Жанр: Электронное издание
belyj
... и культура парка
располагали к Демьянову; и даже перевешивали неприятность несения "ига"
Танеева; очень уж хороши там окрестности: белоствольные рощи, медовые луга;
очень уж прекрасны огромные пруды, подковой окаймлявшие два парка (старый и
новый); в новом поражал рост гигантских столетних лип, ширина расчищенных
аллей, пруд, окаймленный венком розовых кустов, великолепный луг перед
танеевским огромным домом; в старом парке, сбегающем к пруду-озеру, в
котором поймали осетра с кольцом и датой эпохи Годунова, все было хмуро,
запущено; и поднималась мшистая статуя; я не пушкиновед, но, кажется, мы с
покойным М. И. Гершензоном установили появление Пушкина в Демьянове
(проездом из Москвы в Петербург) по признаку: пруда, обсаженного розами. К
парку примыкали старое кладбище и церковь; и, конечно, "привидение"
традиционно бродило лунного ночью в аллеях; и его видели-де (к ужасу нянек,
гувернанток и... профессора Льва Михаиловича Лопатина, там живавшего) .
Демьяново славилось (до библиотеки и культуры лесных посевов) розами,
оранжереями и монументальной крокетной аллеей, шире которой не видывал я;
отсюда раздавалось щелканье крокетных молотков и спор тогдашних крокетистов:
отца и семейства Феоктистовых; аллеи пересекал Танеев в своего рода
"танеевке" (род рубахи, "толстовки" - решительно он встречался кое в чем с
Львом Толстым), с ножницами и корзиной; он сам срезал розы и потом заносил
той или иной дачнице, производя переполохи и быстрым оком ревизуя быт дачи.
В Демьяново попадали, главным образом, знакомые Танеева; шла очередь на
дачи; их добивались, как награды.
Среди дачников старого, давнишнего состава мне помнится семейство
Перфильевых, наших соседей; и помнится седой старик Перфильев, Сергей
Степанович, про которого говорили, что он - прототип Стивы Облонского; очень
помнится и брат его, бывший московский губернатор, одно время близкий Б. Н.
Чичерину и семейству Толстых (даже, кажется, свойственник Толстого),
кажется, Василий Степанович; и особенно помнятся две старушки Перфильевы
(сестры, старые девы), одно время возлюбившие меня.
Центром был - танеевский дом, где в огромной старинной зале, странно
расположенной (ниже уровня первого этажа), стояла красная сафьяновая мебель
и где по вечерам собиралось "избранное общество" выслушать приговор Танеева
о "рубке голов" и в который раз удивиться и ужаснуться. - "Смазные сапоги и
ананасное мороженое", - язвила одна из дачниц, характеризуя стиль этого
дома; смазные сапоги - дети Танеева и весь круг молодежи, сгруппированный
вокруг них; как кто приедет и захочет войти в контакт с этой молодежью,
глядишь - красная рубаха, картуз, поддевка на одно плечо, непременные
подсолнухи в кармане; красовались выраженьями:
- У меня что-то живот болит: уух!
Это говорила подвязанная платочком А. В. Танеева; а В. И., нюхая розу с
изощренным гостем, снисходительно посмеивался (стиль Жан-Жака Руссо) и
посылал в теплицу за ананасом: к чаю. Среднего, робкого человека, случайно
попавшего сюда, били и в хвост и в голову: били по его мещанству,
недостаточно изощренному пиджаку, ставя его перед фактом ананасного
мороженого или Григория Дветовича Джаншиева в красной рубахе; и потом,
напугав изощрением культуры (тут тебе и ананас, и автор "Эпохи великих
реформ"86, и экстравагантная Кувшинникова, и идеи Фурье, и Пугачев, и...
аристократка Новикова), - напугав всем этим, вели к конюшне, где
восемнадцатилетняя барышня Танеева в сарафане, ловко впрягая лошадь в
телегу, ногой, обутой чуть ли не в сапог, упираясь в оглоблю крепкими,
мускулистыми руками, подтягивала веревкой шлею и потом, вскочив в телегу с
громчайшим "нооо", размахивая веревкой, неслась в поле: возить овес; после
того, как случайно попавший бывал подкузьмлен "аристократическим
фурьеризмом", его подкузьмляли тем, что заставляли его либо перепачкаться
дегтем, либо доказать свое непригодное барство.
Изощренное барство гуляло в аллеях и, нюхая розы, мечтало о Робеспьере
в то время, как другая половина Демьянова с гиком, топотом мчалась карьером,
пугая всех (не Пугачев ли?).
Утонченный мужик и мужиковатый утонченник пересекались в иных из
танеевских "пугачевцев"; помнится: характерная стильная картинка; мы - в
купальне (я, шестилетний, - купаюсь с дамами): мама, Лилиша Танеева,
Сашенька, гувернантка, взрослые барышни; в отделении мужском купаются:
Джаншиев и Танеев; двери отделений на реку открыты; голая
семнадцати-восем-надцатилетняя барышня, выскочив на солнце, кричит
Джаншиеву:
- Смотрите, Григорий Аветович, как я кувыркаюсь.
И демонстрирует ему свой цирковой прыжок в воду. Джаншиев благодушно
напевает в ответ:
Из-под лодки рыбки.
Это милого улыбки.
Так было в 1884-1890 годах; в 1910, в 1913, в 1917 я вновь посещал
Демьяново; все потускнело; яркости противоречий лишь стерлись, но -
оставались; но по парку бродили иные люди: профессор Н. В. Богоявленский,
Климент Аркадьевич Тимирязев с женою и сыном Аркадием Климентовичем да
ставший Грозным Танеев.
Но уже - ни красной рубахи, ни ананасного мороженого.
Помню ребенком явленье летами, как издали, С. И. Танеева (брата);
особенно помню премилого, чернобородого горбуна в красной рубахе,
являвшегося гостить, - автора
"Эпохи великих реформ", Г. А. Джаншиева, приятеля дома танеевского; он
меня поражал бородой, обжигавшей лицо его, точно углем, кровавого цвета
рубахой и добродушными глазками; он каламбурил и едко, и весело; он
возглавлял все веселые импровизации; "дети" Танеева тащили его на козлы, с
которых он, как с кафедры, простирая длинные, власатые руки, говорил речи
лошадям: "Многоуважаемый конь" и т. д.; помню его подвязанным маминым
пестрым передником (на горбу) с перевязанной головой, простиравшим руки над
им изготовляемым шашлыком (на пикнике); иногда он, маленький, горбатый,
удаленький, вставал на лавочку в парке: произносить что-нибудь
пренапыщенное; и сам же подчеркивал свое положение "горбуна" (остроумно и
весело); так в фантазии моей, где под влиянием Андерсена и Гримма копошились
всякие карлики, великаны и горбуны, Григорий Аветович сложил миф о
"горбуне", которого я в детстве переживал уютно.
Особенно едко подкалывал Джаншиев в сериозном споре, от которого сперва
долго отшучивался; он не любил споров, являя полный контраст с отцом,
который искал, как жемчужины, едкого спорщика; хлебом не корми, только дай с
таким спорщиком поспорить!
В этом смысле ему, скучавшему летом в деревне, Джаншиев казался кладом;
не то думал Джаншиев, боявшийся- споров; и на этой почве происходили
юмористические инциденты.
Отец мой привозил в Демьяново свою дикую, корнистую дубину (откуда
такую достал!) и расхаживал с нею по парку, уткнув нос в книгу по
психологии; левой рукою он неизменно подкидывал дубину:
- Откуда у вас, Николай Васильевич, дубина?
- А это-с мой дурандал!
- Что?
- Дурандал-с: помните, у Роланда, племянника Карла Великого, был меч,
"дюрандаль";87 ну так вот-с: а у меня - дурандал-с.
И он подкидывал свою дубину.
Вот он, бывало, часами кружит по аллеям, читая и подмахивая
"дурандалом"; и вдруг мелькнет издали красная рубаха Джаншиева; отец,
близорукий весьма, узнавал издали его по росточку; увидит, и со всех ног - к
Джаншие-ву, этому преостроумному спорщику; а Джаншиев спорить не любит; он
не спорит, а изящно пишет в воздухе вензеля своею колкой словесной рапирою;
отец же в споре кричит и нападает серьезнейшей артиллерией: безо всяких
шуток; учтя все это и видя издали летящего на него Бугаева, размахивающего
"дурандалом", он поворачивается быстро; и - в бегство, винтя по дорожкам;
ничего этого не замечающий отец - за ним; так они бегали друг за другом,
высматривая друг друга и приседая в кусты; Танеевы, дачники и мы все знали
эту охоту на Джаншиева; и очень смеялись.
Мчится, бывало, маленький, перепуганный, двугорбый Григорий Аветович с
быстротою, напоминающей антилопу, оглядываясь и приседая в кусты (но красная
рубаха видна сквозь зелень); и мчится за ним отец, напоминая неповоротливого
гиппопотама со съехавшим набок котелком (он и летом носил котелок),
размахивая дубиной весьма угрожающе; а платок вывисает из бокового кармана.
Чаще всего удавалось Джаншиеву ускользнуть; но иногда он попадался; и
тогда его прижимали: к лавочке, к дереву, к боку дачи, обрушиваясь с
кулаками, из-под которых он, маленький, остренький, едкий, бывало, наносил
ужасные раны отцу, который свирепел; а потом улыбался с довольством:
- Хорошо поговорили мы!
Доказать ему, что охота на Джаншиева - предмет веселой забавы дачников,
не было никакой возможности; отец был в некоторых отношениях сама простота.
Владимир Иванович Танеев нарочно шаржировал, рассказывая матери:
- Подхожу к окошку; смотрю через луг; и - что же вижу? Среди крокетной
аллеи прижатый к лавочке и сжавшийся в комочек Григорий Аветович, смятый
Николаем Васильевичем, размахивающим над ним "дурандалом" и книгой, тычет
презадорно ему в грудь пальцем, как пикою; и едко, как колющий ежик,
подпрыгивает под ним; видно, Николай Васильевич изранен, потому что после
каждого подпрыга Джаншиева взмах "дурандала" становится все более и более
угрожающим; я, знаете, не мог отойти и простоял у окна с час; нельзя было
бросить Джаншиева в таком положении: маленький, слабенький человечек; а ведь
"дурандал" не шутка.
Разумеется, Танеев иронизировал; отец - кротчайшее существо - источал
свирепости в воздушную атмосферу; гремел, а молньи не падало; только смехом
и каламбурами Дачников оглашался демьяновский парк.
- Опять накричались?
- Зачем же: наговорились!
Джаншиев - милый, веселый образ лета в раннем детстве; вместе с
Демьяновым возникали мне веселые думы о маслятах, березниках, Анисьиной
клубнике (из деревни Акуловки) и Григории Аветовиче Джаншиеве, которого
заставляют взлезть на высокие козлы английского шарабана.
Останавливаюсь на Танееве и на Демьянове; ведь в де-мьяновском парке я
более всего наслушался проповедей о терроре и о том, что наш быт, мещанский,
тупой, надо отправить к черту.
Я думал:
"Коли Танеева так боятся, так много говорят о нем и так его слушаются,
он - прав! - и он не раз виделся мне летами стоящим с занесенным мечом над
всеми нами; что полиция, городовой, царь, даже Иван Иваныч Иванюков перед
Танеевым! Умница, барин, революционер, фурьерист! Слово "фурьерист" казалося
особенно страшным; образы французской революции и имена - Робеспьер,
Сен-Жюст, Камил Демулэн - картинно вставали в моем детском сознании в
Демьянове; в московской квартире угрожал "Абель", "интеграл" и "Логика"
Милля; в Демьянове же грозили: меня оскальпировать младший сын В. И.,
"Павлуша" с товарищем "Мишей"; и, во-вторых: угрожали - Робеспьер и
"фурьерист".
Но, постояв с воздетым мечом над нами, Танеев вдруг его опускал; и
гостеприимно приглашал дачников в персиковую оранжерею, где я, туда взятый,
задыхался от жара, чтоб получить персик.
Одно время слонялся в аллеях и толстый Янжул (в наушниках),
неугрожающе, пресно бубукая издали; и Танеев, нюхая розу и точно в спину
Янжулу, утверждал:
- Все - мещане; и - профессора, которые большей частью тупицы; есть
несколько изящно-умных людей, а прочие обрастают жиром и чудовищными
половыми инстинктами.
Я - слушал жадно, смекая: "ага, - прав дядя Жорж о профессорах"; дядя
Жорж, вышучивая Танеева, оговаривал всегда его ум и честность; и еще смекал
я: "чудовищные, половые инстинкты", должно быть, что-нибудь вроде уродства
кожи у жирных людей; ну там - бородавки, сизые шишки какие-нибудь,
вскакивающие на носу и под носом".
9. ЧЕЛОВЕК БЕЗ СРЕДЫ
Представление раннего детства о среде почему-то мне связано даже не с
математиками, а со словесниками, юристами, литераторами.
Общение отца с математиками, вероятно, общение - по ремеслу; а общение
с Иванюковыми, Янжулами, Сторо-женками, Танеевым общение в сфере культуры; и
когда говорилось среда, мыслилось мне то, что я потом уже соединял со словом
культура.
И тут - ошибка моя: культуры - не было, а был - быт.
И отец в нем чувствовал себя - "одиноким" - сказал бы я, если бы это
было не то слово; он, может, лично и не подозревал о своем одиночестве; но
он был как-то не так ввинчен в сложный механизм общественных отношений:
весьма ценная и полезная гайка, но не в том месте ввинченная; и он мешал; и
ему мешали.
А отвинтить и ввинтить его надлежащим способом никто не мог; и он сам
не мог, потому что проблема такого действия вовсе отсутствовала.
И оттого он как-то косо влетал в среду, и косо из нее вылетал.
Пренелепо сложились с отрочества товарищеские отношения со Стороженкой.
Почему он и жил, и дружил с Ковалевским в Париже, - нельзя было понять
(почему-то там он встречался с поэтом Ришпэном).
Может быть, по линии позитивизма; но отец философски перерастал своих
друзей; основы механики были ему открыты с юности; прилежное, многолетнее
изучение Бэкона, Гоббса, Юма и Локка; и... поверхностные фразы об английских
эмпиристах; многолетние искания основ своего собственного "научного"
мировоззрения; и - полное отсутствие самой этой проблемы у блестящих
адвокатского типа говорунов.
Воззрения отца были выношены; он осторожно и бережно вносил за
поправкой поправку к тогда модным теориям прогресса и эволюции.
Постепенно отец приходил к мысли об узости, статичности своих некогда
товарищей, его подымавших на смех и не понимавших, чем, собственно- он
волнуется: ну там поправка какая-то к Спенсеру; зачем же так волноваться?
Отец подчеркивал: механизм - механизмом, а гипертрофия квантитатизма у
механицистов типичных есть даже не научный предрассудок, а неумение владеть
методом и незнание методологических границ, в результате которых
многопутейность науки становится ее догматической однопутейностью: "До сих
пор полагали, что на каждый научный вопрос должен существовать только один
определенный ответ, и не допускали случаев, когда могли быть несколько
решений. Между тем в аритмо-логии встречаются особые функции... Их можно
назвать функциями произвольных величин. Они обладают свойством иметь
бесчисленное множество значений для одного и того же значения независимого
переменного.
Эти функции встречаются в природе. Можно привести примеры, где имеет
место их приложение. Известно, что по закону Вебера существует соотношение
между ощущением и впечатлением, выражаемое логарифмическою функцией. Однако
при этом обнаруживается следующая особенность. Впечатление может иногда
изменяться в известных пределах, тогда как ощущение остается постоянным.
Таким образом, ощущение есть прерывная функция впечатления. Обратно:
впечатление, рассматриваемое как функция данного ощущения, есть произвольная
величина, способная получить всякое значение в определенных пределах
изменения...
Согласно с этим законом, данному впечатлению всегда соответствует в
данном индивидууме определенное ощущение, но данному ощущению может
соответствовать много впечатлений" (Н. В. Бугаев: "Математика и
научно-философское мировоззрение", стр. 15 - 16) 88.
Отец постоянно подчеркивал значение механицизма там, где его невозможно
оспаривать; и он с детства приучил меня относиться к механике и к общей
физике с достаточным уважением; во всех своих мировоззрительных фазах, когда
дело касалось естествознания, я никогда не чувствовал необходимости
пробавляться виталистическими, всегда легко в механике разложимыми
аллегориями; но я с отрочества из разговоров отца вынес твердую уверенность
в том, что объяснить явление в духе механицизма еще не значит объяснить
разложенный в механику комплекс, как именно данный комплекс; то есть,
переводя на язык спора современных механицистов с деборинцами89, и отец, и
я, под его влиянием, строго отделяли сферу механицизма, как зависящего от
математического анализа, от других математических дисциплин, анализ
включающих, но анализом не исчерпываемых.
Механицисты ставят знак равенства между энного рода движениями и
движением внеположным, то есть движением в пространстве; они неправомерно
отрицают, например, роль материальных качеств; - поэтому они не в состоянии
до конца осмыслить явления химического синтеза; и дать подлинно конкретное
направление ряду проблем внутриатомной механики. Сторонники Деборина
подчеркивают им это; отец, в одном разрезе механицист, в другом разрезе ярко
подчеркивал, что в философии механицизма взята правомерно на учет 1/2
математики; и неправомерно исключен разгляд этой 1/2 математики к другой ее
1/2: анализа к аритмологии; теории непрерывных функций к теории функций
прерывных; в сфере прерывных функций он упорно и долго специально работал
последние пятнадцать лет как математик90.
Поэтому-то: его математические коррективы шли не от аллегории и
аналогии, а от одной части науки к другой части той же науки.
Как математик, он включал в теорию эволюции революционную роль скачка,
прерыва, вероятности, качества. Разумеется, эти тонкие методологические
примыслы и поправки к некогда ходячим, популяризованным, ползуче
неопределенным, ползуче благополучным истинам были неприемлемы для людей
ползучего мировоззрения; неприемлемы, ибо - непонятны; непонятны - ибо эти
люди отстояли за тридевять земель от философской диалектики, вершин точной
науки и теории познания.
Именно московские гуманисты восьмидесятых годов, ехавшие на палочках
заемного мировоззрения, стали чужды отцу с той минуты, как он углубился в
разбор самих основ этих мировоззрений: и как чистый математик, и как ищущий
научной истины философ.
Танеев мог, усмехаясь в розу, подчеркивать смешные стороны кипятящегося
отца; но кипятящийся отец имел вовсе не смешную сторону в том, что там, где
другие спали, был пробужден.
И этот пробуд и являл его в образе чудака, бегающего с фонарем под
солнцем91 и ищущего истинно философствующего.
Углубляясь в отчеты о спорах сегодняшнего дня между Деборинцами и
механицистами, я точно возвращаюсь в атмосферу далеких годов, когда отец
волновался именно этими вопросами.
Он выдвигал: качественную количественность против только
количественноеTM, проблему сведения методологических результатов и разгляд
диалектики течения их в комплексе (проблема "языков").
Он выдвигал значение узловых точек; его не удовлетворял формализм
классификационной системы наук, подменяющей каталогом проблемы и подлинной
философии, и подлинного развития любой из наук классификационной системы,
могущей диалектически сместиться с положенного ей раз навсегда места.
Он постоянно подчеркивал: "Анализ есть только первая ступень в
развитии... математических истин. Вот почему анализ развился ранее... Для
развития же аритмологии не только нужны все средства анализа, но еще и целый
ряд совершенно новых приемов исследования. В этом отношении аритмология есть
настоящий арсенал математических методов" (Бугаев: "Математика и
научно-философское миросозерцание", стр. 8)92.
Но, работая в этой сфере, нам недоступной, отец искал и популярной
формулы своему миру идей, вынашивая ее на основании своего математического,
нового опыта ("новых... приемов исследования"), моделируемых на ряде
поправок к философии Лейбница.
Так он подошел к своей основной качественной коли-чественности, которую
назвал неразложимым целым, доказывая, что лейбницева монада9 может
соответствовать этому наглядному, упрощенному представлению, которое научно
вскрываемо лишь в аритмологии.
"Монадой" своей отец хотел внести корректив к тогдашним спорам
идеалистов и реалистов, ибо его монада не материальна в духе Бюхнера и
Молешота, а обладает диалектической реальностью, в сфере которой понятие
"дух" вырывается у метафизиков, прочитываясь и раскрываясь иначе
(имманентно, а не трансцендентно); свое мировоззрение назвал он
"эволюционной монадологией", постоянно оговаривая: 1) понятие "монады"
раскрываемо им не по Лейбницу; 2) понятие "эволюция" берется им не в стиле
Спенсера, которого он так хорошо изучил.
Чем более он врастал в свой математический мир, тем с большим холодом и
иронией отзывались на его кипения остановившиеся и ожиревшие витиеватыми
фразами его вчерашние друзья, "Веселовские"; он врастал в чисто философские
споры и оказался в кружке основателей тогдашнего Психологического общества,
куда ходил спорить и проповедовать монадологию; отсюда его укрепившееся
знакомство с Лопатиным, с Гротом, с Сергеем Трубецким, его удовлетворявшими
лишь в одной грани исканий; он постоянно подчеркивал: они - метафизики, а
он - нет.
Считалось, что он дружит с Троицким; дружбы не было; была традиция:
подчеркивать эрудицию Троицкого, подчеркивать им свое "да" английскому
эмпиризму в пику германскому идеализму.
Троицкий, сидевший под башмаком бойкой жены, был, что называется,
"рохлей"; когда-то отец защитил его, поддержал его кандидатуру в профессора,
доказывая, что кафедра философии для объективности должна быть представлена
не только идеалистом Соловьевым, которого прочили в профессора, но и
эмпириком Троицким; но в Троицком он подчеркивал главным образом трудолюбие
и знание источников.
Корень дружбы - некогда поддержка, оказанная Троицкому отцом. Помню
редкие явления у нас Троицкого и впечатление от него: не то седой ребенок,
не то прежде1 временно впавший в детство седоусый муж; удивляло явление
Троицкого на именины в форменном фраке и со звездою; у нас было резко
отрицательное отношение к "звезде", как явлению нелепому, тягостному и
дорогому (за "звезду" вычитали из жалованья).
"Звезда" Троицкого казалась мне неприличием, как... незастегнутые
штаны.
Троицкий производил слабое впечатление: плакал смехом и расслабленно
опускался в кресло; потом надолго исчезал; но чем более ослабевал Матвей
Михайлович, тем более вырастала в кругу профессорш бойкая Мария Алексеевна
Троицкая, дочь профессора Полунина, умная, но... с душком "цинизма"; она -
"куралесила", вызывая восторги; но вместе с тем: она вносила в почтенные
квартиры шансонетку и снисходительное отношение к кафе-кабарейному стилю.
Матери было весело с ней; отец же помалкивал, стараясь воздержаться от
своего суждения для-ради Матвея Михайловича.
С девяностых годов отец, быстро удаляясь от гуманистов, стал замыкаться
все более в чисто математическую среду; и, кроме того, дела
физико-математического факультета отнимали у него все больше времени; одно
время он сильно волновался тем, чтобы повалить классическую систему
Толстого; 94 и много успел в этом, оказавшись в инициативном кружке,
подготовлявшем ряд докладов и материалов к совещанию при министерстве.
Результаты этого совещания - введение естествознания в круг
гимназического преподавания и ограничение тирании древних языков 95.
В этой работе он, помнится, находился в живом контакте с теперешним
академиком, Алексеем Петровичем Павловым, Умовым и рядом других профессоров
физико-математического факультета.
Всегда резко отрицательно относился он к духу тогдашней Академии наук,
резко высказывался против нее; и чуть не отказался принять телеграмму,
извещавшую об избрании в члены-корреспонденты; он был член Чешской и еще
какой-то другой заграничной Академии наук; 96 и - не был, как и Менделеев,
русским академиком; более того: он гордился, что он - не академик.
Одно время не было ни одного русского университета, в котором бы не
профессорствовали ученики отца; и влияние его в математических сферах было
очень велико.
Этим влиянием и гордился он; а избранием в Академию - нисколько.
Поэтому избрание в члены-корреспонденты его оскорбило ужасно;
запоздалое и никчемное избрание! Он объяснил сдержанность Академии в
отношении к себе ролью "сфер" в Академии; "сферы" покашивались на отца в той
же мере, в какой иронизировали либеральные гуманисты.
Ни здесь, ни там, - он действовал всегда индивидуально: за свой риск и
страх; и когда его выдвигали в университете к ректорству, он - стушевывался;
он был "декан" факультета; "деканство" свое считал он пределом расширения
своих педагогических функций: урегулировать отношения профессоров друг к
другу, не давать в обиду того, загрызаемого этим, налаживать отношения
профессуры к студентам, присутствовать на магистерских экзаменах, - здесь он
был в своей сфере; и эту сферу свою любил; и его - любили.
Он ходил постоянно обросший думами, открытиями, факультетскими делами и
факультетскими профессорами; личной жизни у него не было никакой, начиная с
комнаты; не комната, а комнатушка; и когда мать говорила, что у всякого
профессора есть приличный кабинет, а у него - нечто вполне недопустимое для
профессора, он досадливо махал руками и спасался бегством в свою
комнатушечку, в Диогенову бочку свою, где у него даже не было дивана, а
постелька, заставленная математическими шкафами; лежа в этом "зашкафнике",
он вычислял все свободные от дел минуты.
Уже пятилетним я удивлялся ему; критику нашего быта
...Закладка в соц.сетях
