Жанр: Электронное издание
belyj
...итвы, где вместе рубились они77.
Между прочим: они вместе с М. М. Ковалевским организовали какой-то
журнал, к которому было привлекли и Тургенева; впрочем, журнал не
состоялся78.
Споры отца - борьба за метод формулировки; брошюра "Основы эволюционной
методологии" - инвентарь формулок; страсть к спору - оттого, что, терпя
всюду неудачу при внедрении своих методов, отец переносил жажду к проведению
метода в чисто теоретическую сферу: когда он вступал в спор, он знал, что на
людях его не станут одергивать.
Когда я родился, отец обложился пятью огромными сочинениями,
трактующими воспитание; он появлялся в детской с книгой в руке: читал няне
метод подвязывания салфеточки; но - был изгнан.
Неизжитость потребности с методом внедриться в жизнь сказывалась при
споре как свирепость; спорщик-Бугаев - московский миф восьмидесятых годов,
как говорун-Юрьев, добряк-Ковалевский, весельчак-Иванюков,
красавец-Муромцев, умница-Усов. О спорах отца ходили легенды; я их не
привожу, не будучи уверен в их истинности; но вот что мне рассказывали об
отце, вычитавшие этот эпизод с ним (он где-то записан): председательствуя на
заседании, где читался доклад об интеллекте животных, отец, председатель,
прервал референта вопросом, знает ли он, что такое есть интеллект;
обнаружилось: референт не знает; тогда отец начал спрашивать сидящих в
первом ряду:
- Вы?
- Вы?
Никто не знал. Отец объявил: "Ввиду того, что никто не знает, что есть
интеллект, не может быть речи об интеллекте животных. Объявляю заседание
закрытым". Так и вижу его в этом жесте.
Методы, ясные формулы - это способ борьбы его с темнотой быта и - с
парок бабьими лепетаниями; он изживался: в каламбурах и спорах; входя в
быт, - провирался на каждом шагу; но вменил в правило: быть, как и все;
поступать, как и все.
Не любил он священников: "попы" - предмет иронии, нападок, гнева; но
перед "священником с крестом", приходящим справлять молебен, он усиливался
не ударить лицом в грязь; дядя Георгий4 Васильевич выходил из комнаты; его
же братец Николай Васильевич вступал в комнату; однажды, когда священник уже
ушел, отец, впервые заметивший в зале висевший образок, бросился на стул,
сорвал его, к нашему великому изумлению, и, потрясая им в воздухе, бросился
к выходной двери; не успели мы прийти в себя, как он уже несся вдогонку за
священником по входной лестнице - с третьего этажа, крича: "Батюшка, вы
забыли свой образок".
А тенденция к точному уяснению всех обстоятельств и борьба с темнотой
привела вот к чему: ночью на входной лестнице потухала лампа; однажды
родители возвращались откуда-то в три часа ночи; во мраке мать, чиркнув
спичкой, увидела спускающегося оборванца, притаившегося под одной из
выходных дверей; со страхом пройдя мимо него, она следила, со страхом же, за
отцом; он чиркнул спичкой и, осветив оборванца, - прыжком к нему:
- Вы кто-с?
И взял его за одежду:
- Я... я...
- Что вы тут делаете-с?
- Я...
- А, - вы жулик? Скажите пожалуйста, - жулик! Это - ужасно-с: вы -
молодой человек; а - чем занимаетесь?.. А?..
Жулик, совершенно опешенный, моргал глазами; мать ужасалась: сию минуту
он чем-нибудь хватит отца; отец, сформулировав жизненное поприще жулика,
спокойно запахнулся в медвежью шубу и стал подниматься наверх; жулик,
вероятно потрясенный, бежал вниз.
В быту он был "средь детей ничтожных мира"79 всех беспомощней; в
исключительных случаях пред ним пасовали жулики; где другие растеривались,
там он проявлял находчивость, как... при тушенье пожара; трижды у нас
загоралась квартира; и трижды отец с молниеносною быстротою бросался на
пламень; и - пожар ликвидировался.
Но обыденная его жизнь - трагический срыв в "веке сем", начиная со
срыва отношений с "Боренькой"; отношения эти были ликвидированы (об этом
ниже); учась на
нем, я преждевременно увидел чудовищную неувязку между целеустремлением
и данностью; в углублении неувязки вызрел во мне рубеж.
Ощущалось сериозное, чреватое неудобство: жить так, как жил отец.
5. О "ПРОПОРЦИИ" И "УВАЖЕНИИ"
Но ощущалось другое сериозное неудобство: жить так, как мать.
Отец влиял на жизнь мысли во мне; мать - на волю, оказывая давление; а
чувствами я разрывался меж ними.
Трудно найти двух людей, столь противоположных, как родители; физически
крепкий, головою ясный отец и мать, страдающая истерией и болезнью
чувствительных нервов, периодами вполне больная; доверчивый, как младенец,
почтенный муж; и преисполненная мнительности, почти еще девочка; рационалист
и нечто вовсе иррациональное; сила мысли и ураганы противоречивых чувств,
поданных страннейшими выявлениями; безвольный в быте муж науки, бегущий из
дома: в университет, в клуб; - и переполняющая весь дом собою, смехом,
плачем, музыкой, шалостями и капризами мать; весьма некрасивый и
"красавица"; почти старик и - почти ребенок, в первый год замужества
играющий в куклы, потом переданные мне; существо, при всех спорах не
способное обидеть и мухи, не стесняющее ничьей свободы в действительности;
и - существо, непроизвольно, без вины даже, заставляющее всех в доме ходить
на цыпочках, ангелоподобное и молчаливое там, где собираются
парки-профессорши и где отец свирепо стучит лезвием ножа в скатерть с
"нет-с, я вам докажу"...; слышащий вместо Шумана шум; и - насквозь
музыкальное существо; полоненный бытом университета, хотя давно этот быт
переросший; и во многом еще не вросшая в него никак: не умеющая врасти; во
многом, - непринятая в него; поэтому, хотя и непокорная, но боящаяся, что
скажет... Марья Ивановна.
Что могло выйти из жизни этих существ, взаимно приковавших себя друг к
другу и вынужденных друг друга перемогать в небольшой квартирочке на
протяжении двадцати трех лет? И что могло стать из их ребенка, вынужденного
уже с четырех лет видеть происходившую драму: изо дня в день, из часа в
час, - двадцать сознательных лет жизни.
Я нес наимучительный крест ужаса этих жизней, потому что ощущал: я -
ужас этих жизней; кабы не я, - они, конечно, разъехались бы; они признавали
друг друга: отец берег мать, как сиделка при больной; мать ценила
нравственную красоту отца; но и - только; для истеричек такое "цененье" -
предлог для мученья: не более.
Я был цепями, сковавшими их; и я это знал всем существом: четырех лет;
и нес "вину", в которой был неповинен. Оба нежно любили меня: отец, тая
экспрессию нежности, вцелился в меня ясностью формулы; мать затерзывала меня
именно противоречивой экспрессией ласк и преследований, сменяющих друг друга
безо всякого мотива; я дрожал и от ласки, зная ее эфемерность; и терпел
гонения, зная, что они - напраслина; но должно сказать: не полезно
четырехлетнему и переживать всю горечь напраслины, и быть объектом внедрения
методов; менее всего переживать их сцены "из-за меня", дрожа, что они -
разъедутся, что этот разъезд возможен каждую минуту; возможен и тогда, когда
небо квартиры безоблачно; я привык к тому, чтобы безоблачность в полторы
минуты превращалась в свирепые ураганы; каждый миг в моей психологии мог
сместить все: не оставить камня на камне; а наша квартира переживалась мной
миром; и я жил в ожидании конца мира с первых сознательных лет: и это
ожидание угомонилось лишь после десятилетия.
Первые впечатления бытия: рубеж меж отцом и матерью; рубеж между мною и
ими; и - кризис квартиры, вне которой мне в мире не было еще мира; так
апокалиптической мистикой конца я был переполнен до всякого "Апокалипсиса";
она - эмпирика поданной мне жизни; впоследствии, уже семилетним,
наслушавшись рассказов горничной о "светопредставлении", я всею душой
откликнулся на "судную трубу"; я только и ждал: "вострубит" отец спором,
воскликнет мать нервами; и - конец, конец всему! Критику, рассуждающему об
"эсхатологических" моментах в моем творчестве, я подаю простую,
наиобъяс-нимейшую тему: как ему невдомек, что тема конца - имманентна моему
развитию; она навеяна темой другого конца: конца одной из профессорских
квартирок, типичной все же, ибо в ней - конец быта, конец века.
Мы наш "Апокалипсис" пережили на рубеже двух столетий.
В любви ко мне прогнанного от меня отца была горечь, был вечный страх;
я нес эту горечь; и все-таки издали тянулся к отцу; в годах
стабилизировались под контролем ревнивого ока матери прилично официальные
отношения; но говорить мы разучились надолго: заговорили друг с другом
впервые, лишь когда я стал сам себя сформировавшим взрослым.
Любовь матери была сильна, ревнива, жестока; она владела мной, своим
"Котенком", своим зверенышем.
- Мой Кот, - так называла меня, - и что захочу, то с ним сделаю! Не
хочу, чтобы вырос вторым математиком он; а уж растет лоб: лобан!".
Вот первое, что узнал о себе: "уже лобан": и пережи вал свой лоб как
чудовищное преступление: чтоб скрыть его, отрастили мне кудри; и с шапкой
волос я ходил гимназистом уже; для этого же нарядили в атласное платьице:
- У, девчонка! - дразнили мальчишки.
И - новое горе: отвергнут детьми я; кто станет с "девчонкой" играть?
Любовь родителей рано разрезала на две части.
- Что есть, Боренька, нумерация? - спрашивал отец, когда было мне пять
лет.
- Как же, голубчик мой, опять не знаешь: ужасно-с! А как знать? Не
смею знать.
- Если выучишь, - помни: не сын мне!
Так угрожала мать; и эти угрозы реализовались тотчас же сценой с отцом,
если он был тут; и гонениями ужасающей силы на меня с момента выхода отца; а
он - всегда уходил; и дома был гостем; все прочее время - заседал вне дома
иль вычислял в кабинете .
И я - не знал нумерации, формула которой читалась над моим носом из
"Учебника арифметики" Бугаева (был такой);81 и там что-то говорилось о
Финикии; пусть лучше не знать нумерации, чем подвергаться ряду гонений:
сперва Неронову, потом Диоклетианову и т. д.; 82 первые эпизоды истории
христианства, вытверженные "с зубка", тотчас разыгрались во мне, как события
арбатской квартиры; "мама" - на меня, мученика, выпускаемый лев; а отец -
гладиатор, с ним борющийся; но участь его - быть растерзанным или быть
обращенным в бегство: в университет, в клуб.
- Что он тебе рассказывал?
- Превращение гусеницы в бабочку.
- Ну, бабочка, это еще ничего...
Бабочка, как и цветок, - не вредит ребенку, а "нумерация", приближая
"второго математика", - запретная вещь; а то, что факт естественного
рождения твердо усвоен ознакомлением младенца с историей развития и фактами
трансформизма, что "аист" отстранен, это - невдомек матери (и - слава Богу:
а то и за бабочку мне влетело бы!); должен заметить: я не помню эпохи, когда
я бы не знал, что человек произошел от обезьяны, ибо все то было по-своему
впитано мною из шуток отца и разговоров его с друзьями, как-то зоологом
Усовым, моим крестным отцом, ярым дарвинистом, у ног которого копошился в
гостиной я, жадно внимая (слушать разговоры взрослых не возбранялось);
вообще основы позитивизма и механического мировоззрения, полупонятные,
разумеется, и разыгрывающиеся в сознанье мифично, были первой мифологией
моей (до религиозной мифологемы); так: почему-то не гиббон, а цепкохвостая
обезьяна казалась мне праматерью человека; и Самуил Соломонович Шайкевич,
адвокат, у нас бывавший, за эту приверженность к цепко хвостой обезьяне меня
поддразнивал:
- А ты - цепкохвостая обезьяна.
И насколько помню себя, помню "Зоологию" Поля Бэ-ра и прекрасный
зоологический атлас для детей, который я рассматривал каждый день до
семилетнего возраста; показывать зверей - тоже не возбранялось;
возбранялась - нумерация:
- И одного довольно! Возбранялась и грамота:
- Не смей учиться читать.
И я, складывавший из квадратиков слова "папа", "мама", вдруг их
лишенный, пяти лет забыл буквы, которые знал четырех лет; семи лет я с
трудом одолел грамоту; с пяти до семи - строжайший карантин:
- Не смей читать.
Мне гувернантки читали о зверях, рыбах; и я безошибочно показывал в
атласе:
- Муфлон, ленивец, каменный баран!
"Ядом" естествознания я был охвачен до поступления на естественный
факультет: первое увлечение переживалось четырех-пятилетним; второе -
одиннадцати-двенадцатилетним; все грезы сводились к одному: "Когда ж я буду
натуралистом?" Но пятилетний интересовался главным образом млекопитающими;
двенадцатилетний специализировался на птицах (сочинение Кайгородова было
изучено назубок) 84.
Описывая страдания, наносимые мне матерью, я был бы безжалостным сыном,
если бы не оговорил: болезнь чувствительных нервов приросла к ней, как шкура
Несса к умирающему Гераклу; она испытывала невероятные страдания; ее
"жестокость" - корчи мук; в минуту, когда с нее снималась эта к ней
прирастающая шкура, она менялась; в корне она была - прекрасным, чистым,
честным, благородным человеком; потом видел я ее в процессе медленного
выздоровления и высвобождения из-под ига несчастного недуга; и я с
восхищением и с любовью на нее смотрел.
Она была в описываемый период вполне беспомощна; беспомощность - и
болезнь, и условия воспитания.
Дед по матери, Дмитрий Егорович Егоров, переменил фамилию ("Егоров" от
"Егорович"), когда узнал, что его усыновивший "отец" (он был
незаконнорожденный) - "отец" со стороны (он был богатый аристократ); дед
разорвал все с отцом; и сам стал себя воспитывать; имея художественные
наклонности, он кончил театральное училище; одно время он пел в хоре
Большого театра; но скоро, уступая совету хорошего знакомого, купца, стал
помогать ему в его деле, бросил театр, занялся коммерцией; позднее имел и
свое дело (меха); у него был достаток; был он человек очень чистый и
строгий, но - замкнутый; его друг - доктор Иноземцев; другой, хороший
знакомый - доктор Белоголовый; с ними он затворялся у себя; бабушка была
ниже его и по уровню развития, и по интересам, ее девическая фамилия -
Журавлева;86 где-то, через прабабушку, она была в родстве с Ремизовыми, с
Лямиными и с другими купеческими фамилиями; с А. М. Ремизовым (с писателем)
я нахожусь в каком-то преотдаленнейшем свойстве через прабабушку; мать
помнит хорошо свою прабабушку (мою прапрабабушку); она ходила в мехах и в
кокошнике; умерла же ста четырех лет; няня матери двенадцатилетней девочкой
пережила двенадцатый год; я ее помню хорошо; она являлась к нам из
богадельни, и мне вырезывала ворон; в доме у дедушки почему-то часто бывал
молодой студент, Федор Никифорович Плевако; с Плевако были знакомы родители;
но традиции знакомства шли через мать.
Любопытно: в доме дедушки (по матери) постоянно бывали какие-то Патеры;
оказывается, эти Патеры отдаленные родственники моей бабушки (по отцу),
кровной москвички; один из Патеров чудак-мистик, седобородый старик, изредка
являлся у нас в доме; позднее, уже по смерти отца, он был потрясен моей
статьей в "Новом Пути";87 и расписывался во всяческом понимании меня, тогда
почти никем не понятого.
Дедушка Егоров имел уязвимую пяту: боготворил свою Звездочку (так звал
мою мать) ;88 и разрешал ей все, что ей ни взбредет в голову; так стала
пятилетняя Звездочка тираном в доме; дедушки боялся весь дом, а дедушка
боялся Звездочки; так и произошло, что Звездочка, будучи в четвертом классе
гимназии, объявила, что из гимназии она выходит; дедушка не перечил:
началась эпоха домашних учительниц, которые, разумеется, Звездочку ничему не
научили, кроме музыки, которую она любила; наоборот: она их учила. Одна из
воспитательниц стала позднее другом матери; она бывала у нас: Софья
Георгиевна Надеждина, дочь Егора Ивановича Герцена, жившего слепцом на
Сивцевом Вражке, впавшего в нищету, которому помогали старики Танеевы: с
Сивцева Вражка и приходила Софья Георгиевна к нам, оставаясь верной
насиженному месту; по Сивцеву Вражку гуляли мы; здесь же жил Григорий
Аветович Джаншиев, о котором ниже.
Дедушка умер сорока пяти - сорока шести лет; бабушка в год лишилась
всего, отдав деньги в руки какому-то негодяю; наступила ужасная нищета; и
одновременно - заболевание матери, полюбившей одного из Абрикосовых (сыновей
фабриканта), которому родители запретили жениться на матери, как нищей
(Абрикосовы - хорошие знакомые дедушки); мать ряд лет любила его; у нее было
множество женихов, среди которых были и богачи; но она всем отказывала, к
негодованию бабушки; и терпела нищету.
С отцом познакомилась она на предводительском балу; странно: отец в
молодости, томясь тем или иным математическим открытием, испытывал настоящие
муки творчества; и, чтобы рассеяться и угомонить мысль, начинал бывать
всюду; и - на балах; отец был поклонником женской красоты; но чтил в красоте
какие-то геометрические законы; когда ему указывали на хорошенькую, он
подбегал к ней, тыкался носом в нее, подперев руками очки, и измерял
соотношения: лба, носа, рта; на фигуру, на жест не обращал он никакого
внимания; лишь на геометрию линий лица. Мать, по настоянию ее кузена,
Лямина, была почти насильно свезена на бал, и произвела сильнейшее
впечатление; открылась новая московская красавица; рой юношей, офицеров,
старцев потянулся к ручке новоявленной "знаменитости"; сам
генерал-губернатор, князь Долгорукий, попросил разрешения представиться;
отец, увидав мать, увидел искомую им формулу соотношения про-
порций: лба, носа, рта; и - тоже представился; из этого представления
возникло знакомство: отец, попав в дом матери, ахнул, увидев ужасный развал,
нищету; и даже: опасности, грозящие "московской красавице"; он стал другом
дома, опекуном, спасителем, сторожем; и - влюбленным; три раза делал он
предложение; и - получал отказ:
Но я другому отдана
И буду век ему верна89.
Наконец мать согласилась; отец женился на пропорциях: лба, носа, рта;
по-видимому, было нечто в пропорциях, потому что их отметил и Константин
Маковский, знакомый отца, изредка заезжавший к нам в бытность в Москве; он
сам признавался, что взял голову юной матери образцом картины своей "Невеста
на свадебном пире";9 лицо матери служило ему моделью для "невесты", а лицо
сестры жены (кажется) Е. П. Летковой (потом Салтановой)91 служило моделью
для ревнивицы, стреляющей глазами в невесту; Леткова-Салтанова где-то часто
встречалась с родителями; и ее с матерью сажали перед Тургеневым на интимном
обеде в честь него, как декорум; в раннем детстве помню говор вокруг нее: "В
Москве три всемосковских красавицы: Баташова, Рутковская, Бугаева".
Я очень гордился "славой" матери; но я никогда в ней не видел так
называемой красоты.
Мать вышла замуж за "уважение"; отец женился на "пропорциях"; но ни
"уважаемых пропорций", ни "пропорционального уважения" не сложилось никак.
Все было для меня непропорционально; и никаким уважением к быту нашему не
пылал я; "пропорции" - давили; а вместо уважения я испытывал страх.
Скоро мать обрела себе подругу по балам, куда естественно выпорхнула из
нашей квартиры; дом подруги и увозы ею матери на балы, в театры и т. д.
вызывали изредка кроткие реплики отца:
- Они, Шурик мой, - лоботрясы.
Они - бальные танцоры и частью знакомые Е. И. Гамалей, тоже
"красавицы", подруги матери; потом она разошлась с мужем, переехала в
Петербург, выйдя замуж за оперного певца, А. Я. Чернова; отсюда: знакомство
матери с Фигнерами92.
Но "лоботрясы", кавалеры матери, потрясали детское воображение: вдруг
появится в нашей квартире лейб-гусар; и сразит: ментиком, саблей, султаном,
гродненский
гусар, Сорохтин, брат Е. И. Гамалей, меня восхищал; но тут поднимался
отец и гусаров вышучивал.
Помнятся еще имена молодых людей, с которыми мать часто встречалась у
Гамалеев или чрез Гамалеев: графы Ланские, князь Трубецкой (предводитель
дворянства), Похвисневы, Кристи, капитан Банецкий, братья Хвостовы (в их
числе - будущий недоброй памяти черносотенник).
"Котик", по представлению матери, должен был стать, как эти
"очаровательные" молодые люди, а в нем уже наметился "второй математик"; и -
поднимались бури.
- Уеду и увезу Кота! - восклицала мать.
- Никогда-с! - восклицал отец.
И - бой гладиатора с львицей: опять и опять разгорался; а я - опять и
опять ждал: светопредставления.
Но что мне делать? Интересно с отцом углублять мысли о "цепкохвостой"
обезьяне; нельзя! Интересно мечтать о гусаре Сорохтине: каков султан, какова
шапка! Опять нельзя!
Между гусаром и цепкохвостой обезьяной в виде "Бореньки-доцента"
рвалась моя жизнь: в центре разрыва образовывалась торичеллиева пустота93,
черное ничто; но этим центром было "Я" ребенка; и "Я" - падало в обморок;
начинались кошмары: я кричал по ночам; был призван доктор; он заявил:
- Не читайте ему сказок; у него слишком пылкая фантазия!94
Фантазия была пылкая; но фантазия над фактами действительности, а не
над сказками; сказки, наоборот, темперировали, смягчали уродства
несоответствий; если бы доктор был проницательнее, он бы должен сказать:
- Читайте ему сказки: авось, он забудет в них бред этой квартиры.
Весь источник кошмаров - драма жизни; всякое равновесие надломилось во
мне; еще бы: ломали и отец, и мать; главное, я уже инстинктивно видел: они -
надломлены сами; не они ломали, а их ломало.
Среда ломала.
Глава вторая
СРЕДА
1. КАРИАТИДЫ И ПАРКИ
Среда подалась с первым мигом сознания; я, наблюдательный, скрытный и
тихий ребенок, не видящий вовсе детей, изучающий мужей науки, я рос одиноким
"подпольщиком"; квартирочка - маленькая; детская и гостиная, полная
взрослых, так сближены были, что я из детской мог слышать отчетливо, что
говорилось в гостиной. Раиса Ивановна, гувернантка, умевшая еще накрыть
плащом сказок младенца и вынести из мараморохов нашей среды, очень рано
исчезла;1 мне стукнуло - пять; Генриэтта Мартыновна2, анемичная, бледная,
вовсе немая, молчала часами; и мне сквозь молчанье ее проступила гостиная
громкими спорами "кариатид" от науки и жен их, бормочущих парок; они
появилися у изголовья кроватки; бывало, - не сплю я; и - слушаю, слушаю,
слушаю...
И вылезаю в гостиную: понаблюдать.
Будь мать более посвящена в воспитанье младенцев, она бы нашла, что
сиденье средь взрослых младенца есть верное средство приблизить к нему
"преждевременное развитье", которого так ужасалась она; полагалось: он -
маленький, не понимает; а "он" понимал, но - по-своему; то же, что понимал
"он", - опаснее было, чем понимание нумерации; он понимал, почему у "X"
прячут профессора-мужа, когда в дом является красивая дама; но кое-что
оставалось невнятным; сообразительность была, теперь вижу я, дьявольская;
память - просто музей; я стыдился своих наблюдений, восседая на мягком ковре
под ногами гостей с принесенной игрушкой, я схватывал факты, чтобы в
постельке, перед сном, их осмыслить.
Многочасовые споры о Дарвине, Геккеле (Усов о Геккеле выражался
пресдержанно), механицизме разыгрывались, как разыгрывались и сплетни, меня
занося серой тиною; в ней было душно: сравненья-то не было мне (я не вхож
был в другую среду); может быть, то, что слышал, - прекрасно; а может
быть, - преотвратительно; сравнивал факты с сентенциями отца о морали;
твердил он:
Говорят, широко мирозданье,
Человек же ничтожен и мал,
Но гордись человека названьем
Ты, кто мыслил, любил и страдал3.
И вот, сравнивая те строчки со слышимым вокруг меня, я уж знал, что у
нас обстоит неказисто весьма с "человека названьем", что круг наш в его
средней линии - мертв, туп и пресен; давило меня нечто в нем, как бы воздух
выхватывая; теперь вижу: давили - ужасная косность и статика; осознавалося:
мне не взвалить на себя этих правил, воспринимаемых тяжеловесными и
неплавимыми канделябрами; я же любил все текучее, как огонек, как водицу,
как солнечный зайчик на печке; от слов иных замертво падали мухи; и -
замерзала вода.
Начинались кошмары, в которых являлась какая-то мне "ядовитая" женщина
(читай профессорша); и - кто-то гнался (сорвавшаяся с фронтона кариатида); и
бухающий тяжкокаменно "по штатиштичешким данным" сосед, И. И. Янжул (он так
выговаривал), рос мне из темных углов по ночам; как Раиса Ивановна унесла
песни Уланда, Гейне и Гете4, понятные сердцу, и как занемела сквозная моя
Генриэтта Мартыновна, Янжулом бухнуло прямо в меня из гостиной:
- Бу... бу... у-у-у... штатиштичешким... Бука пришел изо рта И. И.
Янжула:
- Бу... бу... бу... бу... Как из бочки: ужасно!
И тотчас же я закричал по ночам. Вероятней всего, я вскричал от
эмпирики быта; как, - это есть жизнь? Наша жизнь? Моя жизнь? А тогда, - как
же с этим:
Но гордись человека названьем Ты, кто мыслил, любил и страдал...
И еще пугали слова об "абелевых интегралах": что есть интеграл? Кто
есть Абель?5 И - то же: профессорша "У" собирается, бросив мужа, бежать с
богачом умирающим "X", чтобы он перевел состояние на ее имя; вдова "Н",
багровая толстуха и коротконожка с ужасным лицом, запылавши страстями к
профессору "С", его ловит; и пес-
ни ревет: "Все вы - хлопцы-баламуты". Профессор "С" - нуль внимания:
видит какие-то корни (не огородные - греческие); лукавые "3" и "Т",
пригл
...Закладка в соц.сетях
