Жанр: Электронное издание
belyj
...еплавляет ненормальность ощущений в ненормальность фантазии, в бытие
которой не верит младенец; он лишь играет в "как бы"; а из этого "как бы" и
вылупляется в нем предприимчивость, творчество; могу сказать смело: кто в
детстве не играл в свои особые игры, в будущем никогда не выйдет в
"Эйнштейны"; в лучшем случае из него вытянется трезвая бездарность с
атрофированной инициативою.
А генезис игры - сказка.
Так было со мною.
Помню, как я не верил в сказку, упиваясь ею, как свободной игрой.
Рациональная ясность отцовских объяснений о том, что "гром - скопление
электричества", не объясняли мне грома, а затемняли его; что значит для
ребенка слово "электричество", если ему закрыта возрастом возможность
усвоить физическую формулу? Объясняя гром электричеством, мне ничего не
объясняли; я переживал эмпирику громового переката; и я твердил бессмысленно
"скопление электричества"; а соединить эмпиризм с рационализмом объяснения я
не мог; объяснение на этих ступенях - воспроизведение; и игры мои - опыты
воспроизведения: сперва под формою мифа; потом же под формою наблюдения и
узнания: природных фактов ("перед грозой парит", - ага: это скопляется
нечто, что есть "электричество", которое еще мне непонятно).
Преодоление неопределенной эмпирики и не проведенного сквозь живой опыт
понятия в детских стадиях есть настроение образа переживания; и - работа над
образом под формой все сложнеющей игры; это и было мне знакомством с
символизмом до слова "символизм"; и позднее я так и определил его:
"Символизм, рожденный критицизмом... становится жизненным методом, одинаково
отличаясь и от... эмпиризма и от отвлеченного критицизма", (статья
"Символизм и критицизм". 1904 год.) и Жизненным методом - значило: символ
имманентен опыту; в нем нет ничего от по ту сторону лежащего. Надо же было
профессорам словесности, навыворот прочтя символизм, в десятилетии укреплять
басню о нем.
Может быть, формула 1904 года никуда не годится; но сформулировал я
лишь то, что в детстве пережил: проблему двух опытных линий в точке их
скрещения и сознания: опыта изучения птиц по Кайгородову (двенадцати лет)18
и опыта игры в "сказку" (двенадцати лет); оба опыта начались в первом же
трехлетии; и первая попытка их скрестить: жизнь игр под звуки песен и
музыки, которой мы отдавались с милой Раисой Ивановной.
Необходимость преодолеть "опыты" опять-таки опыт моей жизни. Один
опыт - я, растаскиваемый за ручки папой и мамой в нашей квартире; это - итог
наблюдения по правилам Джона Стюарта Милля; отдайся я ему пяти лет, я бы
умер, такой жизни не перенеся; другой опыт: бегство от ужасной
действительности в мир безыменный, безобразный; но опыт этого бегства привел
бы к идиотизму, ибо я, раздувая в себе болезненные ощущения, просто
разучился бы говорить; и так уже, защищаясь от нашей квартиры, до чтения
Шопенгауэра я переживал лозунг: "Мир - мое представление"19. И был
законченным пессимистом.
Но скажите, положа руку на сердце, - неужели не видите вы в этом
иллюзионизме и пессимизме жизненного инстинкта, подсказывающего беззащитному
младенцу способ не умереть? Лучше быть тактическим иллюзионистом в известный
период жизни, чем без иллюзий разорваться в разрывах быта.
Скажите же вы, папашины сынки, "Николаши", не вырабатывавшие мускулов
противодействия среде, - скажите мне: в чем больше жизненности: вслед за
папашей твердить по Лейбницу о том, что наш мир наилучший20, и, следуя этому
миру, либо умереть, или позволить выколотить из себя все живое и
самостоятельное? Или же: в пику сквернам наилучшего мира всею силою пережить
отроческий пессимизм с его отказом от профессорской квартиры; и в пику
Лейбницу провозгласить:
- Ты, отец, читай Лейбница, ну, а я, пока что, - с Шопенгауэром!
Шопенгауэр впоследствии мне был ножом, отрезающим от марева
благополучии конца века; а когда я им себя отрезал от конца века, я взглянул
в будущее с радостным:
"Да будет!"
Думаю, что многие недоразумения со мною, как с символистом, имеют
корень в страхе матери, что у меня преждевременно вырос лоб; я же знаю, что
корень всему - длинная память и твердая память, какой не отличается
"Николаша", папашин "сынок". В удлинившейся памяти и изострившейся
наблюдательности и подползал к нам рубеж символизма под временным флагом
пессимистического взгляда на квартирку профессора.
Вы, "Николаша", тут именно и чувствовали себя прекрасно: папаша
оптимист; и - Николаша; папаша спен-серианец; и - Николаша; так вырос
Николаша, критик Андрея Белого, с потиранием рук доносящий:
"Трансцендентность, пессимизм, мистика!" Дело было иначе: так именно, как
рисую я; лучше не спорить с критиками, а восстановить фактический материал
жизни.
2. МИФ, МУЗЫКА, СИМВОЛ
У нас в доме не процветало никакого религиозного культа; был один
культ, незримо разлитый в воздухе; и был жрец этого культа, отец; недаром
его называли: жрец науки; недаром его посещали иные "научные жрецы";
университет назывался храмом науки; кафедра сознанием изменялась в алтарь;
лекция - в богослужение.
Прежде личных научных познаний в науку уверовал я; и прежде личного
опыта церкви я столько наслушался о попах от "жрецов" науки: они - суеверы;
они - дураки; упустили науку из своих рук, а могли бы, прибравши ее к рукам
и показывая научные фокусы в качестве чудес, как и египетские жрецы, держать
в повиновении чиновников; и у меня создалось впечатление: все "попы" -
хороши; но "поп" греческий, "поп" египетский был все же умнее нашего.
Когда я пятилетним проходил с отцом события заветов, то я уже знал:
скиния21 была электризована.
Все это о попах, о чудесах я знал, всегда знал; и - никогда не узнавал,
как и то, что земля шар, а гром - скопление электричества; вместе со словом
"священник", "церковь" или даже раньше еще, я слышал слова: Лагранж, Абель,
Дарвин! Слова эти воспринимались мною, как имена богов и героев нашего
Олимпа, имеющего храмы (университеты), алтари (кафедры); к одному из алтарей
и я буду призван; и уже призывался, когда мне объяснялось, что есть
нумерация 22.
Моя наивная мать боролась с нумерацией, а с воздухом научного "храма",
которым я был овеян, она не могла бороться, раз я присутствовал при
разговорах отца со взрослыми; а дидактические научные шутки отца, а
откровенный выход из комнаты дяди "Жоржа" в момент, когда в комнате
оказывался обходящий квартиры "священник с крестом", и папа, конфузливо
сжимая бумажку, ему совал в руку; я знал: "дядя" выходит из комнаты из-за
полного отрицания происходящего, а священник входит попеть и покропить - для
бумажки; папа, человек добрый, его понимает; и для-ради предлога ему взять
бумажку выслушивает то, что мною воспринималось как угрожающее ревение;
помню, как я был напуган в церкви, когда что-то невидимое мне из-за толпы
взревело; я расплакался, а меня подхватили на руки и показали на источник
рева; и я увидел зловеще грозного человека, в золоте, багрового и с
выпученными глазами; это был дьякон Троице-Арбатской церкви; он и являлся с
"батюшкою" по праздникам: за бумажкою; источник религиозного культа был
долго скрыт от меня; и гораздо раньше, гораздо понятнее мне прозвучала
служба, справляемая отцом, удалявшимся в форменном фраке: читать лекции.
Наспех обучили меня "Отче наш"; и я механически произносил его перед
сном; никто не справлялся, так ли произношу я слова; и постоянно справлялись
у меня о том, что есть нумерация.
Гувернантки мои не имели ни малейшего касания к религии; мать изредка с
бабушкою для проформы бывала в церкви; и часто бывала: в театрах, концертах,
на вечерах с танцами; тетя, сестра матери, была совершенно индифферентна к
религии; дяди со стороны матери еще более; дяди со стороны отца - активно
враждебны; весьма почитавшийся матерью В. И. Танеев был богохульник.
Единственное религиозное явление в нашем доме, - явление бабушки по
воскресеньям из церкви со словами: "Бог милости прислал!" Но бабушка мне
была неясна во всех смыслах; и менее всего - авторитет; мама, тетя и дяди со
стороны матери дружно утверждали, что легкомыслие бабушки разорило их; и
потом они посмеивались над хождением в церковь старушки, утверждая, что
бульдогообразное лицо, красное и покрытое бородавками, старосты
Богословского, более всего прочего привлекает бабушку; а отец, - хлебом его
не корми, только дай подтрунить над суеверием старушки; сколько анекдотов я
выслушал о краже судной трубы чертом с неба, в результате чего
светопредставление отменяется; и сколькие разоблачения раздавались по адресу
черта, который по глупости своей просто перестал существовать к досаде
Николая Угодника и многих на небе, чья функция - борьба с чертом.
С четырех лет мне внушили весьма серьезно, что чертей, колдуний и
прочей нечисти нет, да и не может быть; что же касается бога, то - бог, так
сказать, есть источник эволюционного совершенства; в чем это абстрактное и
туманное совершенство, мне не было ясно; выражение "бог, так сказать", я
запомнил; вся суть в этом; имя бога отцовского - "так сказать"; или - "так
сказать: совершенство".
Я знал: у отца совсем особый бог, противополагаемый "богу" бабушки;
позднее я подставлял под "так сказать" - оригинальное философское понятие; и
в духе этого-то, мне логически еще не выясненного понятия, объяснялись
события ветхого и нового заветов; события эти подавались как аллегории, для,
"так сказать", наглядного представления, как популяризация
научно-философского культа массам; поэтому: меня никогда не интересовали
проблемы о подлинности источников, проблемы чудес и столкновение мнений о
том, что мир существует 7000 лет или миллионы лет; я поздней удивлялся, как
же это ни разу я не удивился несогласию в возрасте мира у жрецов религиозных
и жрецов научных; и потом понял: проблемы сомнения в подлинности образов
заветов и не могло быть, ибо эти образы мне подавались отцом как аллегории
понятий, а мною воспринимались в ритмах музыкальной эстетики; так что я,
пятилетний, до того усвоил идеи о бесконечности мира, что, услышав о
пресловутом 7000-летии, я и не обратил внимания на число лет, ибо,
разумеется, 7000 значит что-нибудь вроде "так сказать"; а я твердо знал, что
"так сказать 7000" - отнюдь не 7000 лет; ведь и я в игре утверждал, "так
сказать, буку" в углу, а, однако, в угол шел, твердо зная, что никакого буки
не будет, а будет приятное чувство оторопи, мне нужное в целях игры.
Теперь вижу, что события заветов воспринимались мною как музыкальные
символы; но эти символы произвели на меня огромнейшее впечатление; как
четырех лет упивался я образом какого-то слепого короля ("Шлосс ам Меер" -
Уланда) ;23 так пяти лет: композиция, стиль образов заветов, особенно
нового, переполнили мое существо;24 дело в том, что в страданиях Иисуса мне
была брошена тема страданий безвинных; и я осознал в Иисусе тему моих
безвинных страданий у нас в доме; и все, что я ни узнавал, я тотчас же
вводил в игру; и в игре, в вариациях темы узнанного так или иначе я упражнял
диалектику своего воображения; в ней же силы крепнущего познания; и - опыта
познания; так, выслушав в редакции отца о событии нового завета и о том, что
сын божий есть "так сказать, сын человеческий", - я тотчас же заиграл в
подражание Христу, соединился имманентно с темою; церковь оставалась
церковью, чем-то чуждым и трансцендентным мне: до и после восприятия образов
заветов, вошедших в мою душу как эстетический феномен, как первое восприятие
драматической поэзии.
Я познал драму; и эта драма мне осветила смысл моего драматического
положения в нашей квартирочке.
До сих пор страдания мои были ножницами: две линии растаскивали меня;
теперь мне был показан крест, то есть возможность как-то сомкнуть ножницы;
воскресение через крест, вероятно, я воспринял символом воскресения моей
маленькой жизни чрез нахождение какого-то смысла моих страданий; я стал
забираться в темные уголки и там тихо плакать, жалея себя, маленького,
несправедливо преследуемого матерью за "второго математика"; я здесь хожу и
таю свои муки; "они" не понимают меня, как законники не понимали Иисуса; но
я теперь имею смысл: даже, если распнут меня, я, маленький, воскресну; и для
этого надо прощать им "грехи"; совершилось перемещение страдания:
"преступник" во мне, "лобан" и "математик", оказывается, такой же
преступник, как Иисус; чтобы осмысли-лось это все, надо на истерические
крики матери на меня и на ее угрозы "не смей учиться" отвечать ей молитвою -
за нее же; и я, бывало, вздыхал:
- Боже, прости маму: не ведает, что творит.
Вина моя с меня снялась; мне стало легче в нашей квартире; так бы я
осмыслил символику действия на меня образа Иисуса.
Религиозный момент был мною воспринят этически и стилистически;
действовали: Уланд, подслушанный "Демон" Лермонтова, Андерсен25 и образы
заветов; верить в наивно-реалистическом смысле не мог я; но всякой метафорой
я упивался; никто же мне в голову метафоры не вбивал; в художественном
отношении к образу и в музыкальном его изживании я был противопоставлен
отцовским аллегориям, рационально мне объясняемым; он был не музыкален.
Искусство музыкой мощно ворвалось в мою душу: но и этот врыв я до
времени утаил от всех.
И, когда ушла Раиса Ивановна26 и унесла с собой сказки, уносившие меня
на лебединых крыльях из тусклых будней, сама музыка лебедем спустилась над
детской кроваткой моей; и я залетал на звуках; говорю: "музыка опустилась
над детской кроваткою", потому что музыку воспринимал я, главным образом,
вечерами; когда мать оставалась дома и у нас никого не было, она садилась
играть ноктюрны Шопена и сонаты Бетховена;27 я, затаив дыхание, внимал из
кроватки: и то, что я переживал, противопоставлялось всему, в чем я жил;
пропадала драма нашей квартиры и мое тяжелое положение в ней; не
существовало: ни профессоров, ни их "рациональных" объяснений, мне якобы
вредных; не было и никакого "второго математика"; эволюция, Дарвин,
цепкохвостая обезьяна имели смысл, власть, основание в том мире, где не было
звуков: в мире дневном, в мире, обстающем кроватку; но после девяти часов
вечера в кроватке под звуки музыки выступал иной мир. Не закон тяготенья
господствовал, а то, слово к чему мною было подобрано, когда я стал
взрослым.
И это слово есть ритм.
Мир звуков был совершенно адекватен мне; и я - ему; бытие и сознание
были одно и то же, диалектически изливаясь друг в друга руладами; если
религия, искусство, науки, правила, быт были чем-то все еще мне
трансцендентным, к чему я подыскивал, так сказать, лесенки, к чему мне надо
было взобраться, то музыку переживал я имманентно своему "Я"; никакого
культа, никаких правил, никакого объяснения; все - ясно; и все - свободно:
летай как хочешь - вверх, вниз, вправо, влево, в этом звучащем пространстве;
в этом звучащем пространстве я был и бог, и жрец, и чтитель собственных
изречений, вернее: безгласных жестов.
В миги моих музыкальных восприятий я как бы хитро говорил себе, что я
выведен из тюрьмы, которая мне навязана безо всякой вины с моей стороны; не
было ведь никакого Арбата, дома Рахманова, "храма" на Моховой; и отсутствие
этих косных домов принесло мне радость совершенной свободы.
Но было чувство жгучего стыда, при одной мысли, что кто-нибудь
ненароком узнает о моем увлечении; и был страх: тогда меня тотчас лишат
музыки; ведь горький опыт мне показал: всякое проявление интереса к
чему-либо оканчивалось запретом; интерес к отцу с его объяснениями мне
истории с "цепкохвостого" обезьяною кончился: запретом всякого конкретного
общения с отцом; так же некогда меня лишили: няни, Раисы Ивановны; пришел
доктор Родионов и отнял сказки:
- Они - вредны ему!
Признайся я, что музыка мне - отрада, и я услышу:
- Музыка тебе вредна; не смей слушать. Мать запрет рояль; и все
кончится.
Но тогда я погиб: темница оплотнеет вокруг твердой стеною всевозможных
устоев.
Нет, до чего я был хитер пяти лет! Я уже вел себя, как осознавший свое
положение пленник: мне запрещено: любоваться гусарами; но и: любоваться
зверями зоологического атласа, слушать сказки, твердить назубок, что есть
нумерация: мне занавешен кудрями лоб, потому что я - "лобан".
- Посмотрите на лоб: урод вырастет. Он - вылитый отец!
И я знаю: отец - урод; быть уродом - позор: уродство отцу прощается: за
какие-то такие заслуги, которых у меня нет, да и быть не может; поэтому:
непростительно мне уродство мое; а я вопреки запрету (мне - быть уродом) уже
стал уродом; кудри одни меня оправдывают; и - нарядные платьица, в которые
переряжают меня, чтобы скрыть уродство; и мне стыдно мальчишек: они пристают
ко мне:
- Девчонка!
Я мечтаю о том, что если мне заплетут косицу, то я сумею, под шапку
упрятав волосы, появиться в компании мальчиков.
Ясно, что при таком перепуге и при таких пинках со всех сторон
невозможно не схитрить; и я хитрю; отводы глаз мои изумительны; трепеща от
звуков музыки с четырех лет, я обнаружил любовь к ней и ее понимание лишь к
седьмому классу гимназии; до - прикидывался равнодушным; и мать - вздыхала:
- Он - как отец: ровно ничего не слышит... Не музыкален, как все
математики!
Было мне горько до слез от таких слов; но стыд и страх закупоривали
меня; и я не шел на "провокацию":
- Попробуй услышать - и нет тебе музыки!
Моя стыдливость в признании своей влюбленности в звуки напоминала
скрытность сериозно влюбленного.
Музыка мне окрылила игру; так же, как я научился, лежа в кроватке,
летать на звуках, я научился под перекрестным взором взрослых играть про
себя, да так, что никто бы не догадался, во что я играю: мифы души,
выраставшие на крыльях музыки, соединял я с предметами обыденного быта; "как
будто" моих игр стало мне сериозной проблемой настроения в противовес двум
действительностям третьей; и эту игру, окрепшую до сериозных заданий,
впоследствии назвал я процессом символизации; в символизации преодолевал
ножницы я: 1) между бытом родителей и собою, 2) между отцом и матерью, 3)
между разнородными утверждениями авторитетов, Лясковской и Танеева, о том,
что "так надо" жить и что жить "так не надо".
Во всех планах жизни ножницы разрезали меня; и во всех планах жизни
ножницами разрезал я разрезы жизни; так преодолевал я проблему ножниц;
оспаривания отцом и матерью правоты их взглядов разрешил скоро я в неправоту
их обоих, противопоставив им мое право на свой взгляд на жизнь и на свое
объяснение явлений жизни; моя эмпирика заключалась в выявлении моих
безыменных, мне не объясненных никак переживаний сознания; и я уже знал, о
чем можно спрашивать, что объяснимо родителями и что ими не будет объяснено
никак; это последнее я затаил.
Но иногда мне нечего было противопоставить, кроме музыки и своих
собственных эстетических переживаний; уже гораздо позднее, бронированные
доводами, методами и мыслями моими о них, они выдвинуты были мною в жизнь; и
стали материалом моей уже громко исповедуемой идеологии символизма.
Я стал символистом до всяческого оформления мучившей меня проблемы
преодоления ножниц; символизм был мне моим отстраданным, проведенным сквозь
катакомбы лет опытом, о котором я впервые заговорил вслух пред всеми лишь в
седьмом классе гимназии и о котором молчал не менее двенадцати лет своего
детства и отрочества;28 то, что я говорил, было сложно, запутанно, ибо не
существовало мне шпаргалок из готовых мировоззрений; и я должен был на
первых порах сам озаботиться тем, чтобы из ряда мировоззрений наготовить
себе защитительный материал; легко жарить по Писареву, по Льюису, по
Спенсеру; так жарило большинство соклассников; а я жарил из себя самого; и
запутывался.
Но я говорил убежденно: в основе слов лежал опыт лет.
Если в волне никем мне не объясненных переживаний и было нечто от
"мистика", так это было понятно: ребенку, лишенному возможности объяснить
свой опыт в правилах индукции Милля, было свойственно не понимать многого; и
мой отказ от ряда "обидных ясностей" ползучего эмпиризма в ту пору скорее
напоминает действие революционера, бьющего по данным стабилизации, бьющего
чем попало, лишь бы не соглашаться покорной овечкою с объяснениями, которые
в ряде десятилетий сказали несостоятельность; и я бил - в разные времена: и
Шопенгауэром, и Ницше, и Соловьевым, и Марксом по тому, что мне казалось
догматом, однолинейным, не диалектичным, статичным. Если я схватывал не то
оружие, если я не стал попугаем, повторяющим марксистские фразы, так это
потому, что Маркса я стал читать в 1906 году 29, а символистом я стал в
1884; чем и кем прикажете объяснить мой личный опыт 1884, 1885, 1886, 1887 и
так далее годов? И я объяснял разными мировоззрениями; но брал их рабочими,
временными и текучими гипотезами; я никого не "боялся": Соловьев - так
Соловьев (в одном случае), Ницше - так Ницше (в другом).
Позднее я писал о Ницше: "Можно освещать проблему ценностей у Ницше в
свете этой проблемы у Маркса, Авенариуса, Риккерта; но нельзя результатами
такого сравнения выражать Ницше, невыразимого... Когда речь идет о
воззрениях Ницше, то мы имеем дело: 1) с системой символов, захватывающих
невыразимую глубину души; 2) с методологическим обоснованием этих символов в
той или иной системе знаний... 3) сталкиваемся с серией противоречивых
миросозерцании у самого Ницше" ("Арабески", стр. 81 - 82)30. И далее:
"Операционным ножом, случайно подобранным на пути, биологией, отсекает Ницше
себя от себя самого, связанного с передовыми дегенератами своего времени -
Шопенгауэром и Вагнером" ("Арабески", стр. 87)3|. Так писал я в 1907 году
столько же о Ницше, сколько и о себе; но передовой дегенерат моего времени -
либерал с ползуче неопределенным мировоззрением, поданным в лозунгах
"обидной ясности", меня оболгал; и - операционными ножами, то есть и
Шопенгауэром, и Соловьевым, и Марксом (позднее), и Ницше, я отрезывался от
него, не прикрепляя своей руки символиста к орудию момента, подхваченному
мною на том или ином отрезке пути.
Поэтому не прикрепляйте меня вы, прикрепители, объяснители,
популяризаторы, - всецело: к Соловьеву, или к Ницше, или к кому бы то ни
было; я не отказываюсь от них в том, в чем я учился у них; но сливать "мой
символизм" с какой-нибудь метафизикой - верх глупости; прикрепите к
Соловьеву - и наткнетесь на фразу в статье-воспоминании о Соловьеве о его
малоговорящей метафизике;32 прикрепите к Риккерту - и наткнетесь на едкую
пародию (против неокантианцев); самое мое мировоззрение - проблема
контрапункта, диалектики энного рода методических оправ в круге целого;
каждая, как метод плоскости, как проекции пространства на плоскости, условно
защищаема мною; и отрицаема там, где она стабилизуема в догмат; догмата у
меня не было, ибо я символист, а не догматик, то есть учившийся у музыки
ритмическим жестам пляски мысли, а не склеротическому пыхтению под бременем
несения скрижалей.
Если вы пыхтите, когда мыслите, то не переносите пыхтения ваших
тяжелодумий на мой символизм, которому девизом всегда служили слова Ницше:
"Заратустра плясун. Заратустра легкий... всегда готовый к полету... готовый
и проворный, блаженно-легкоготовый... любящий прыжки и вперед, и в
сторону..."33 Шопенгауэровским пессимизмом отрезавшийся от обидно ясного
оптимизма позитивистических квартирок, стихами Соловьева пропевший о заре,
учившийся афоризму у Ницше, а академическому дебату у гносеологов, сидевший
в чаду лабораторий и дравшийся с желтой прессою, я - ни шопенгауэри-анец; ни
соловьист, ни ницшеанец, менее всего "ист" и "анец", пока не усвоен стержень
моего мировоззритель-ного ритма, бойтесь полемики со мной; всегда могу
укусить со стороны вполне неожиданной; и, укусив, доказать по пунктам
(гносеологически), что я поступил не вопреки мировоззрению своему, а на
основании его данных, ибо мировоззрение мое для вас весьма туманная штука:
оно ни монизм, ни дуализм, ни плюрализм, а плюро-дуо-монизм, то есть
пространственная фигура, имеющая одну вершину, многие основания и явно
совмещающая в проблеме имманентности антиномию дуализма, но - преодоленного
в конкретный монизм.
И потому-то укусы мои часто бывают укусами в спину, когда борются со
мной, повернувшись ко мне спиной.
Не я ли писал в 1909 году, что "падают твердыни теоретической
философии" и что "нечего в них искать теоретической значимости"?
("Символизм", стр. 68); 34 стало быть: грошевое дело пришивать меня к
Шопенгауэру, Риккерту и Соловьеву, не так глядевшим на "теоретическую
значимость". И я же писал в 1915 году в согласии с собой: "Мировоззрения
человечества - живая метаморфоза индивидуально целостных триадических
построений". И далее: "Элементами... мировоззрений будут... четыре категории
моносов: 1) "Монос" градации... 2) "Монос" тона... 3) "Монос"
мироощущения... 4) "Монос" метода..." ("Мировоззрение Гете", стр. 182 - 183)
35. С точки зрения диалектики
...Закладка в соц.сетях
