Жанр: Электронное издание
belyj
...да крылатая
перебранка:
- Эка!..
- Сами вы!..
- Тем не менее... однако ж...
Не сразу возобновлялася лекция; лаборант и профессор обиженно
подставляли друг другу спины; минут через пятнадцать согласие водворялось;
Григорий Дмитриевич, выставив нос над прибором, подмигивал словам Сабанеева
с невероятным сочувствием; и профессор нежнейшие взгляды бросал на него;
готовились новые смеси, - до нового:
- Ну же, кхе-кхе, Григорий Дмитриевич, - и жест к нам: - Хотя я,
кхе-кхе, смешиваю оба раствора, кхе-кхе, тем не менее... однако ж... Ну что
же? Григорий Дмитриевич?
Григорий же Дмитриевич с неожиданным вовсе, с ослиным подревом:
- Нет фосфора, Александр Павлович!
И оба, профессор и лаборант, бросив лекцию, опять начинали метаться и
бегать, отыскивая пропавшие реактивы; они находились; профессор, оглядывая
нас, покряхтывал:
- Тем не менее...
- Однако...
- Же...
Вместо простого "однако" - "тем не менее однако же".
Коль удавалась реакция (случай редчайший!) - о, как сиял Сабанеев!
Волконский оглядывал нас Наполеоном.
В лаборатории он казался беспроким; но был очень "проким" в Большом
театре, заведуя там пиротехническими фокус-покусами, - вроде творения
"огней" при "Валькирии", или устраивал пожары Вальгаллы;39 и, может быть,
производил искусственный гром. Думается, был пиротехник скорее, чем химик;
но химию где-то преподавал; даже составил учебник: судя по склонностям, мог
бы увлечься пусканием змеев и конкурировать с диккенсовским змеепускателем,
мистером Дикком; относить это нужно лишь к форме занятий, а не к содержанию:
мистер Дикк влагал в дело свое очень странную мысль.
Александр Павлович лаборатории изменял с... рыболовством; и в союзе с
солдатом химическим проводил все свободные дни на реке, перед удочкой; очень
любил жену свою, его потчевавшую сладчайшими булочками.
И продружил лет он тридцать с Волконским; бурные объясненья на лекциях
не изменяли сердечнейших отношений меж ними...
Вот и все, чем означился курс Сабанеева; да - вот еще: удивил на
экзамене; можно быть добрым, но - все же не столь; можно явно подсказывать,
но - не рассказывать за студентов билеты: себе самому.
- "А не знаете ль формулы серной... кхе... кхе... кислоты?"
И сейчас же: себе самому же:
- Аш два... Эс... кхе... О... четыре. Прекрасно!
И так же забавен был семинарий по химии у Сабанеева; его вел мой
старинный знакомец: еще поливановцем помню его; Алексея Сергеевича Усова,
сына крестного отца, сабанеевского лаборанта, прекраснейшего Гогенштауфена,
по завереньям Лясковской, в лаборатории было найти невозможно; он
отсутствовал; являлся же - раз в неделю: на час; и - опаздывал; длинный,
всегда с перепугу моргающий под очками, с перепугу на нас не глядящий, а
мимо, вспыхивая от стыда, как псаломщик, отбарабанивал коломенскою верстою
задачку, просто считывая ее с бумажки при записывании на доску; записав,
остолбеневал, не садился; ужасно блистал очками; мы тотчас сбегались к нему,
и просили упорнейше разъяснений, которые очень охотно давал: и -
исчерпывающие! Решения списывались с его слов; их собравши, совал в боковой
свой карман, поворачивался; и - удалялся: до следующего понедельника.
Несколько решенных задач означали: зачет.
"Сабанеевцы" все - чудаки: рыболов Александр Павлович, пиротехник
Волконский, да Усов, Алеша, руководили познаниями в очень крупном отделе
крупнейшей науки; если бы не Реформатский и не "Основы химии"40, - то вместо
неорганической химии в голове завелась бы пустая дыра.
Какой же контраст с молодцами-"зелинцами"! Прекрасные спецы, до корня
владеющие предметом: Наумов, Зернов, Дорошевский, Крапивин, Шилов, Кижнер;
и - прочие.
Ассистенты профессоров являли контраст; Волконский и Шилов: прыгающий,
взревывающий, разбивающий склянки, - и чистенький, чопорный, аккуратнейший
молодой человек, производящий немо сложнейшие и порою опасные манипуляции:
ни склянки разбитой, ни порошочка рассыпанного; Зелинский и не посмотрит на
ассистента; плечом поведет лишь:
- Готово?
И - шепот Шилова.
Кончено: реакция проведена.
Пролетающий лабораторным коридором (с урока в театр) носолобый
Волконский; и над огромным прибором в профессорском кабинете гибеющий Шилов.
Разделение стилей между "органиками" и "неорганиками" простиралось на
служителей; служителя Сабанеева, - добродушные, растяпые, неряшливые, мне
казались скорей рыболовами, затащенными случайно с реки в эти научные недра;
а служитель Зелинского, обслуживающий его кабинет, - интеллигентный поляк,
очень-очень подтянутый, выбритый и радикально настроенный, производил
впечатление лаборанта.
Профессор Николай Дмитриевич Зелинский читал нам курсы по качественному
и количественному анализам, а также по органической химии; если лекции
Сабанеева стояли под знаками благодушия и отсебятины, то постановка
лабораторных занятий Зелинского стояла под знаком высокой, научной культуры;
Зелинский являл тип профессора, приподымавшего преподавание до высотных
аванпостов науки: тип "немецкого" ученого в прекраснейшем смысле; не будучи
весьма блестящим, был лектор толковый, задумчивый, обстоятельный;
многообразие формул, рябящее память, давал в расчленении так, что они, как
система, живут до сих пор красотой и изяществом; классификационный план,
вдумчиво упраздняющий запоминание, был продуман; держа в голове его, мы
научились осмысливать, а не вызубривать; вывести формулу, вот чему он нас
учил; забыть: это не важно; забытое вырастет из ствола схем, как листва,
облетающая и опять расцветающая, от легчайшего прикосновенья к конспекту.
Знания формул не требовал: требовал - сметки; умения вывести формулу; и
ответить ему - значило: только подумать химически, оживить в сознании путь
выведения формул; а сбиться в деталях - неважно: тут шел он навстречу
процессу мысли, но - при условии, что процесс этот был; не знать - значило:
под неумелым карандашиком в цепях превращения углеводородных ядер являлся
эфир, не кетон; это и означало: не знать.
Факт смешения формул двух смежно лежащих кето-нов - его не сердил.
Он знакомил с процессом сложения и распадения, как с диалектикой; ритмы
же метаморфозы вводил он прекрасно в сознание наше; продукты метаморфозы,
иль формулы, взятые памятью, менее интересовали его; лекции Мензбира -
художественные гравюры, где линии фактов слагали осмысленную картину; лекции
Н. Д. Зелинского выглядели пестрейшим орнаментом, запоминаемым просто:
многообразие всех вариаций - изменение нескольких простых положений
линейных.
Он подчеркивал и пространственную структуру (иль - стереохимию),
вылепляя из красных и белых шаров, соединяемых палочками, модельки веществ
(характер молекулярного соединенья атомов); структуру порою анализировал с
педантичною точностью; лекции не для химиков-спецов могли показаться
скучными.
Не в лекциях профессора был центр курса: в лаборатории; лекции вне
занятий его - транспарант, на котором начертывались ретуши к рисунку:
снимите такой лист с рисунка - штришки; наложите его на рисунке: они
изменяют рисунок.
Лабораторные занятия по качественному анализу - обязательны для
второкурсников; обязательность была не формальна - реальна: она отнимала не
менее полугодия, максимум - год ежедневных сидений в лаборатории; курс -
путеводный план при занятиях. Курсы Зелинского прочно врастали в наши
лабораторные занятия; лаборатория врастала в курсы; слагалася
нерасплетаемость теории с практикой; у Зелинского мы приобретали навык к
работе; Мензбиру и Умову можно было сдать экзамен, и не отсиживая в их
рабочих ячейках41.
Проходя качественный анализ у Н. Д. Зелинского, мы ходили настоящими
химиками пусть хоть месяц; вне этого не могли сдать зачета; он мягко, но
твердо гнал нас сквозь химический строй; в воспитании умения хоть немного
понюхать научного пороха огромная заслуга профессора.
Курс его был: курс плюс практические занятия; и центр - в последних.
Весьма спокойный, весьма деловитый, весьма обстоятельный лектор,
студенту с налета казался он скучным, опутанный кружевом связанных формулок,
метаморфозу свершающих; для посещающих лекции он вытыкал пре-пестрейший как
будто персидский ковер на пространстве двух лет; таким ценным и цельным
ковром, убедительным очень в деталях орнамента, и по сию пору остается мне
курс органической химии; к Зелинскому подходили слова:
"По делам судят".
Скромное слово его обстоятельных лекций свершало культурную миссию в
наших сознаниях.
Все, работавшие у Зелинского, увлекались задачами, лабораторной
техникой, лабораторией, где мы в хорошем значении слова представлялись себе
в отношении срока работ и количества их; хоть дана была норма не маленькая,
но успешные могли удвоить, утроить ее; никто не препятствовал, не торопил
или не замедлял, не окидывал нас оком следователя: посещаем, не посещаем ли
лабораторию; учет велся; задача была регистрирована; но стиль прохожденья
учебы был нам дружелюбный: и отношения между профессором, нами, его
лаборантами в целом прекрасно слагались; лаборатория становилася домом, куда
нас влекло.
Каждый за год должен был пройти совершенно конкретную школу; и минимум
требований ее в отношении к требованиям других семинариев был, конечно же,
максимумом.
Практические занятия по качественному анализу можно было окончить в два
месяца; можно было окончить их в семь: управляйся, как знаешь; в течение
года-легко проходился курс лабораторных занятий, отнимая в день часа три;
при прохождении быстром количество часов увеличивалось; и иные отсиживали с
девяти и до четырех, бросив лекции; так иль иначе, - анализ усваивали:
разбирались в уменьи работать над отделеньем веществ; лаборанты Зелинского
оказывали помощь; но студентам в рот знаний не клали; мы сами осиливали ряд
задач от простейших до сложных; мы получали свой стол, шкапчик с
необходимыми веществами и инвентарь орудий работы (более специальные
находилися в общем пользовании, вытребовались у служителя, получались у
лаборанта); студент поступал в переплетение комнат, учился пользоваться
приборами, работал то у себя на столе, то под вытяжным шкафом, то в
сероводородной комнате; он выучивался и технике работы (до некоторой
степени), и той руке, без которой не обойдешься, и сметке, которую не
вычитаешь из книги: умению поступать не по букве учебника, а и по
собственному соображению; он узнавал, что на практике нет идеальной реакции,
что в московской воде найдет кальций, которого ему не всыпали, и что
цианистый калий, которым он пользуется, скорее уксуснокислый калий от
разложенья на воздухе.
Кроме умения расчленить ряд процессов в картину по-следовательного
исследования веществ, надо было уметь научиться: приборам, руке, экономии
места и времени, да и поправкам на портящиеся реактивы, которыми
пользовались; из всего вытекал ряд конкретных узнаний: качественного анализа
не проходили, - проделывали его сами. ХКаждый должен был проделать до
сорока, не менее, задачхна определенье металлов и металлоидов. Задача
получалась рт лаборанта; ему ж и сдавалась. Два раза Зелинский давал сам
задачу (каждому из студентов): одну на металлоиды, другую на металлы и
металлоиды; сам составлял смесь, передавая ее студенту; определив ее,
студент шел в молчаливейший кабинет, обставленный тканью приборов, где
работал профессор со своим ассистентом; здесь студент и давал подробнейший
отчет: что нашел, как искал; по форме это была непринужденная и скорее
дружеская беседа с профессором, мягко идущим навстречу, готовым помочь;
как-то не замечалось: у всякого другого профессора это был бы свирепый
экзамен; а у Зелинского экзамен не казался экзаменом оттого, что студент в
уровне знания и уменья понять стоял выше уровня требований по другим
предметам; и мягкий профессор системою постановки работ крутовато
подвинчивал: ведь бросали ж другие предметы для лаборатории; гибение не
погибельно было, - весьма интересно; сорок задач, под бременем которых в
другом случае восстонали бы мы, проходили цветистою лентой весьма интересных
заданий с сюрпризами, устраиваемыми веществами; только, бывало, и слышалось:
"Черт... я прилил соляной, а он не растворился... я в него всыпал,
знаешь ли..."
Или:
"Нагнулся я под вытяжной шкаф, а меня как ударит в нос горькими
миндалями".
Качественный анализ проходился нами, как приключение европейца,
попавшего в дебри леса и убившего там бизона вполне неожиданно.
Кончив университет, вспоминали:
"А помните, как работали в лаборатории?.."
Лабораторная жизнь была жизнь, чреватая впечатлениями, опасениями,
радостями: "жизнь", а вовсе не отбывание зачета; чувствовалась умелая
мягко-строгая рука Зелинского; и требовательный экзамен-зачет проходил
незаметно; не режущим, а дружелюбно внимающим казался Зелинский.
Он выжимал из нас знание, а мы не вызубривали; готовиться к экзамену у
него нам порою казалось нелепостью: готовились в лаборатории, в ежедневных
буднях, которыми с мягкой настойчивостью обставлял он нас всех; при-нужденья
ж не чувствовали; химию знали лучше других предметов; если бы другие
профессора умели присаживать так к прохожденью предмета, то средний уровень
знаний повысился бы.
Строгий, мягкий, приятный, нелицеприятный, высоко державший
преподавание, - таким видится Николай Дмитриевич.
Высокий, прямой, с закинутой головой, отчего над спиною сияла почтенная
лысина, с длинными мягкими вьющимися каштановыми волосами почти до плеч и с
окладистой бородой (после - стриженной удлиненною эспаньолкой) , прямоносый,
с мягкими усами, с большими, умными глазами, весьма обведенными синевой,
приятно бледный, - неслышно он шел коридорами иль между рядом приборов,
порой останавливаясь и разговаривая очень тихо; точно шел он пространствами
древнего храма; но в оттенке торжественности позы не было; это была
торжественность про себя: от сознания культурного дела, творимого здесь.
Он был красив тишайшей научной думой: и внешним образом производил
приятное впечатление: правильные черты лица, очень сдержанные манеры,
безукоризненная серая или желтоватая, чисто сшитая пара; кругом настоящими
охальниками и выглядывали, и выскакивали студенты, на него натыкаясь;
чумазые, разъерошенные лаборанты, черт знает в чем, с прожженными пиджаками,
с носами какого-то сизо-розового оттенка (от едких запахов - что ли) его
окружали; он, тоже работающий, поражал чистотою, опрятностью и неспешкой
инспекторского прохода по комнатам; являясь на лекцию, тихим и мягко
приятнейшим баритоном с грудным придыханием певуче вытягивал на доске
"альдегидные" цепи свои; так же тихо он объяснялся с тем, с этим.
Когда проходил, то мы естественно присмиревали; праздно не обращались к
нему, хоть не требовал он пиетета.
Тишина в нем жила от мысли и пиетета к высокому научному учреждению; в
соединении с большою культурностью и с повышенным чувством такта она
окружала Зелинского непередаваемой атмосферою.
Неся решение им данной задачи в профессорский кабинет, тихий, большой и
опрятный, мы переступали порог кабинета, как переступают исповедальню; из
тени поднималась навстречу большая, кудрявая голова, с полосой чисто вымытой
лысины, выступало бледное, несколько измученное лицо; и тихий, чуть
заикающийся тенор, могущий пропеть баритоном, конфиденциально выспрашивал:
- Ну? Что в...в...в...вы нашли?
Начиналася исповедь, которая и была экзаменом по анализу; вышедшие из
кабинета с зачетом на действительном экзамене не спрашивались, а лишь
вызывались: профессор, справившись с записною книжечкою, выставлял оценку
зачета; студент отпускался.
He-химик, как-то вполне незаметно пройдя анализ, я заработал по
анализам весовому, объемному (у ассистента Зелинского - Дорошевского); даже
попал в лабораторию по органической химии, сдавши экзамен (в размере
государственного) на третьем курсе (на государственном отделался
пятиминутной беседою); и оказался в маленькой группе органиков, работавших в
тихом, просторнейшем помещении, обладателем каких угодно приборов, хозяином
времени; почти - лабораторным жильцом.
И здесь редкое пересечение комнат скорбною фигурой Зелинского,
величественно нам сиявшего лысиной, напоминало явление тени отца в трагедии
"Гамлет" атмосферою некоторой робости, которую он, не запугивающий, внушал,
потому что зоркий взгляд будто не видящих глаз, обведенных явною синевою,
все видел, не глядя; и как только студент оказывал талант или сметку,
профессор Зелинский уж веял около него, как безмолвная тень; дело кончалось
порой похищеньем студента, как Прозерпины, сим скорбным Плутоном: студент
провалился с Зелинским в тартарары, как случилося это с Петровским, хорошим
химиком, главное, техником, набившим руку и развившим нюх к ведению сложных
процессов, который отсутствовал у меня; как пронюхал Зелинский о нюхе
Петровского, одного из двухсот, работающих в помещении, куда Зелинский и не
заглядывал, - неизвестно: наверное, учуял из недр своего тихого и пустынного
кабинета; в один прекрасный день второкурсник Петровский исчез; я нашел его
в темном подвале, где в уединенье и мраке, слегка озаряемом лишь горелкою,
стал он варить и кипучие, и вонючие смеси профессору, отбиравшему хороших
работников и заставлявшему их вести опыты для себя; так студенты временно
становились в прямое сотрудничество с Николаем Дмитриевичем.
Позднее А. С. Петровский, прекрасный химик, потерял вкус к работам,
мечтая о курсах, не имеющих к химии ни малейшего отношения (о курсе
еврейского языка и т. д.); Зелинский не принуждал; но помнил работы
случайных сотрудников; встретившись с Николаем Дмитриевичем у знакомых уже в
двадцать четвертом году, я весьма удивился, когда он, вспомнив об А. С.
Петровском, обратился ко мне с просьбою, чтобы Петровский дал ему какое-то
нужное ему сведение о процессах работы, веденной двадцать четыре года назад.
Зоркость и знание мелочей, составляющих лабораторную жизнь, внушали не
страх, а невольное уважение перед хозяином лаборатории, тихо пересекавшим ее
во всех направлениях. Изредка он устраивал трюки; даст вовсе бесцветный
раствор: решаешь, решаешь, - и нет ничего.
- Что нашли?
- Ничего не нашел.
- Как ничего?
- Ничего.
- Позвольте, да что же у вас в колбе?
- Вода!
- А разве вода ничто?
Профессора знал я с детства; был таким же тихим, опрятным и бледным, с
удлиненным лицом; длинноволосый и длиннобородый; он появлялся к отцу горько
жаловаться на притесненья Марковникова; но в жалобах слышалось много
достоинства; и - мягкой твердости; мог же он быть непреклонным: но не было в
нем никаких скачков; педаль нажималася мягко.
Окончив университет, я встречался с Зелинским: в концертах, в театрах;
он - не замыкался в своей специальности; у него был живой интерес и к
культуре искусств, и к общественности; мы встретились с ним в Берлине, в
1922 году; и вместе обедали в ресторане, вспоминая знакомых, "органиков"
моего времени; он стал седым; в чертах лица проступила мягкость и добрость,
венцом седины, точно лавром, покрывая жизнь.
Будучи "органиком", видывал и великого притеснителя профессоров
Сабанеева и Зелинского, чьи работы об углеводородах приобрели мировую
известность; разверзнется дверь в помещение "органиков": черная пасть
коридора, в которую не ныряли - "зелинцы", зияет; нырять в лабиринт этот
темный, откуда глухое стенание Минотавра доносится, страшно; в пороге с
обнюхивающим видом стоит Минотавр, лоб кровавый наставив, глазенки метая на
нас, - в меховой рыжей шапке, в огромнейших ботиках.
Это - Марковников.
До моего появления в лаборатории Марковников с дикой толпою "буянов"
врывался к Зелинскому; комната, в которой свинчивали комбинации колб,
холодильников, трубочек разных калибров с ретортою, была общею; меньшая
часть отдавалась Марковникову, а большая - Зелинскому; двери с
противоположных сторон уводили: к Зелинскому, переполняющему помещение духом
Европы, и в "недра", вполне неизвестные мне, где, казалося, "леший
бродил";42 студенты и лаборанты Зелинского с большим страхом проюркивали
коридором: там - комната; в ней гнездился Марковников, изредка лишь вылезая,
чтоб стать у порога или с бурчаньем и фырком обходить своих студентов:
звуки, напоминающие жизнь тапира, казались сердитыми, при близком же
знакомстве с пугающим их обладателем оказывались фырканьем добрым; профессор
Марковников шутками "своих" веселил; "чужие" ж, мы, слышали рявки, не
понимая, за что марковниковцы любят своего ужасного "генерала"; они называли
его "генералом", вполне позволяя кидаться ему на себя, их обругивать,
замахиваться железной горелкою; но сдачи давали ему; на него и кричали, и
топали: стиль там простецкий господствовал; уверяли: Марковников - очень
сердечный крикун и буян; обижаться нельзя, если он нецензурным словечком
огреет, - а можно дать сдачи; умел он обласкивать: соскакивал с
"пьедестала", едва ль не засучивая кулаки; а Зелинский умел свою хладную
мягкость нести угрожающе.
Два темперамента! Понятно: в линии касания сфер явления атмосферы
разражались образованием бурных осадков в виде студентов-марковниковцев,
вооруженных горелками и отнимающих силой столы у "зелинцев", после чего
начиналась история, длящаяся годами.
В мое время уж не было славных боев; впечатление от "генерала"
стабилизировалось: распахнется дверь черным отверстьем, и явится
бегемотоподобный старик с баклажанного цвета лицом, обвисающим белыми с
желтизною косыми какими-то бачками; маленькие глазеночки мечутся над
повисающими глазными мешками; пофыркивает как-то: милостиво-разъяренно;
одутловатое лицо таит взрыв: не то шуткою выпалит, а не то изругает;
одутловатый, приземистый, в серой поношенной паре, в огромнейшей шапке и в
каменных ботиках, постоит, помолчит, посопит; и вдруг рот раскривится;
студенту мигнет, повернется и, еле передвигая ноги, уйдет в коридор.
Сравнительно редко в лаборатории появлялся высокий, румяный, красивый и
крепкий А. Н. Реформатский, тогда лишь доцент, популярнейший лектор у нас и
на курсах, спешащий на лекции и не ведущий работ; он видится мне залетной
кометою; было странно наткнуться на примостившегося наспех с прибором А. Н.
в сюртуке, с полотенцем, с горелкой; иные расставят сооруженья приборов:
стоят они месяцами; их маленький обладатель юркает около и примелькивается
нам до того, что, исчезнув порой на неделю, все видится: а прибор ожидает
его; и уж знают: прибор этот - Кижнера; тот - Чичибабина; Реформатский -
влетит, сымпровизирует какое-то легкомыслие, неуютно поставленное на юру,
торопливо поводит горелкою, колбу свою нагревая, - и нет Реформатского; нет
и прибора; не то что иные приборы, казавшиеся неугасимой лампадой; и
обладатель исчез, а все пламя пылает; и булькает что-то, и пришепетывает;
так врезается в месяцах кижнеровский неугасимый прибор: точно жертвенник,
пламя свое поднимающий.
Так вот, - начал я с Александра Николаевича, а свернул - к Кижнеру;
след простыл первого, а на второго - наткнулся: в который раз. Кижнеровский
прибор зажил самопроизвольною жизнью, уже не нуждаяся в Кижнере; ночью кипит
себе; Кижнера даже не видишь: он стал транспартировать; вовсе невидимый,
потому что прибор примелькавшийся - Кижнер и есть: туловище - холодильник; а
голова - реторта, наверное, испаряющая исследование, просеку вырубающее; мы,
студенты, имели нюх; чувствовали по разрастанью прибора - рост мыслей; иной
начнет с маленького; глядь, - посиживает верхом на паяльном приборе и трубки
стеклянные гнет; стеклодув ему дует в подвале гигантскую колбищу; глядь,
прибор вдвое: разъехался; и на второй уже стол переехал: явилась сложнейшая
сеть из коленчатых трубочек с вставленным хлористым кальцием; появилась
стеклянная палка термометра; и, как паук, Кижнер ткал свою стеклянную
паутину; а самого - не видать; года два натыкался на лысого, рыжего, странно
розового (бело-бледный: по середине щек - пятна), очкастого человека,
одетого черт знает как: в чем-то рыже-засаленном и пережженном; он
обнаруживался нелепо у брома, в подвале, в проходе; толкнешь его здесь, там
наткнешься; он не человек, а немой инвентарь.
- Кто это?
- Кижнер.
Тогда еще я просовывал нос в его специальнейшую работу "О строении
гексагидробензола";43 его же я знал по прибору, лепечущему здесь неделями; а
человека под ним не приметил; уверен: введи-ка в переднюю лаборатории
бабу-ягу, поведет она носом и скажет:
"Здесь Кижнера дух: гексагидробензолом здесь пахнет"44.
В мое время лаборатория во многом становилась какою-то "кижнерицею", а
Кижнера - нет; тот насвистывает, этот голос подает; Кижнер - вовсе немой;
проявляет себя разве тем, что толкнешь его локтем в проходе, в ответ оплеуху
получишь его полотенца, с плеча развевающегося: оголтелый взгляд малых,
безвеких, моргающих голубеньких глазок, точно головки притертых двух
пробочек, красненький носик, очки, рыжий растреп бороденочки, кругловатая
лысинка: часть собственного прибора, толкающаяся ал
...Закладка в соц.сетях
