Жанр: Электронное издание
belyj
...е проход
генерала, не замечающего пешки, а проход "генералиссимуса", с высоты триумфа
оплевывающего подлеца, которому он только что подписал приговор.
И мне становится понятным подобного же рода проход мимо меня к гробу
отца этого же профессора; хотя я был удручен горем, и мне не было дела до
интонаций, однако я удивился; даже несочувствующие мне, вовсе далекие
профессора, подходили и высказывали соболезнование мне и матери; а профессор
Церасский, только что звавший в пивную "интимно" поговорить, плевом в меня
шел к гробу отца.
Истинно латинское умение владеть гаммой своих выражений: от шармера
до... оплевателя.
В этот год я делаюсь весьма наблюдательным; и уже целый ряд лиц живо
проходит передо мною.
Я очень люблю такого ласкового, рассеянного, черного, как жук,
загорелого, профессора Николая Егоровича Жуковского, которого очень любит
отец мой и который все придумывает какие-то летательные крылья; когда,
бывало, среди гостей появляется Николай Егорович, то лица всех точно
просвещаются улыбкой, а он, помахивая руками и поматывая чернобородою
головой, переваливаясь идет мимо столовой в гостиную и заливается тонким
смехом-плачем своим; такой грузный, такой тяжелый, а плачет, как женщина,
или заливается тонким распевочным ладом громкой, даже пронзительной фразы
своей.
- И знаете, - взвизгивает по-женски, - в соотношении - ударение на
слове "соотношение", потом пауза.
- Этом. Глубочайшая пауза.
- Наахооооодим, - уже настоящее причитание. Придет и точно оплачет
квартиру; голос плачет, лицо же с прищуренными глазами сияет детской
улыбкою.
Анучин - маленький, беленький старичок; лицо - красное; нос - огромен;
лобик маленький, красный, в поперечных морщинках, как рачья шейка; волосы -
дыбом, бородка с прожелтью (особенно под усами); глазки - крошечные,
хитренькие, голубые; смотрит - исподлобья; всегда помалкивает; и у нас за
столом сидит на углу, точно собираясь встать; мне он с угла всегда делал
тихие, незаметные знаки, меня интригующие: морщил лоб, но - нестрашно; и
хватался за нос, - за распухший, за красный; основное впечатление от Дмитрия
Николаевича - доброта, но не без сарказма, хитринки, осторожности: доброта -
доминировала; что доминировала именно доброта, я узнал уже поздней на себе:
Дмитрий Николаевич, редактор "Русских Ведомостей"14 и профессор, принимавший
от меня кандидатское сочинение, меня выручил во всех смыслах в минуту, когда
другой "дядя", спутник детства, меня окончательно утопил: мстительно, со
смаком; топил - Эрнест Егорович Лейст; спасал - Дмитрий Николаевич Анучин; и
я тем более благодарен последнему, что он резко отрицательно относился к
моей деятельности "Андрея Белого", не только как профессор "старого стиля",
но и как представитель редакции меня уничтожавшей газеты.
Дмитрий Николаевич выручил после того, как Лейст мне поставил "2";
поставил же он "2" за то, что я, им сбитый с толку (а он "мстительно" сбивал
с толку), сказал в полном самозабвении, что вода кипит при... нуле (?!?).
Тогда вмешался Анучин, заставив меня рассказать ему мой билет, и спас;
природная доброта Дмитрия Николаевича победила в нем принципиальную
оппозицию.
Своего длиннобородого палача, Лейста, я помню с 1890 года уже; он
неизменно являлся в праздничные дни и поражал меня... бородою, цилиндром,
белым кашнэ и тем, с каким официальным (немного тупым) почтением он передо
мною расшаркивался и жал руку, точно он был Боренькой, а я профессором
Лейстом; ребенком я удивлялся неуместной почтительности этого бородача, его
немецкому акценту и оголтелому, глуповатому виду, с которым он сидел на
диване, не произнося ни слова; другие говорили, а Лейст хлопал глазами и
тряс бородой; отец с детства внушил мне: метеорология - не наука, а сборник
анекдотических фактов, и дразнил Лейста инженером Демчинским:
- У того, пусть неверная теория о влиянии лунных фаз на погоду, - а
все же попытка объяснить факты: у вас же нет и этих попыток!
Наслушавшись таких речей, метеорологию я презрел, как презрел Лейста за
оголтелый вид и за немотивированное официальное почтение ко мне, ребенку;
знал ли я, что Лейст - мой будущий фатум; не спаси Анучин, я провалился бы;
а провались, - у меня не было б терпения вторично проделать церемонию
государственного экзамена. К Лейсту и к Анучину я еще вернусь.
Помню я и рыжебородого, добродушнейшего Александра Павловича Сабанеева;
о нем, как о профессоре, - ниже; в 1890 году он меня сильно интересовал тем,
что терпел крестные муки от "разбойника" Марковникова; "разбойник"
Марковников гнал тихого Александра Павловича из лаборатории; Александр
Павлович плакался у нас на свои беды; муки Александра Павловича менее
интересовали меня; более всего интересовали проделки, откалываемые
Марковниковым; и я внимал рассказам отца о факультетских заседаниях, на
которых ему, как декану, приходилось спасать то того, то другого от
Столетова и Марковникова.
Профессор Марковников - стародавняя гроза профессоров
физико-химического отделения факультета; и минотавр, бегающий с ревом по
коридорам лаборатории: посадить на рога профессора Сабанеева в девяностых
годах и профессора Зелинского в девятисотых годах; в эпоху, когда я, студент
лаборатории, его видывал (в лаборатории), он был уже - гром без молнии, или
вепрь без клыка; вырвав клыка у Марковникова - смерть профессора Столетова;
профессор Столетов и был - клык; и не Марковников нападал, выгонял и бил
копытом-ботиком, нагнув голову, а Столетов - Марковников; вернее - Столетов,
спускавший с цепи Марковникова, ибо Столетов - нападал с толком, с чувством,
с расстановкой, а Марковников нападал уже без толка; и - ломал клык, уступая
территорию лаборатории Николаю Дмитриевичу Зелинскому; от нападений
Столетова на заседаниях расстраивались сердца, случались истерики,
профессора пускались в паническое бегство, а декан-Бугаев проявлял чудеса
ловкости - спасти положение: защитить обиженного от обидчиков так, чтобы не
получить удара в грудь клыком Марковникова и чтобы Марковников сам себе не
сломал клыка, то есть чтобы Столетов сам посадил Марковникова на цепь.
При мне уже Марковников без клыка являл грустное зрелище красного
апоплексического старика в меховой шапке, выскакивающего из недр коридора;
выскочит, постоит, посопит; и спрячется.
Голова скандалов - Столетов; он - охотник; Марковников - спускаемый с
цепи (да простит мне знаменитейший химик вульгарные уподобления)... не пес,
а - ...кречет.
Диада Марковников - Столетов иногда становилась триадою; Столетов -
Марковников - Соколов (Соколов - профессор физики); триаде
противополагался - весь факультет; но иногда весь факультет обращался в
бегство перед триадою: и декан-Бугаев в длинной веренице лет так научился
находиться в перманентном скандале и с таким веселым юмором рассказывал за
столом о факультетских побоищах, что побоища меня перестали удивлять: и я
думал, что факультетское заседание и есть побоище.
Положение это кончилось смертью Столетова; умер Столетов, притих
Соколов, Зелинский выучился фортификации; и Марковников удалился в
коридорное недро, из глубины которого изредка раздавались лишь его глухие
стенанья (их и я слышал!).
Знаменитый профессор Столетов: крупный физик, умница, чудак,
экзаменационная гроза; помню его, как в густом тумане; я его видел строго
молчащим в рое профессоров; выделялись другие фигуры, занимая воображение;
и - стушевывался образ Столетова; помню строгие глаза, очерк бороды, очки;
не скажешь, что - гроза и что - Илья Муромец факультетских заседаний; но я
знал: это - весьма опасный атаман весьма опасной тройки; он устроил подобие
Запорожской Сечи в университетском государстве; и отец, коронный гетман,
вынужден защищать факультет от походов "вольницы"; и потому-то неясные
контуры Столетова выглядели, как штиль перед ураганищем.
Я знал: студенты идут к Столетову не экзаменоваться, а - резаться;
никакое знание, понимание не гарантирует от зареза; в программе экзаменов
профессор настроит ряд ужасных засад, которые способны преодолеть смелость,
а вовсе не знание; вопросы профессора:
- Отчего блоха прыгать не может? Молчание: двойка.
Надо отвечать:
- От абсолютно гладкой поверхности.
Засада - в каламбуре смешения слов "отчего" и "от чего"; кто поймет "от
чего" в смысле "почему", - получит двойку.
Еще вопрос:
- Что будет с градусником, если его выкинуть на мостовую с третьего
этажа?
Ответ:
- Разобьется. Двойка.
Надо было анализировать состояние ртутного столба градусника, а не
стекло футляра, а тут - каламбур (градусник, как стеклянный инструмент, и
градусник, как вместилище ртути).
Перед каждым экзаменом Столетов сочинял новые каламбуры, меняя их; и
посыпал билет перцем каламбура; не знание предмета, а остроумие и умение
смаковать каламбур решали вопрос: "пять", или - "два".
В странном методе экзаменовать сказывалось какое-то тихогрозное
юродство в умнице-профессоре.
У нас появлялся Столетов прередко, вполне неожиданно, безо всякого
дела; и - не один, а... в сопровождении неизвестного чудака (всегда -
нового, потом исчезающего бесследно); приведенная Столетовым к отцу странная
личность развертывала веер юродств; а Столетов, бывало, сидит, молчит и
зорко наблюдает: впечатление от юродств приведенной им к отцу личности;
насладившись зрелищем изумления отца перед показанным ему чудачеством,
профессор Столетов удаляется: надолго; и потом - как снег на голову:
появляется с новым, никому не известным чудаком.
Почему-то явление к Столетову чудаков вызывало в нем всегда ту же
мысль: надо бы с чудаком зайти к профессору Бугаеву.
Факультетские истории, взметаемые Столетовым, сплетались в сплошную
"историю" (без конца и начала): Столетов виделся мне охотником крупной дичи,
спускающим двух гончих, Марковникова и Соколова; и то я видел: спасающегося
в бегство Сабанеева, в виде большого верблюда, то видел я Н. Д. Зелинского,
мчащегося в виде испуганной антилопы; то сам Н. А. Умов в виде огромного,
пушистого овцебыка пересекал поле зрения; за ними - мчащийся
лев-Марковников; или - подкрадывающийся Столетов-тигр; и отец возвращался с
заседаний оживленный, но... нисколько не возмущенный; защищая от Столетова
факультетский фронт, отец и кричал, и сжимал кулаки, и срывал с себя
салфетку (за обедом); а приняв меры к защите, с добродушием поперчивал суп и
лукаво потирал руки; не без сочувствия к скандалистам он приговаривал:
- Да-с, что поделаешь: бедный Александр Павлович! И мне не до конца
верилось, чтобы отец действительно до мозга костей думал, что Александр
Павлович - космический "овен", ужаленный Столетовым-"скорпионом"; и мне
думалось: "Не игра ли это в солдатики?"
Отец не ходил в театры, и потребность к зрелищам, может быть,
изживалась в нем неожиданными сюжетами, подносимыми Столетовым; поздней я
увидел, что Столетов - мифолог-режиссер, сочиняющий мистерии заседаний так,
как сочинял каламбуры, или приводил к отцу чудаков; потом я убедился, что к
Столетову отец относился и как к драматургу, скрашивающему серые будни
"деловых засидов" (до геморроя); он, как декан, возмущался Столетовым, а как
зритель, любовался его молодечеством; об ученых заслугах Столетова он имел
очень высокое мнение; о заслугах Марковникова - тоже.
Об Александре Павловиче Сабанееве, тащимом в профессора Усовым и отцом,
может быть, он был того же мнения, как Столетов о приводимом к нам "чудаке";
Сабанеев был не столько почтенным ученым, сколько amicus ex machina146 для
ряда деятелей; Усов и папа похохатывали:
- Чудак Александр Павлович.
Может быть, привод Столетовым к отцу чудаков означал символический
разговор:
- Ваш чудак-Сабанеев и в подметки не годится этому вот чудачищу!
Отец любил Столетова; любил и Марковникова; и поздней я расслушивал в
выкрике с надсадой прямо-таки нежность по адресу буянов:
- А Марковников со Столетовым опять заварили кашу.
Может быть, на его языке это означало: "А Мейерхольд-то: задумал новую
постановку... Преинтересно".
После смерти Столетова не было на факультете "буянств"; и отзывы отца о
заседаниях стали небрежны; видно, ему на них стало скучно; то ли дело -
"столетовские" времена!
В течение девяностого года, а может и годом ранее, помню я приезд из
Петербурга академика Имшенецкого, профессора Любимова и ботаника Бекетова;
петербургские гости обедали у нас; Имшенецкий с дочерью, бледной болезненной
барышнею, мне скорее понравился: благообразный, высокий, седой и
приветливый; Любимов - маленький, бритый, с чиновного светскостью (он не
понравился мне); и пленил Андрей Николаевич Бекетов, седейший, добрейший
старик с длинными волосами, с большой бородою; в нем мне прозвучало что-то
приветливо мягкое, нежное, очень спокойное; как он сидел, головою
откинувшись в кресло и длинные руки распластывая на кресельных ручках, и как
он поглядывал, - все мне внушало доверие; вокруг него я вертелся; и скоро
уже у него меж коленей стоял, а он гладил меня и сердечно, и бережно; и
посадил на колени; и я с них сходить не хотел; так знакомству с поэтом,
Александром Блоком, предшествовало знакомство с дедом его (Бекетов - дед
Блока).
Вообще, в этом сезоне - обилие лиц, внятно врезанных в память: Петр
Михайлович Покровский, ученик отца, впоследствии профессор в Киеве (брат
филолога М. М. Покровского), в этом году появлялся взволнованный и
недовольный; он похож был на брата филолога, только черты лица - резче,
грубее; лицо же - краснее; казалось мне странным, что он математик, как,
например, Селиванов или Егоров; те - тихие; а Петр Михайлович - умный,
живой, забияка; он - спорил с отцом; он, привскакивая со стула, большими
шагами шагал, критикуя порядки; физик П. В. Преображенский, Григорий
Дмитриевич Волконский, Иван Николаевич Горожанкин и ряд других лиц предо
мной проходили.
Особенно памятна А. С. Гончарова, любимица, даже гордость отца,
утверждавшего: некогда он заинтересовал Анну Сергеевну вопросами психологии,
да так, что она, поехав в Париж и окончив Сорбонну, стала доктором
философии, была лично знакома с Шарко, с Рише и с Бутру; она, первая из
женщин, взошла на Монблан; и после этого триумфа - явилась в Москву; часто
бывала у нас; она - та самая Гончарова, то есть из семьи жены Пушкина;147 и,
даже: разглядывая портреты сестер Гончаровых, отчетливо можно было
восстановить все черты фамильного сходства, взяв исходною точкою лицо сестры
Натальи Николаевны, жены Дантеса;148 те же гладкие темные волосы, так же на
уши зачесанные; и та же, так сказать, носоло-бость; то есть отсутствие грани
меж носом и лбом; казалось: лицо бежит в нос; нос огромный у Анны Сергеевны,
умный и хищный; глаза - оживленные, темные; только: она являла уродливейшую
карикатуру даже не на Наталью Николаевну, а на некрасивую сестру ее; эта
была бы ангелом красоты перед Анной Сергеевною; редко я видел лицо
некрасивей; спасала огромная одушевленность и брызжущая интеллектуальность;
являяся к нам, она часами умнейше трещала с отцом на труднейшие философские
темы; отец оживлялся; он очень ценил Гончарову; когда-то он принимал
живейшее участие в спешном образовании двоюродного брата А. С, робкого Павла
Николаевича Батюшкова, поступившего в университет и часто являвшегося к нам;
П. Н. - внучок поэта Батюшкова;149 Гончарова и Батюшков в начале девятьсотых
годов отдались теософии; пока же слова такого не было в лексиконе у Анны
Сергеевны; но слово "психология" склонялось во всех падежах; и склонялось во
всех падежах слово "гипнотизм"; Анна Сергеевна мне была приятна умом и той
ласковостью, с которой она относилась ко мне; скоро она подарила мне в
прекрасном переплете "Из царства пернатых" профессора Кайгородова; и с той
поры подымается во мне не прекращающееся несколько лет увлечение птицами;
Анна Сергеевна покровительствовала моему увлечению естествознанием и от
времени до времени подаривала за книгою книгу, посвященную царствам природы.
Раз я был на детском вечере у Гончаровых; и даже танцевал с очень
хорошенькой племянницей Анны Сергеевны (дочерью сестры ее).
8. ИВАН АЛЕКСЕЕВИЧ КАБЛУКОВ
Не помню, как возник передо мною, ребенком, Иван Алексеевич; как-то он
тихо и вкрадчиво завелся, появляясь у нас; может быть, это случилось и
позднее описываемого периода; но вместе с Павловым, Церасским, А. С.
Гончаровой встает Каблуков.
Постоянный посетитель симфонических собраний, премьер Малого театра,
юбилеев, выставок, посетитель всех квартир в Москве, считающихся почему-то
интересными, появился он и у нас; я его помню - приват-доцентом, старательно
одетым, в светло-серых панталонах и с постоянно натянутою, темно-коричневой
перчаткой на левой руке; ее он не снимал в комнате; а в праздничные дни вижу
огромный, черный цилиндр Ивана Алексеевича, с которым, если память не
изменяет, он входил в комнаты; до его появления у нас я слышал о нем; и я
его видывал; он бывал ведь везде: у Щегляевых, Танеевых, Усовых, Сабанеевых,
Стороженок; у отца было какое-то особое, свое, отношение к Ивану
Алексеевичу, точно они где-то, когда-то, в чем-то разошлись, что не хочет
замазать отец; Иван Алексеевич - такой ласковый, утонченно
предупредительный, точно он не ученый, а светский угодник.
Мое впечатление: Иван Алексеевич был более гостем матери, чем отца.
Каблуков поражал меня огромнейшей головою своею с вьющимися,
каштановыми волосами затылка и с вечною лысиною; поражал основательным
туловищем; кабы ему соответственные ноги, он был бы гигантом; а ног-то и не
было; были совсем коротышки; росток - небольшой; напоминал приземистого,
земляного, тяжелого гнома, хотя ростом - не гном (роста среднего); ноги его
по точному выме-рению были короче, чем следует, на две каблуковских головы;
принимая во внимание весьма большую, тяжелую голову и бороду не небольшую,
укорочение ног поражало весьма.
Думалось: не Ванька ли Встанька он (Ванька-Встань-ка - безногий)?
В те годы он был каштановый, не седо-серый; лицо - бледноватое; а
утиный нос сиял краснотцой; он не столь перепутывал звуки согласных; и менее
ронял слов; весьма скромно держался; ходил с перевальцем, таким
церемонно-достойным; сюртук был застегнут (с пренизкою талией). Слишком
изысканным для неизысканной вовсе фигуры виделся каблуковский сюртук; было
старание быть несколько манерным, пленительным; это не шло ему: ни цилиндр,
ни перчатки никак не увязывалися с утиной походкою; а красноносое, гномье
лицо не увязывалося с претензией быть кавалером при дамах; Иван Алексеевич
подчеркивал тоном: ученый - видит пленительность дамского личика и дамский
наряд; голову гордо закинув, прищурив кабаньи какие-то глазки свои, рот
широкий раздвинув улыбкой, Иван Алексеевич переваливался, бывало, в
концертах за дамами, им услуги оказывая.
Мать к нему обращалась свободно, как будто главнейшая функция его -
стоять у кассы, билет доставать, а не лекции читать:
- Иван Алексеевич, достаньте мне то-то и то-то.
И он, предовольный возможностью новой услуги, подергивал красным носом
и рот раздвигал; и скрежущим, точно оржавленным голосом резко покрикивал,
перетирая пальцы:
- Отчего же-с... Возможно-с... Билет доставался.
Иван Алексеевич, став профессором Сельскохозяйственного института151,
церемонно являлся к матери; и тем же заржавленным голосом торжественно
приглашал мать в недра лаборатории, к опытам, и инсценируя, точно пред
многотысячной аудиторией, он сжимал моей матери воздух; путаясь в выборе
гласных, согласных, научно он ей объяснял принципы замораживания:
- Ты что ж - поняла?
- Я? Ни слова... А воздух - такой голубой, как водица прозрачного
озера...
И мать с тетей Катею покровительственно начинали смеяться; всегда
повторялось:
- Такой он услужливый102.
Иван Алексеевич часто бывал у нас после смерти отца, появляясь и на мои
"символические" вечеринки в эпоху 1903 - 1906 годов;153 общество декадентов
и буйственность шума, пародий, инсценируемых Эллисом, не смущали его; и мы
не смущались нисколько явлением профессора в стан "декадентов" (ходил во все
станы он); появляясь, он позировал Эллису; у Эллиса был просто спорт:
передразнивать. Высмотрев модель, Эллис к модели коварно подсаживался;
покручивая усики, начинал с моделью сериоз-нейший разговор; и высматривал:
позы и жесты; так изучал он Иванова, Брюсова, профессора Хвостова; и Иван
Алексеевич ему моделировал; потом по московским гостиным зациркулировал
бесподобнейший номер, разыгрываемый Эллисом; назывался же номер: "Иван
Алексеевич Каблуков". Номер этот демонстрировался не раз: у меня, у
Владимировых, у Шпетта, д'Альгеймов, у Щукиных, Метнеров, Астровых, у
Христофоровой, в бедном номере "Дона", где жил автор инсценировки; потом
даже Эллиса приглашали вполне незнакомые люди на номера "Каблуков", или
"лекция Хвостова", иль "реферат Вячеслава Иванова"; большинство анекдотов о
путанице слов и букв Каблукова, теперь уж классических, имеют источником не
Каблукова, а импровизацию Эллиса; импровизировал он на основании
скрупулезнейшего изучения модели; и шарж его был реален в своей
художественности; я утверждаю: знаменитая каблуковская фраза не принадлежит
профессору: "Знаменитый химик Лавуазье - я, то есть не я: совсем не то...
Делал опыты: лопа колбнула, и кусочек глаза попал в стекло" (вместо "колба
лопнула и кусочек стекла попал в глаз"); выражения "совсем не то" и "я, то
есть, не я" - обычные словечки Каблукова; эта фраза - цитата из блестящей
импровизации Эллиса, как и приписываемое Каблукову "Менделынуткин" вместо
"Менделеев и Менынуткин", - тоже цитата: из той же пародии.
Эллис из Каблукова создал миф, повторяемый и в наши дни, как сделал он
миф из лекции Хвостова "О свободе воли", которую прочитал во всех домах
Москвы до... объявления Хвостовым (?!?) лекции этой в Психологическом
обществе, лет эдак через семь, когда Эллиса и дух простыл; помнящие
блестящий мир Эллиса и бывшие в Психологическом обществе выходили из залы
заседания, не умея сдержать смеха, потому что Хвостов в блаженном неведении
о пародии на него лекцией "О свободе воли" своей лишь повторял пародию
Эллиса: настолько Эллис шаржировал в духе им досконально изученного
подлинника.
В девяностых годах приват-доцент Каблуков еще не вполне стал
"профессором Каблуковым" девятисотых годов; он был молчаливей, подтянутей,
чопорней, развивая предупредительную элегантность; по мере того, как старел
и важнел Каблуков, расплывался он как-то; перчатка - исчезла; сюртук -
расстегнулся; от цилиндра же не осталось помина: промятая широкополая черная
шляпа на нем появилася; и - ширококрылая крылатка, в которой, покачиваясь на
улице, точно барахтался он; Каблуков утолщался, серел, становясь все
приземистее; нос пылал с откровенною яркостью; и выгибались ноги; голова же
седеющая престепенно откидывалась, губы сжались и выпятились, точно кислое
что-то отведал он; он приобрел теперь вид настоящей брюзги; и немного
неряхи. Являяся в гости, уже не держался у стенки, не вскакивал
предупредитель-нейше перед дамой, чтоб стул предоставить ей, перегибая талию
его стянувшего сюртука; появляясь в дверях настоящей брюзгою, без талии, с
явно болтающимися полами незастегнутого сюртука, переваливаясь и не глядя
направо-налево, - шел прямо он в кресло, чтоб в нем распластаться, капризно
играя пенснэ и дугой выгнув ноги; он не так уже вслушивался в громкий говор
застольных речей, не прицеливался к разговору, как прежде, чтоб вставить с
волнением слово в него; севши в кресло, совсем не прислушавшись к речи,
которую перебивал он, довольно некстати, пререзко, прегромко высказывал
мненье свое о вопросе, в который часто и не был совсем посвящен; в
девяностых годах, соглашался ласково со стариками, порой принимая журьбу их,
теперь, в девятисотых годах, сам журил он неласково и придирался, прочитывая
несвоевременные наставления.
Первый образ его связан мне с посещеньем журфиксов родителей; второй с
посещением моих воскресений, где собиралася молодежь (художники, литераторы,
поэты, критики); в этот период в нем расковалась престранно речь; и он
потерял способность произнести внятно простую фразу, впадая в
психологические, звуковые и этимологические чудовищности, которыми он себя
обессмертил в Москве; и желая произнести сочетание слов "химия и физика",
произносил "химика и физия"; и тут же, спохватываясь, - "совсем не то", -
начинал разъяснять новыми чудовищностями, в которых "я", то есть совсем не
"я" фигурировало то и дело.
В Иване Алексеевиче было много беззлобного, вполне добродушного; вот уж
кто не мог внушить никому страха (за исключением "Каблукова, ассистента на
экзаменах": тот внушал страх); его обильные щипки, нотации, им читаемые
молодежи, вызывали веселый, дружный, добродушный смех; он, не обижаясь
нисколько, продолжал назидания; нападение его на нас не походило на
нападение коршуна на кур; скорее напоминал он увязавшуюся за курами
одинокую, дотошно
...Закладка в соц.сетях
