками за рубеж...
Я стал размышлять о том, как сделать, чтобы гражданский запал, заложенный в
пьесе, зазвучал современно, стал близок нынешним людям. Снимать вещь только о
любви с притушенными гражданскими идеями мне не хотелось. И тут пришла мысль
пригласить на главную роль поэта Евгения Евтушенко. Чтобы поэт двадцатого века
сыграл поэта семнадцатого столетия. Идея показалась мне удачной еще и потому,
что сам Евтушенко в тот период во многом совпадал с задиристым Сирано и
несколько месяцев назад, в августе 1968 года, направил телеграмму в
правительство с протестом против нашего вторжения в Чехословакию. Этого забыть
ему не могли, поэт находился в опале. Он использовал время для путешествий по
реке Лене, что дало ему материалы для превосходных стихотворений.
Вообще, про Евтушенко ходила тогда такая шутка, что "он обращается с Советской
властью методом кнута и пряника". И действительно, резкие, острые, смелые
стихи, такие, как "Качка", "Наследники Сталина", "Бабий яр" и другие, порой
сменялись конъюнктурными. Однако на сей раз замаливания грехов в виде поэмы
"Под кожей статуи Свободы", развенчивающей американскую демократию, не
помогали. Бюрократия, которая отождествляла себя с государством, обиделась на
поэта крепко.
Когда я предложил Евтушенко сыграть роль Сирано, он загорелся необычайно. Женя
отменил уже назначенное путешествие по Лене и неистово отдался новой для себя
роли. С каким увлечением репетировал он с Людмилой Савельевой, которая должна
была играть Роксану! Я помню, как он покраснел от прикосновения женских рук
гримера. Такое ощущение для него было внове. С какой страстью отдался он
занятиям верховой ездой! Все ему было интересно, свежо, и он вкладывал весь свой
азарт в освоение новой профессии.
Наконец мы сняли кинопробу. Она получилась интересной, необычной и, по-моему,
очень убедительной. На экране действовал подлинный поэт, нараспев произносящий
стихотворные тексты. (После, через несколько лет, он довел эту манеру чтения
стихов до полного перебора.) Конечно, Сирано в трактовке Евтушенко не был легкий
бреттер и фехтовальщик, поразивший и разогнавший в поединке сто наемных
головорезов, напавших на него у Нельской башни. Сирано в исполнении Евтушенко
скорее приближался к своему прототипу, нежели к романтическому изображению
Эдмона Ростана. На экране горели полубезумные глаза странного, желчного, много
перенесшего человека. Сирано в пробе Евтушенко казался существом значительным,
бездонным, необычным. Фехтовальные прыжки не очень-то импонировали этой фигуре.
Такому Сирано были присущи глубокие гражданские мысли, сильная любовная страсть,
серьезность чувствований. В этой трактовке не было бы ничего от попрыгунчикадуэлиста.
Получился бы, как мне думается, некий крен в образе. Персонаж
приблизился бы к подлинному Сирано, претерпевшему в своей жизни немало бед,
ран, невзгод, бедности и унижений. Фигура была бы куда более трагической, чем в
блестящей, но в чем-то поверхностной пьесе.
С появлением Евтушенко возродился мой интерес к постановке. Сразу же от самого
факта участия Евтушенко получалась лента не только о судьбе французского
стихотворца семнадцатого века, но и рассказ о судьбе нынешнего, российского
поэта. У меня за стеклом книжного шкафа долго стояли рядом две фотографии -
подлинный де Бержерак и Евтушенко в гриме Сирано. И между этими двумя
фотографиями, только от их сопоставления (во всяком случае в 1969 году!)
аллюзионно выстраивался целый ряд крупнейших поэтов, так или иначе загубленных
обществом. Байрон, Пушкин, Лермонтов, Гумилев, Цветаева, Маяковский,
Мандельштам, Пастернак. У фильма в подобной трактовке как бы появлялось второе,
глубинное дыхание. Еще раз повторю, имя Евтушенко в то мутное время было одним
из символов гражданской честности. Но не одна лишь своеобразная конъюнктура
(если это только можно так назвать!) привлекала меня. Очень уж самобытным,
уникальным, многосложным получался главный герой.
Однако требовалось еще утвердить кандидатуру. Все-таки это был не актер, не
профессионал, своего рода дилетант. Как на него посмотрят коллеги из
художественного совета? Идея идеей, но если это сыграно неубедительно в
художественном смысле? Поддерживать к себе интерес на экране в течение двух
часов под силу далеко не каждому, даже хорошему артисту. А тут, вообще,
эксперимент, - человек, по сути, "из публики". Однако худсовет прошел прекрасно.
Несмотря на то, что соперниками поэта выступили талантливые, именитые актеры, он
их в этом соревновании победил. Именно тем, что не играл, а жил, был предельно
натурален. Суть человека сливалась с образом. Евтушенко был утвержден
единогласно. Режиссеры, писатели, редакторы горячо одобрили кандидатуру поэта.
В те дни, когда мы сняли пробу с Евтушенко, но она еще не была утверждена
худсоветом, произошла у меня случайная встреча с Владимиром Высоцким. О том,
как я пробовал на роль Сирано Высоцкого, я расскажу в другой главе, посвященной
Владимиру Семеновичу...
Казалось, что в съемочной группе все шло хорошо. Мы вовсю готовились к съемкам.
Работы велись полным ходом. Партнеры Евтушенко в фильме были тоже утверждены. У
Людмилы Савельевой получилась хорошая проба на роль Роксаны. Александр Ширвиндт
собирался исполнить графа де Гиша. Евгений Киндинов должен был играть
счастливого соперника Сирано Кристиана де Невильета. А Валентин Гафт намеревался
выступить в роли капитана гвардейцев-гасконцев.
Места для натурных съемок мы выбрали в Таллине и Львове. Красочные эскизы
декораций были нарисованы талантливым Николаем Двигубским и спланированы
архитектурно. Вовсю шились костюмы семнадцатого века - картина предстояла
дорогостоящая. Обувщики тачали сапоги с ботфортами на всю гвардейскую рать. В
механическом цехе изготовлялись секиры, алебарды, аркебузы, пушки, мортиры,
приобретались старинные пистолеты. Состоялась договоренность, что часть конных
войск после съемок фильма С. Бондарчука "Ватерлоо" в Мукачево будет переброшена
во Львов, куда приедет в экспедицию наша группа. Композитор Андрей Петров уже
написал марш на слова "Дорогу гвардейцам-гасконцам"... В гримерном цехе
выполняли сложный заказ нашего съемочного коллектива - делали нос Сирано.
Евтушенко не вылезал из конного манежа, где учился верховой езде, приступил к
занятиям по фехтованию и зубрил роль наизусть. Мы на всех порах приближались к
съемкам. Шел июль 1969 года. И вдруг!..
На этот раз "вдруг" оказалось враждебным и зловещим. Меня вызвал к себе
генеральный директор "Мосфильма" В. Н. Сурин.
- Вот телефонограмма от Баскакова (тогдашний заместитель министра
кинематографии).
И Сурин зачитал документ: "Работа над фильмом "Сирано де Бержерак" с Евтушенко в
главной роли невозможна. В случае замены исполнителя главной роли на любого
другого актера производство можно продолжать. Если же режиссер будет
упорствовать в своем желании снимать Евтушенко, фильм будет закрыт. Прошу дать
ответ через двадцать четыре часа".
То, что при исполнении роли французского опального поэта советским опальным
поэтом может получиться лента, которая расскажет не столько о Франции давних
времен, сколько о современной России, что получится картина о взаимоотношениях
власти с писателями, было понято руководством Кинокомитета сразу же. И именно
то, что привлекало меня в постановке, напугало чиновников от кино.
У меня было такое ощущение, будто меня ударили кувалдой по голове. Это случилось
неожиданно, я совсем не был подготовлен к удару кувалдой. Деловитость требования
потрясала. Все-таки можно было, наверное, предварительно поговорить со мной,
ознакомиться с моей позицией, выслушать мои аргументы, в конце концов,
посмотреть снятую кинопробу. Но это, как видно, никого не интересовало.
Крамола должна была быть подавлена в зародыше жестко и безапелляционно.
Категоричность телефонограммы напоминала мне ультиматум, с которым обращаются к
коменданту вражеской крепости, требуя сдачи, иначе будет штурм и город отдадут
на разграбление. Сходство с этим усугублялось тем, что на раздумье мне
давалось двадцать четыре часа.
Жесткость, за которой стояло сознание могучей силы, хладнокровие, бездушность,
бесчеловечность потрясли меня. Двадцать четыре часа, данные на размышление, я
провел как в скверном сне. Я советовался с друзьями, заглядывал в глубины
собственной души, взвешивал, сопоставлял. И пришел к выводу: отступать мне
некуда. Я не хочу снимать фильм без Евтушенко, ибо мне это неинтересно. Делать
"очередную" экранизацию не имею права. Обратной дороги не было. На следующее
утро я пришел в кабинет В. Н. Сурина и сказал ему о своем решении. Честно
говоря, где-то внутри я надеялся, что меня пугают, что они не посмеют просто так
с бухты-барахты закрыть картину, - ведь на подготовительные работы истрачено
уже двести тысяч рублей. Однако я не учел, что деньги были не свои, а народные,
то есть ничьи. Потом, я забыл, что "идеологией мы не торгуем". И еще,
руководство кинематографии, вероятно, расценило мой поступок как чудовищную
неблагодарность с моей стороны. Мы, мол, ему позволили делать картину не на
генеральном направлении, не современную, а историческую, не на нашем
национальном материале, а на французском. И вместо признательности -
предательство, нож в спину руководства Госкино.
Буквально через час после того, как я объявил, что "крепость не сдается",
начался штурм. Он был очень краток. Баскаков, не колеблясь, подписал приказ о
прекращении работ и закрытии фильма "Сирано де Бержерак". Все было кончено. Как
говорится, "он и ахнуть не успел, как на него медведь насел".
Перепад образовался очень резкий. Еще вчера ни на что не хватало времени, меня
рвали на части, я был нужен всем, меня осаждали вопросами, требовали решений
тысячи дел, мелких и крупных, кружили вокруг меня. И вдруг возникла пустота.
Моя персона никого больше не интересовала, все дела остановились, как по
мановению волшебной палочки, обнаружилась уйма свободного времени, возникло
ощущение невесомости, неуверенности, собственной ненужности. Меня как бы
выбросили на ходу из поезда.
Я, конечно, тут же сообщил Евтушенко о случившемся. Мы решили бороться,
действовать, хлопотать. Однако ни к кому из руководителей Госкино я не смог
пробиться на прием. Шел очередной международный кинофестиваль, и меня никто не
принимал, ссылаясь на занятость в связи с фестивалем. Занятость, конечно, имела
место, но при желании можно было найти двадцать минут для разговора со мной. Но
желания не было. Я стал звонить в ЦК КПСС заведующему сектором кино тов. И.
Черноуцану. Он обещал помочь, резонно говорил, что все должно быть определено
качеством актерского исполнения, но, ничего не сделав, отбыл в отпуск. Женя
действовал по своим каналам, но все было безнадежно. И тогда мы решили написать
письма секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову, идеологическому боссу партии, которого
называли "серым кардиналом", мрачной и зловещей фигуре в истории нашей страны.
Кстати, о сером кардинале. В сценарии "Гаража" в ремарочной части было сказано о
персонаже, которого в фильме играла И. Саввина, следующее:
"Аникеева - заместитель председателя. Тот самый заместитель, который на самом
деле главнее председателя. То, что называют "серый кардинал".
Мы получили из Госкино по этому поводу среди других и такую поправку (1978 год,
разгул застоя):
"Убрать из текста слова: "серый кардинал".
Повторяю, эта формулировка не входила в диалог, ее в готовом фильме попросту не
было бы. Эта вспомогательная реплика - ремарка, которая существовала только в
рабочей записи сценария. Мы пожали плечами и выбросили эти два слова, ибо на
фильме это никак не отражалось. Поправка была бессмысленной, ибо она не влияла
на ткань картины, и тем не менее она была сделана. И даже в письменной форме. И,
естественно, без объяснения причин.
Вот уж поистине "на воре шапка горит"...
Мы с Евтушенко решили, что напишем каждый свое письмо, так как коллективные
послания в то время преследовались. В них виделись заговоры, фракции и прочая
групповая чертовщина.
Цитирую фрагмент из своего письма "серому кардиналу":
"... Кинопроба Евтушенко была единогласно утверждена художественным советом
творческого объединения "Луч" киностудии "Мосфильм", и мы приступили к работе
над ролью. Однако в разгар работы нам был поставлен неожиданный ультиматум
руководства Кинокомитета: постановка фильма может быть продолжена лишь при
условии, что в главной роли будет сниматься любой актер, только не Евтушенко.
На обдумывание нам было дано 24 часа. Меня особенно возмущает, что это было
сказано даже без просмотра кинопробы Евтушенко, повторяю, уже утвержденной
худсоветом. Тот довод, что Евтушенко - поэт, а не актер, легко опровергается
хотя бы тем фактом, что Маяковский неоднократно выступал как актер в
художественных фильмах..."
Далее я, как и положено, взывал о помощи.
А вот письмо поэта тому же адресату. Оно, как и подобает сочинению стихотворца,
более цветисто и эмоционально. Привожу его почти целиком, купюры только там, где
повторы.
"Дорогой Михаил Андреевич!
Зная Ваше всегдашнее участие в моей судьбе, я обращаюсь к Вам с не совсем
обычным письмом. Известный режиссер Э. Рязанов пригласил меня сниматься в
кинофильме "Сирано де Бержерак" по пьесе, любимой мной с детства. Признаться, я
был несколько смущен, так как никогда до этого не снимался в кино, хотя и
мечтал об этом. Правда, меня неоднократно приглашали сниматься в кино
иностранные режиссеры, но я всегда категорически отказывался, потому что хотел
попробовать свои силы в этом не где-то, а именно у себя на Родине.
Я долго работал над ролью вместе с Рязановым. Это было тяжело, даже мучительно,
но дало мне удивительно радостное новое ощущение. Для меня было большим днем в
моей жизни, когда худсовет объединения "Луч" киностудии "Мосфильм", в котором
собрались выдающиеся мастера кино, утвердил меня в главной роли после просмотра
кинопробы. Я продолжал напряженную репетиционную работу, чтобы приступить
непосредственно к съемкам, которые должны начаться 15 августа. Однако
неожиданно на студию позвонил тов. Баскаков В. Е. из Кинокомитета и - хотя он
даже не смотрел пробы! - предъявил ультиматум: или снять меня с главной роли или
картина будет в 24 часа закрыта.
Это было для меня как обухом по голове после всех моих многодневных мук,
радостей, после утверждения меня в главной роли.
Может быть, было сомнение в том, что я не смогу ее сыграть, поскольку я не
профессиональный актер? Но есть единогласное положительное мнение
художественного совета и опытного режиссера Рязанова.
Может быть, поэту вообще зазорно сниматься в кино? Но мой учитель Маяковский не
считал это зазорным, а, напротив, много и плодотворно снимался.
В чем же дело? Я убежден, что дело только в одном - в моей фамилии, к каковой
некоторые люди относятся вообще предвзято...
...Дорогой Михаил Андреевич! Конечно, я не собираюсь бросать профессию поэта, но
иногда бывает, что у человека есть несколько талантов. Как утверждают, у меня
есть актерский талант, но мне даже не дают испытать его в работе, несмотря на
веру в меня Рязанова, всей съемочной группы и худсовета.
В данном случае это не какой-то сложный идеологический вопрос, т.к. текст
Ростана вне всяких подозрений, а бюрократическое, заранее предвзятое отношение
ко мне лично.
Я прошу Вас помочь мне преодолеть барьер этой предвзятости и приложу все силы,
чтобы достойно сыграть эту дорогую мне роль. Для меня это будет серьезной
работой, а не каким-то развлечением и одновременно большим праздником в моей
жизни.
Ваш Евгений Евтушенко".
У Евтушенко были какие-то личные отношения с одним из референтов Суслова, и тот
обещал передать наши письма своему шефу в удобный момент, когда у него будет
хорошее настроение, прямо в руки.
А тем временем съемочную группу расформировали, сшитые костюмы сдали в общую
костюмерную, с трудом собранный реквизит раздали, освободившихся сотрудников
стали назначать в другие съемочные коллективы, кто-то уехал в отпуск. Все
распалось, развалилось, исчезло, как будто никогда и не существовало. Но мы с
Женей еще не теряли надежды. Попытки пробиться на прием к киноначальству
потерпели провал - ни меня, ни Евтушенко попросту никто не хотел принимать. Не
удалось добиться аудиенции ни у министра Романова, ни у его зама Баскакова. В
эти дни Евтушенко написал резкое и горькое стихотворение о всей истории с
Сирано. Он показал мне его, дал возможность прочитать, но "насовсем" экземпляра
не отдал. Не хотел, видно, того, что стихотворение пойдет гулять по рукам в
"Самиздате".
История с нашими письмами, обращенными к Победоносцеву наших дней (помните:
"Победоносцев над Россией простер совиные крыла"), то бишь Суслову, кончилась
плачевно. Знаю ее со слов Евтушенко, который, в свою очередь, знал ее со слов
сусловского референта. Помощник вроде бы выждал благоприятный момент и с
вечера положил на письменный стол Михаила Андреевича наши письма. Однако утром
- по рассказу референта - поверх наших посланий легло экстренное сообщение, ч
...Закладка в соц.сетях
