Жанр: Электронное издание
belyj
... нежен; и
слышалось в тембре обращения:
"Ничего, ничего: не горюйте, Бугаев".
Он вызвал во мне взрыв моральной фантазии; я, глядя на него, как бы
произносил клятву; он как бы молча принимал ее.
Но, приняв, он жестом дал мне понять, что ему все известно.
Должен закончить описание этой драмы "осанной" благородству и тонкости
педагогического таланта этого человека, когда он действовал от сердца к
сердцу ученика.
Описывая трагический случай, венчавший борьбу за культуру мою, я
заскакиваю: он - финал лет, которые озаглавил бы: "Путь от триумфа к
позору"; но генезиса той или иной темы нельзя выдержать только в
хронологическом порядке, не превратив биографии в крап фактов, весьма
интересных для автора, но не для читателя. Пока совершались процессы
вырождения из домашнего и гимназического бытов и процессы "врождения" в то,
что мне стояло, как ренессанс, я отдавался ряду невинных и разрешенных
переживаний; как ни была мрачна моя жизнь, я, и страдая, не терял
жизнерадостности, сквозь все пробивавшейся; ослабевало страдание в том или
ином участке сознания, - мгновенно участок начинал процветать; и я процветал
любовью к Малому театру, к Ермоловой, к Садовским, к Гореву, к пьесам
Островского; не было момента, когда бы я бросил свою игру [Смотри в
предыдущей главе]; в 1893 году мы жили на даче в Царицыне; тут настигло меня
увлечение девочкой, Маней Муромцевой (дочерью С. А. Муромцева), с которой я
познакомился на даче Вышеславцевых;10 очень хорошо помню отца ее, Сергея
Андреевича, еще чернобородого "красавца", как его называли тогда, а вовсе не
"председателя Думы";106 с той поры периодически возникает его жена М. Н.
Муромцева, с которой встречаюсь я в самых разнообразных местах до
шестнадцатого года (в "Эстетике"107, у нас, на выставках, в Кружке108, у
Кистяковских и даже у теософов); помнится Царицынский парк, моя беготня с
детьми Давидовыми; и та же четверка Лопатиных, сменивших Демьяново на
Царицыно, устраивавшая парады прогулок на удивление дачникам; помнятся
соседи по даче, шумные барышни Орешниковы, с которыми я впоследствии не раз
встречался, а с Верой Алексеевной (женой писателя Зайцева) и дружил: В. А.
была очаровательная белокурая розовая барышня (всегда в розовом платье), к
которой я чувствовал почтительную... почти влюбленность.
Из Царицына я привез страсть к танцам; и увлечение ими длилось весь
третий класс, когда я учился танцам у двух учителей сразу: у Тарновских (по
воскресеньям) и у Вышеславцевых (по субботам); у Тарновских я постоянно
встречался со стариком бароном Корфом; у них же я видел Южина-Сумбатова,
которого обожал за Мортимера в "Марии Стюарт"109, и В. И.
Немировича-Данченко; а у Вышеславцевых мне запомнился Крестовников (будущий
председатель Биржевого комитета).
Увлечения танцами были летучи: вспыхнувши, отгорели, сменясь увлечением
фокусами, которые я проделывал с таким совершенством, что ужаснул свою
суеверную бабушку; за фокусами вынырнула страсть к акробатике, в которой я
был тоже горазд; пойди я по этому пути, я очутился бы в цирке; я потрясал ту
же бабушку тем, что мог, поставив друг на друга четыре стула, на них
взобраться; и, стоя под потолком, держать горящую лампу на голове, что мне
запретили; я проделывал курбеты и на трапеции; помню, что в Кисловодске я
прельщал барышень, раскачиваясь и не держась руками за веревки; за
акробатикой последовала страсть к костюмам; я выдумывал разные стильные
костюмы из домашних пустяков; и начинал поражать воображение матери, вдруг
появляясь в костюме английского пэра эпохи Елизаветы; мать восклицала:
"Совсем, как в Малом театре!"
А я, поразив воображение, удалялся, чтобы предстать пред ней "Мавром"
или Германом из "Пиковой дамы", весьма поразившей меня;110 эта страсть к
"маскараду" скоро нашла богатую пищу, когда в соловьевской труппе я стал
всеми признанным и всеми оцененным костюмером;-когда мы ставили "Два мира"
Майкова111, то режиссировавший Михаил Сергеевич Соловьев не вмешивался в мои
функции; и их одобрил "спец" Владимир Михайлович Лопатин, присутствовавший
на представлении.
Но под всеми этими играми разыгрывались иные игры; мои игры про себя,
верней, опыты "остраннения" атмосферы, сперва тайные, потом разыгрываемые,
как мифы и "гафы" (уже студентом); впоследствии Брюсов отметил в "Дневниках"
след этих "гафов": "Бугаев заходил ко мне несколько раз. Мы много
говорили... о кентаврах. Рассказывал, как ходил искать кентавров за Девичий
монастырь. Как единорог ходил по его комнате..." Или: "А. Белый разослал
знакомым карточки (визитные), будто бы от единорогов... Иные смеялись..., а
Г. А. Рачинский испугался, поднял суматоху по всей Москве. Сам Белый
смутился... Прежде для него это было... желанием создать атмосферу, - делать
все так, как если бы единороги существовали" (В. Брюсов: "Дневники", стр.
134) .
По носу критикам, доносящим на меня за "мистику"; и в эпоху записания
"Дневников", и гораздо ранее, будучи шестиклассником, будущий Белый весьма
старательно упражнялся в "как будто" в стиле собственных макетов собственной
студии символизирования, источник которой - игра, а не вера: то, что
Шкловский называет принципом "остраннения"; и Брюсов понял с первого мига
встречи, что постановка "Атмосфер" великолепно уживается в Белом с
критицизмом, Кантом и интересом к "Основам химии" Менделеева; тринадцатью
страницами ранее тот же Брюсов записывает: "Был у меня Бугаев, читал свои
стихи, говорил о химии"; пропускаю слишком лестную для себя фразу; и -
дальше: "Зрелость... ума при странной молодости" ("Дневники", стр. 121) 114.
Брюсов с первого мига понял, что мои символизацион-ные упражнения,
захватывающие не только "словесную фразу", но и "переживание"
(индивидуальное и социальное) отстоят за тридевять земель от вер в
мистическую "кошку серую", которыми порой так страдал в юном возрасте
Александр Блок, бессознательно провоцируя меня к философским вопросам ему (в
письмах), шуткам с выдуманным нами "Лапаном"115, постановочным макетом
"остраннения" быта, чтобы выведать, в чем же корень его "Прекрасной дамы";
главное: право устраивать студию нового быта Белым оформлено отделом
"Арабесок" под заглавием "Творчество жизни"116, то есть претворения
переживаний, подчиненных стилю; как тщились создать стиль мебели, так юный
Белый тщился в великой предер-зости своей создать новые атмосферы
переживаний под флагом "игр"117, - то самое, что Валерий Брюсов выметил в
своих юных строчках:
Я сделал снег из лепестков118.
Но эти мои стилизационные игры идут из моей детской игры, "своей" игры,
корень которой - в перелаживании предметов быта в знаки чего-то иного, еще
искомого; из этой "игры" и выветвлялись все иные игры: и в "костюмы", и вот
во что: прочитав "Эстетику" Шопенгауэра (третья часть "Мир, как воля и
представление"), я пленился идеей Шопенгауэра о непосредственной возможности
"увидеть идею"; и я каждый день останавливался на прогулке перед, например,
домом: и зрительно учился увидеть стилистическое целое его формы
(безотносительно к улице, нелепым вывескам), как нечто основное; я считал,
что вижу "идею" дома, когда это удавалось; позднее с юным С. М. Соловьевым
садились мы на бульваре, и я, наблюдая прохожих, силился увидеть "идею", то
есть нечто типичное, чтобы мгновенно сымпровизировать фамилию, выражающую
сущность прохожего; я восклицал:
- Вот идет Соня Алова с мисс Мак! Проходила девочка с гувернанткой.
Раз я воскликнул:
- Фетюков!
И услышал в ответ:
- Здравствуйте!
"Фетюков" оказался знакомым С**; я так увлекся его типом ("идеей"), что
не узнал в нем знакомого.
Что это - "мистика" или студия наблюдений?
Свои разглядения я называл созерцанием "идеи"; в этой ошибке в выборе
слова я повторял лишь почтенное заблуждение Гете, уже взрослого, спорящего с
Шиллером о том, что идею "перворастения" можно узреть119.
Я, не посвященный в этот спор, не подозревающий еще о нем, собственно,
поднимал вопрос Гете: что есть идея в явлении?
Под флагом "созерцания идей" я развил глаз: к усвоению не только
стилей, но и природных явлений; я уже часами разглядывал оттенки зорь,
месяца, цветов, лиц, человеческих жестов; все изученное мной, натурально,
легло далее в основу чисто писательской привычки к наблюдательности, корень
которой - в тех упражнениях, которые я развивал то в акте созерцания, то в
акте постановочного макета, который шутя называл я "странных дел"
мастерством (даже термин Шкловского был мною подобран)120.
Читайте и поучайтесь, критики символистов: читайте и будьте грамотнее;
читайте великого поэта-натуралиста Гете, которого вы не знаете; если бы
знали, стыдно бы было вам видеть мистику там, где действует углубленный
натуралист, упражняющий глаз.
Мои "странные" игры, сплетающие созерцание, мысли об эстетике
Шопенгауэра, стилистические упражнения с просто детской игрой уже возникают
с пятого класса гимназии, когда я всецело отдаюсь звукам музыки и месячным
лучам; я, вглядываясь в луну, начинаю изучать отражение луны в зеркале; я
кладу зеркало на стол, сам влезаю на стол; и смотрю на отражение луны в
зеркале под ногами - до самогипноза, зорко изучая и переживания свои; вдруг
мне кажется, что вдыхание нашатыря усилило бы во мне действие лунного света:
я говорю себе:
- Луна связана с аммиаком.
Шаги; я слетаю со стола; зеркало - на месте: перед столом сидит
"воспитанник"; и - изучает Цицерона:
- Переводишь, Боренька?
- Перевожу.
Так я заигрывал про себя в пятом-шестом классах.
Полосой вот таких игр я, уже вооружающийся Бодлэ-ром, врезывался в
чисто "декадентские" упражнения с тем явлением, которое называет Вундт
аналогиями ощущений; что это - "мистика" или "эксперимент",
"трансцендентность" или "имманентность" - призываю на суд грамотного
человека, читающего и Вундта, и Гете, а не невежу и болтуна.
Золото сделал я, золото
Из солнца и горсти песку.
Тайна не стоила дорого...
Падал песок из рук у меня,
Тихо звеня...
Золото сделал я, золото.
Валерий Брюсов.
И я в серой пыли заевшего меня быта уже "делал золото"; оно-то и
создало во мне собственный стиль "строки"; но стиль строки - от стиля
восприятий; стиль же последних - из опытных упражнений, адекватных
лабораторным; первая книга "Бореньки", ставящая грань между ним и "Белым",
написана: своей формою, своим стилем.
Откуда он вынут?
Из опытных упражнений: с собой, а не со строкой; о форме не думал, а
вышла "своя".
А почему типы "Симфонии", никому не видные в 1901 году, появились
обильно к 1905 году? Потому что они были впервые наблюдены: наблюдение и
опыт лежали в основе моего "символизма".
5. ТОЛСТЫЕ. ОЖЭ. АВТОРСТВО. ШОПЕНГАУЭР
Эти годы напоминают мне в одной грани мчащийся поезд; я, высунувшись из
окна вагона, запоминаю случайные ряби станций; и станции - отлетают;
станции - картины быта; а поезд - пролет сквозь него; что прежде грозило
сковать, теперь скользит по поверхности; мучают глубокие драмы, а не
поверхностные впечатления бытия; в них я - актер, исполняющий водевили.
Постоянный заход к Стороженкам относится к этого рода не задевающим
впечатлениям; Н. И. Стороженко, как авторитет, трояко убит за период
гимназии: отцом, Поливановым, вскрывшим литературу, и М. С. Соловьевым, к
которому скоро прислушаюсь я; к этому профессору водворяется лишь
благодушное отношение: добродушный хохол, - не более; для меня он и не
вредитель вкусов (вредитель для слабых голов он); с его детьми ослабевают
мои связи; некоторое время я стараюсь развернуть мои способности и у
Стороженок в виде инсценировки детских спектаклей; и тут наталкиваюсь на
мальчишек, деформирующих эстетику моих начинаний и сводящих ее к грохоту,
растерзанию, шарапу; скоро сыны, став поливановцами, заводят сношения с
негодяйскими элементами своих классов; Маруся, дочь, обзаведясь роем подруг
(Дюбюк, Салистановится арсеньевскои гимназисткой . Едва нудятся отношения
мои с мальчиками Бутлерами, в 1894 году мы проводим в имении у М. Я. Бутлер
(сестры друга отца) полтора месяца123, живущие в воспоминании, как серое
пятно; мать в одном из своих болезненных кризисов опять взволнована моей
преждевременной развитостью; и гонит меня от взрослых: а Женя Бутлер
пренебрежительно использует меня в качестве помощника по фотографической
части; переживаю себя изгнанником общества: наезжающая молодежь, моя мать,
мальчики Бутлера, превышающие меня возрастом лишь на два и четыре года,
водятся тесной компанией, в которой возрасты смешаны (от пятнадцати до
пятидесяти лет), а я, тринадцатилетний, изгнан, как маленький; и должен
водиться вне этого общества в обществе грачей и галок, обильно населяющих
унылый сад унылой Александрии, имения Бутлеров (Спасского уезда, Тамбовской
губернии); дней десять гостим в Липягах около Спасска, где во мне принимает
участие добрая А. С. Жилинская (жена брата М. И. Бут-лер); помню здесь
барышень Хохловьтх (дочерей артиста)124 да посещение соседей, князей
Цертелевых; помню рассеянного Д. Н. Цертелева, поэта, писавшего о
Шопенгауэре125 и друга В. С. Соловьева, не раз бывавшего в Липягах; он мне
запомнился не как философ-поэт, а как забавно рассеянный фотограф.
После Тамбовской губернии проводили часть лета в унылой Либаве,
впечатления от которой тоже не осталось: и море не радовало.
Следующее лето проводили мы с матерью в Кисловодске, а доканчивали
снова у Бутлеров; в Кисловодске я был предоставлен самому себе, проводя день
в парке и занимаясь упражнениями на трапеции и проглатыванием девяти
стаканов нарзана; мать водилась в обществе своей подруги, Е. И. Черновой,
жившей в Кисловодске с глупым мужем, красавцем Аркашей (А. Я. Чернов); рой
расслабленных "генералов" ее окружал; среди них запомнился сенатор Н. А.
Хвостов, - издали.
И это лето я прожил "изгоем"; внешний мир не питал.
Сезон 1894 - 1895 годов отметился мне знакомством с Мишей Толстым,
сыном писателя, оставшимся на второй год и оказавшимся соклассником;
признаться: сей отпрыск великого дома меня не пленил: и он мной не пленялся;
рыженький, некрасивый отрок, с неряшливым видом и кривыми зубами, но с
печатью фамильного сходства, он держался балбесом, поддразнивая учителя
Копосова; был не до конца глуп; но и умом не отмечен: поверхностный отрок с
невыраженными интересами, с потенциями к хлыщу, но уже зараженный чванством
("Толстые мы!"). Я никогда не столкнулся бы с ним ближе, кабы не родители;
все началось с визита Софьи Андреевны Толстой к нам; прежде она встречалась
с родителями у общих знакомых (Олсуфьевых, Стороженок, Усовых и т. д.);
узнав, что мы с Мишей товарищи, она явилась к нам с предложением возобновить
знакомство и с приглашением меня к ним по субботам; родители ответили
визитом; и после этого от времени до времени Миша усиленно звал к ним
прийти.
Помню первое посещение толстовского дома, в Хамовниках126; с матерью;
открыл двери великолепный лакеи во фраке и в белых перчатках; нелепость
явления этой фигуры подчеркивалась несоответствием со стилем дома, не
отличавшимся великолепиями: просторный, деревянный особняк, в котором
гостиная, столовая и ряд комнат были меблированы так, как меблировались
обычные профессорские квартиры; великолепный лакей выпирал смешно и кричаще.
Софья Андреевна любезно встретила мать и, улыбаясь полными своими
губами (нижняя выпирала), направила на меня свой снисходительный лорнет,
произнося то, что полагается произносить почтенным хозяйкам дома при виде
отроков: нечто вроде:
- Я рада: идите к Мише; он ждет вас.
И, взяв мать под локоть, с помахиваньем лорнетки повела ее от меня:
присоединить к дамскому обществу, собравшемуся в какой-то проходной комнате
нижнего этажа; потом, когда мы, "безобразники", с шумом и гиком пересекали
все комнаты, я не раз видел Софью Андреевну, непрерывно клохтавшую словами и
размахивавшую лорнеткой, как веером; что-то было в тоне ее вполне
нестерпимое, когда она подмигивала собеседницам и, не позволяя им
распространяться (переговаривала их всех!), говорила о "великом" человеке,
которого она знает, как никто, и который отличается милыми, но невеликими
слабостями; у меня создалось впечатление от нескольких толстовских суббот,
что это - выставка спеси и легкомысленного болтания Софьи Андреевны о
"великом", но смешном муже, точно он - выставочный предмет, на который сюда
сбежались глазеть, но который для нее - предмет домашнего обихода.
И поэтому, когда "великий" показывался в гостиной (этот сезон он
проводил в Москве, а не в Ясной), делалось отчего-то всем стыдно: вероятно,
более всего ему; и на мать Софья Андреевна не оставила приятного
впечатления, скорей впечатление легкомыслия и чванства: кокетничаньем
"величинами" и "толстовками", цену которым она одна знает.
Помню, как я, поднявшись на лестницу второго этажа, где из
надлестничного помещения вели двери в столовую и в гостиную, попал в рой
поливановцев: здесь были, кроме Андрюши и Миши, дети Стороженок, мой
соклассник Сережа Подолинский, Лев Сухотин (старший на класс), два брата
Колокольцовых и Дьяков, грубоватый старшеклассник; из неполивановцев
запомнился Саша Берс: мы образовали пустой коллектив, с гоготом принявшийся
бегать и швыряться мячом через сервированный чайный стол, делая вид, что
всем весело (мне ж было и нелепо, и скучно); более понравились девочка Саша
и очень милая Марья Львовна, вмешавшаяся в наши игры и осмысливавшая их;
очень понравился совсем маленький, нежный, с полудлинными волосами Ваня
Толстой, очень скоро умерший; иногда от взрослых влетала к нам шумная,
экстравагантная, умная Татьяна Львовна, державшаяся, как художница (и тоже -
с лорнеткою).
Я не любил детских игр с обязательными правилами, с обязательством
гоготать, махать руками и ногами и выдумывать никчемные шалости, чтобы
показать, что мне весело; может быть, другим было весело; мне ж было скучно,
тем более, что отношение ко мне поливановцев-од-нолетков было скорей
отношением сверху вниз (тупица, "не нашего общества" и так далее); этот
оттенок связывал руки; и кабы не Александра Львовна (тогда розовощекая,
бойкая Саша) и не Марья Львовна, добрая и осмысленная (поразили меня
прекрасные, лучистые, голубые глаза), то я, в компании "аристократа"
Подолинского, циника Дьякова, и двух балбесов Колокольцовых, и склонного к
бал-бесничеству Миши, просто завял бы; мы играли в мяч, кошки-мышки, прятки:
летали с гиками с первого этажа во второй, скатываясь по перилам, врывались
в столовую, произвести переполох среди взрослых; запомнились мне (не помню,
были ли они в первый раз или во второй) - Сухотин, скоро женившийся на
Татьяне Львовне, уже с младенчества хорошо знакомый Сергей Иванович Танеев
(композитор), чувствовавший себя у Толстых, как дома, и на весь дом
по-танеевски плакавший над шахматами, бледный, кажется, длинноволосый сын
художника Ге и какие-то почтенные дамы (среди них, вероятно, мадам
Пастернак)127.
В разгар игры в гостиную вошел Лев Николаевич, - тихо, задумчиво,
строго, как бы не замечая нас: поразила медленность, с какой он подходил к
нам легкими, невесомыми шагами, не двигая корпусом, с руками, схватившимися
за пояс толстовки; поразили: худоба, небольшой сравнительно рост и редеющая
борода; впечатления детства высекли его образ гораздо монументальней:
небольшой старичок - вот первое впечатление; и - второе: старичок строгий,
негостеприимный; увидав нас, он даже поморщился, не выразив на лице ни
радости, ни того, что он нас заметил; между тем он подошел к каждому; и
каждому легко протянул руку, не меняя позы, не сжимая протянутой руки и лишь
равнодушно ее подерживая; помнится, остановившись передо мной, он оглядел
меня пытливо, недружелюбно и подал руку, как если бы подавал ее воздуху, а
не живому мальчику, растерявшемуся от встречи с ним; помнится, кто-то из
взрослых ему напомнил:
- Сын Николая Васильевича.
- Да, да, - знаю, - равнодушно ответил он голосом В. И. Танеева, глядя
не на меня, а на воздух над моей головою; круто повернулся и вышел в
столовую, чтобы присесть за шахматы с С. И. Танеевым; и оставить нас
донельзя переконфуженными, точно накрытыми на месте преступления; наступило
молчание.
- Да, - старичок! - нелепо пробормотал Подолин-ский, чтобы сказать
что-нибудь; и разговор перешел на "Войну и мир", чтобы обнаружить "позор"
мой: я, пятнадцатилетний, еще не читал "Войны и мира", а все другие -
прочли: и Миша, посвистывая, бросил с пренебрежением по моему адресу:
- Всякую дрянь читают, а хороших книг не читают! Я был добит!
Не очень-то мне сказал мой первый дебют в толстовском доме: не
понравилась мне Софья Андреевна, заморозил холодом "старичок" в толстовке,
оскорбил циническими выкриками Дьяков, когда мы, мальчишки, остались без
девочек; и подавили фрак и белые перчатки великолепнейшего лакея; если б не
мать и не настойчивые приглашения Миши, я бы и не появился вторично в этом
неискреннем доме.
А я появлялся в этот сезон; но нечем помянуть свои появления: та же
беготня по комнатам с вылетанием в сад, где мы кидались снежками, галдели и
говорили обязательные циничности, от которых не было весело; запомнились два
эпизода, имеющие отношение к Льву Толстому.
Один: в столовой молодежь поет цыганские песни; я с Колей Стороженко
оказался при лестнице, ведущей вниз; к лестнице выходит Толстой (не помню с
кем), останавливается у перил, собираясь сойти вниз, положив руку на перила,
поднимает голову и оцепеневает, вперяясь в пространство и весь погруженный в
слух; вдруг, с неожиданным порывом, махнув рукой на пение, он восклицает:
- Как хорошо!
И, опустив голову, легкими шагами быстро спускается с лестницы.
Другой эпизод: Александра Львовна должна нас искать (мы играем в
прятки); удалив ее, мы, поливановцы, мечемся по дому, ища обители; вдруг
Миша соображает:
- А ведь отец-то ушел?
Кто-то обегает комнаты: возвращается с вестью:
- Ушел. Миша толкует:
- Если мы заберемся к нему в кабинет, Саша нас никогда не найдет: ей
невдомек, что мы осмелились забраться туда.
Решено: какими-то боковыми переходами попадаем мы в кабинет Л. Н.,
отдельный от дома; простая комната; запомнилась черная, кожаная мебель, если
память не изменяет: диван, кресла, ковер; перед ковром письменный стол; мы
комфортабельно разваливаемся на ковре и на креслах; Дьяков залезает на диван
и лежит на нем; раз-драв ноги и похлопывая себя по животу, он изрекает
пресные идиотизмы свои; проходят минуты; мы слышим топот шагов Александры
Львовны, тщетно нас ищущей; в кабинете почти темно; лишь луна из окон его
освещает.
Вдруг легкий шаг из дверей за появившимся кругом света (то - свечка);
кто-то идет к нам, ставит свечку на стол; и мы с великим конфузом видим:
это - Толстой; поставив свечу и накрыв нас в наших разухабистых позах
(Дьяков с разодранными ногами на диване), он не садится; стоит над столом,
со строгим недовольством разглядывая компанию; компания - как замерзла
(Дьяков даже с дивана не стащил ног): длится ужасное, тягостное молчание, ни
мы ни слова, ни Лев Толстой; стоит над столом и мучает нас свинцовым
взглядом.
Наконец после молчанья он произносит с нарочитою сухостью, обращаясь не
то к Дьякову, не то к Сухотину:
- Отец на земском собрании?
- Да.
И мы стенкою, один за другим, - наутек из кабинета, точно на нас вылили
ушат холодной воды.
Долго я потом роптал на этот холод Толстого, распространяемый на нас,
пока не понял всей правоты его; ведь он в нас видел "лоботрясов" из "Плодов
просвещения";128 и был прав: стиль компании, подбиравшейся около Миши,
был-таки лоботрясный; и этот стиль мне был тоже не переносен; кажется, - это
мое последнее посещение дома Толстых, куда не тянуло; скоро Миша перешел в
Лицей; наши встречи в гимназии прекратились; через год я получил вновь
приглашение в гости; но не пошел, и мать была одна у Толстых: вернувшись,
передавала, что за мною хотели послать лакея и жалели, что я не появился; я
же не печалился; матери тоже не нравилось в этом доме; вымученное Софьей
Андреевной возобновление знакомства само собою оборвалось.
Впечатление от Толстых, - впечатление от полустанка, у которого постоял
поезд жизни моей лишь несколько секунд; как не соответствовало оно
оглушающему влиянию на меня Льва Толстого с 1910 года129.
Такими же пролетными впечатленьями был мне ряд впечатлений, связанных с
внешней жизнью, с просовыванием носа "в свет": с появлением ряда профессоров
и профессорш, с поездкою за границу в 1896 году; мать не умела
путешествовать; попав в новый город, она металась недоуменно, пугалась,
скучала; и все кончалось бегством домой; сплошной катастрофой стоит мне
бегство по Европе:130 пр Берлину, Парижу, Швейцарии; мелькнули: Берн, Тун,
Цюрих, Вена, ничем не обрадовав; сокровищницы культуры, музеи, прошлое, -
всему этому повернули мы спину; считаю: первое мое знакомство с Европой 1906
год, а не
...Закладка в соц.сетях
