Жанр: Электронное издание
belyj
...ст,
как и они; но с усложнением его философской позиции и с углублением в нем
чисто математических интересов он не мог удовлетвориться их ходячей
платформою; особенно подчеркивал он в них философское пустозвонство и
отсутствие твердой методологической базы; некогда изучив логику и
методологию эмпиризма на первоисточниках, он потом высмеивал в многих из
былых друзей "второсортность" их верований и знакомство с логикой даже не из
вторых, а из третьих, четвертых рук: "взгляда и нечто" не мог выносить он;
ведь преодоление канонов позитивизма совершалось в отце в годах: упорной
работой мысли, знакомством с источниками и, главное, собственным творчеством
в точнейшей науке; а насколько были философски углублены его друзья, -
свидетельствует случай с профессором Стороженко, потрясший меня, еще
гимназиста; когда при мне курсистка просила маститого профессора указать ей
сериозную литературу по Канту, то он ответил ей:
- Прочтите статью Кареева, посвященную Канту в "Русской Мысли";30
лучшего резюме идей Канта вы не найдете у самого Канта.
И это сказать в эпоху, когда Канту была посвящена литература, не
умещаемая в пяти шкафах!
Я, не кантианец вовсе, но все же привыкший к сериозным ответам (отец
только и делал, что предлагал к сведению моему списочки книг) на сериозный
запрос, внутренно так и ахнул, услышав от Стороженки такой курбет мысли; и
естественно: я поведал отцу, тоже не кантианцу, об удивлении, меня
охватившем; тут он, не выдержав, со свирепой надсадою заморгал на меня
лукавыми глазками, точно собираясь чихнуть; и вдруг, забывши, что я
мальчонок, а Стороженко старик (а он поддерживал во мне уважение к
старикам), - он, все это забыв, с безнадежностью махнул рукою: и огласил
пространство просто стонущим плачем каким-то:
- Ах, да "они", мой дружок, - болтуны!
Стороженку любил он; со Стороженкой был связан десятилетия; не увидеть
Николай Ильича месяц не мог он; и все-то ходил к Стороженкам: "сражаться";
тут понял впервые я: тот факт, что "они - болтуны", - незаживающая,
Амфортасова рана31 отца, потому что по человечеству он был к "ним" привязан.
Но и я, мальчонок, уж знал: "они" - болтуны; в этом вздохе подгляда
отец-"дед" и сын-"внук" подавали друг ДРУГУ РУКУ против "отцовского"
легкомыслия; видя отца, видя дядей, видя потом Валерия Брюсова, Эллиса, я
все себя спрашивал: что соединяет тайно при всем видимом разъединении этого
старика-чудака, не пошедшего дальше Тургенева, с... Брюсовым, с... Эллисом.
И потом понял: соединяет сериозность, соединяет факт все-таки
"грызения" идеологических книг; отец изгрыз Спенсера, Юма, Лейбница; Эллис
некогда изгрыз Маркса; Брюсов изгрыз Спинозу; я в пору ту изгрыз Шопенгауэра
и начал грызть Канта; а Стороженко и Алексей Веселов-ский ничего не
изгрызли, не собирались грызть; и это-то вызывало в отце стон.
Что общего - лейбницианец-математик и оставивший Маркса, проповедующий
Бодлэра - символист Эллис; а - как они спорили, сцеплялись, схватывали друг
друга за пиджаки! И отец, накричавшись, говаривал:
- Из всех твоих товарищей, Боренька, самый блестящий - Лев Львович:
да, да-с, - блеск один!
И даже Брюсов удостоился:
- А умная бестия этот Брюсов!
Ведь зная отца, я был должен сказать, что Брюсов, явившийся к нам на
вечер и весь вечер прогрызшийся с Эллисом (Кобылинским), вопреки всему -
чем-то пленил отца.
Да и сам Брюсов, на отца брюзжащий за Лейбница32, сменяет гнев на
милость: "Бугаев опять говорил с точки зрения монадологии. Мне это было
мучительно..." (Брюсов: "Дневники", стр. 112). И потом: "После Бугаев
рассказывал о своих столкновениях с чертом - любопытно" (стр. 112)33. Эти
темы рассказов о черте уже относились к серии диких каламбуров отца; отец,
не веривший в черта, уличал его бытие в странных мифах; и Брюсов клюнул на
них.
Стороженко не клюнул бы; про Стороженко ни разу не слышал я от отца,
что он - "умная бестия".
- Да-с, Николай Ильич, так сказать...
И - наступало: стыдливо-неловкое молчание; его вывод из критики
болтунов - отказ от критики; и - улет в пифагорейство34, в беспартийный
индивидуализм, в одном совпадающий с либералами, в другом с консерваторами,
в третьем залетающий левее левых; рычаг критики - его философия,
социологическая база которой была аритмологична; а проповедывал он, применяя
сократический метод и им прижимая к углу, чтобы водрузить над прижатым стяг
"монадологии"35.
В университете действовал он одиночкой, не примыкая к группам (правым и
левым); отношения со студентами были хорошие; он деканствовал множество лет;
спорил с левыми, а левые его уважали; не забуду, с какой сердечностью К. А.
Тимирязев читал ему адрес в день юбилея Математического общества, ставшего
его юбилеем;37 многие его "консервативные" выкрики в спорах объяснимы
борьбой с "задопятовщиной"; от "Задопятовых"38 мутило его, а на "зубров"
сжимал кулаки.
- Педераст! - слышался надтреснутый крик его. - А этот хам перед ним
лакействует...
"Педераст" - другого именования не было для великого князя Сергея.
- Расшатывает мальчишка все! "Мальчишка" - Николай.
- Позвольте-с, да это ерунда-с! - кричал на министра Делянова; и
Делянов - терпел: с Бугаевым ничего не поделаешь; лучше его обойти, а то
шуму не оберешься.
Множество лет посылали его председателем экзаменационной комиссии на
государственные испытания: в Харьков, в Петербург, в Киев, в Одессу, в
Казань; ни одного инцидента! Студенты провожали на поезд приезжего
председателя; последний год председательствовал он в Москве - на нашем
экзамене; тут я его изучил как председателя комиссии; он был - неподражаем;
другие являлися - олимпийствовать и отсиживать, нацепивши "звезды"; он же
являлся на экзамен первым; и тут же, подцепив студента, начинал с ним
бродить, что-либо развивать; так длилось до конца экзамена; председательское
место пустовало; из кучки обступивших его студентов неслось - надтреснутое
(он был уже болен):
- Стыдитесь, батюшка: идите-ка, - тащите билет.
- Не пойду, Николай Васильич: не хочу срамиться...
- А вы осрамитесь: не работали, а мужества осрамиться нет; ну что ж
такого: осрамитесь, и - кончено.
И взяв за рукав, он подтаскивал упирающегося к экзаменационному столу,
пошучивая и взбадривая; делалось как-то легко и просто: тот, у кого душа
ушла в пятки, тащил билет, отвечал кой-как; "председатель", выставив нос из
кучки студентов, поднимал очки двумя пальцами, интересуясь судьбой его:
- Ну, - как-с?
- Выдержал...
- Вот видите: а вы - говорите...
И шел предовольный; и подмаршовывал, выпятив живот и заложив за спину
руки; и уже опять раздавалось:
- У Спенсера... У Гельмгольца... Позвольте-с. Новый студент с
председателем спорили: о механическом мировоззрении; или - о чем другом.
После экзаменов он, подписав дипломы, умер.
Сколько он спас от провала пред смертью!
Ему прощалось многое: горячие выкрики, парадоксы, даже мнения, идущие
вразрез с веком; знали: декан - чудак и добряк; выручит в нужную минуту;
сперва накричит, напустит "формализма":
- Это не от меня зависит.
А потом побежит в канцелярию: под шумок толкать дело студента.
Знали его "пункты"; и - обходили их.
Главный пункт: агитационная пропаганда основ "эволюционной"
монадологии; тезисы ее вырабатывались в десятилетиях;39 с первых лет детства
я слышу имена: Фрэнсис Бэкон, Рид, Юм, Локк, Уэвель, Гамильтон, Спенсер,
Милль, Бэн и т. д.; эти-то имена и преодолевались, вывариваясь в
аритмологии:40 в основе монадологии эти имена вместе с именами Лагранжа,
Лейбница, Эйлера, Коши,
Абеля казались китами, поддерживающими вселенную; будучи смолоду
пропитан английским эмпиризмом, косился на линию немецкого идеализма; с
уважением отозвавшись о Канте, всегда приговаривал:
- Да, а пишет - туманно; писать туманно не значит: писать глубоко; вот
французы и англичане пишут изящно, легко, просто не потому, что плоски, а
потому, что выносили образ мысли; немцы - не выносили.
Или:
- Троицкий доказал: Кант основательно-таки стащил мысли у Рида.
Поэтому и ценился Троицкий - не за мысли, а за проделанную работу: за
изучение источников.
Не считая себя спецом-философом, отец изучил скрупулезно линию
английского эмпиризма; и был он начетчиком в ней:
- Почему не изложите вашей философии в книге? - спрашивали отца.
- Потому что мне надо написать не книгу, а четыре книги, а где взять
время: ведь я - математик.
Но 4 ненаписанных книги он сжал в тезисы; и перечень тезисов - его
брошюра "Основы эволюционной монадологии"; тезисы развивал он на спорах и с
позитивистами, и с метафизиками: Трубецким, Лопатиным, Гротом; у Стороженок
он схватывался с Иваном Ивановичем Ивановым, диким спорщиком, как и отец; не
к Стороженке он, собственно, шел, а к Иванову: с ним накричаться; и приходил
раздовольный: сидел "в большой нежности, - так, ни с того ни с сего: и -
улыбался "тишайше": себе и всему, что ни есть" ("Крещеный Китаец", стр. 21).
Грот и Лопатин ценили его как философа; но метафизики не удовлетворяли его.
- Они фактов науки не знают-с!
Он был истинно одинок, истинно осмеян там именно, где начиналась в нем
оригинальная глубина его; "Глас, пошлый глас, - вещатель общих дум", по
словам Боратынского41, поднимал над его одиночеством пошленькие хихики; люди
кончика языка в нем Сократа не видели; вот как отразился отец в
воспоминаниях И. А. Линниченко (сборник "Живой Толстой", издание 1928 г.,
стр. 371 - 372): "Однажды в приемный день Николая Ильича..., в числе гостей,
пересидевших five o'clock, были: известный математик, мнивший себя
философом, проф. Н. В. Бугаев, какой-то приезжий англичанин и я... Вскоре...
в кабинет вошел Л. Н. Толстой. Англичанин... даже побледнел от восторга и
весь насторожился, ожидая услышать пророческое слово поэта-философа... Не
успел, однако, Л. Н. занять свое место, как Н. В. Бугаев бросился к нему
и... руками и крикливым голосом, в пылу спора доходившим до предельных нот
сопрано, ...бегая по комнате, спеша... и захлебываясь, начинает излагать Л.
Н. основные тезисы своей философии. Весь проникнутый философским... задором
(с философами ему всегда приходилось воевать), Н. В. и тут стал бороться с
несуществующим противником. Л. Н. молча слушал философа... Тем не менее Н.
В. постоянно подбегал к нему с криком: "Нет, позвольте, я вам докажу" 42.
Вижу ясно отца в этой сцене; и - вижу: профессоров Н. И. Стороженко и
И. А. Линниченко; оба были в философском разрезе люди хихика и того "гласа",
о котором сказал Боратынский: "Глас, пошлый глас, - вещатель общих дум"; и
уж, конечно, отец со всей смешнотой выявлений был именно непонятым Сократом
среди таких слушателей (Толстого я, разумеется, исключаю); я знаю: Толстой
именно на иные ноты монадологии откликался сочувственно, как откликались
сочувственно и Лопатин, и Грот, и Троицкий, не полагавшие, что отец "мнит"
философом себя, ибо он был - философ воистину: читая этот тон с "кондачка",
вспоминаю невольно отца:
- Они - болтуны-с!
На болтунов и кричал он, подбегая к Толстому, а не на Толстого.
- Да, да, - пришел, доказал: все объяснил.
Так однажды резюмировал Н. И. Стороженко, садясь за обед, спор отца,
только что бывшего здесь, с кем-то; почтенный профессор упустил из виду, что
неудобно отзываться об отце при рядом с ним сидящем сыне (уже
старшекласснике) ; сын - слышал спор; и сын видел: иронизирующий Стороженко
весь спор промолчал и веского своего мнения не высказал (Стороженко всегда
избегал рискованных тем для него); почему же в спину доверчиво всем
доказывавшему отцу эти шутки? Противопоставил бы свое веское слово; такого -
не было; что мог он противопоставить? Он был позитивист на кончике языка,
знакомый с собственной идеологией разве по компиляциям: отец изучил
идеологию Стороженки в первоисточниках, в годах; в годах ее, штрих за
штрихом, поправлял: данными точной науки и данными оригинальнейшей
гносеологии; первой у Стороженки не было; вторая - была: Кант по Карееву
(?!?)...
Приходилось молча терпеть ужасный факт: печенегом ворвался Бугаев, все
доказал, объяснил; и - ушел.
И это не смешно для отца, а плачевно... для Сторожен-ки. А маски с
вещателей "общих дум" очень любил срывать мой отец; но это - черта
фамильная; все Бугаевы - спорщики, срыватели масок: такие "смешные"!
Приходят, машут руками; вот только - почему-то все молчат: не возражают;
подбегающий и машущий на Толстого Бугаев-старик - одна картина; а вот как
меня характеризует Илья Эренбург: "Читает... и, читая, руками машет... И
порою Белый кажется великолепным клоуном" (Эренбург. "Портреты русских
поэтов")43. Из этого моего вида Эренбург делает горько лестные выводы о моей
смешной исключительности; я должен разочаровать Эренбурга, отблагодарив его
за то, что смешные жесты мои им не поданы с "линниченковским" подхихиком; в
том, что видится Эренбургу во мне, как вершинность, смешная в долинах, -
самая эмпирическая, фамильная черта; все Бугаевы - такие: сын, отец, дяди.
И я знаю прекрасно свои смешные стороны; знал их и отец; и прекрасно
видел, как смеялись над ним. Когда этот смех был добродушен, он сам
принимался смеяться; но и злой хихик чуял он; и - ожесточался; впрочем, был
он отходчив; он часто слышал:
. - - У Стороженки все основано на позе: скажет и забегает глазками по
сторонам, наблюдая за впечатлением.
Отец обрывал:
- Оставь, знаешь ли: добряк, хохол, хлебосол... У каждого - свое.
И сидел в большой нежности; и пленительно улыбался на нас.
2. ОСТРАННИТЕЛЬ БЫТА
Отец - первый мне встретившийся идеологический спутник, поведший меня
по годам: к рубежу двух столетий; поздней мне связался со сказкою Андерсена;
и сказка та - "Спутник";44 в годах представлялось: отец, получив ука- зания
где-то, что делать, "пройдя по векам напрямик, перерезав большую дорогу,
явился звониться: к нам в комнаты - с очень набитым портфелем, набитым
"заветами"; ныне - невидимо служит и тайно всем нам образует" ("Крещеный
Китаец", стр. 216). Большая дорога, - история мира: Арбат; но история,
свертывая, чрез Арбатскую площадь, Воздвиженку и Моховую, начало берет в
заседанье Правления университета, где было все создано: мир, Арбат, мы и
прочее.
Отец представлялся двуликим: одной стороной бытия заседает он; и в
результате - бытийствует мир; другой стороною сидит в малой клеточке этого
мира, в квартире у нас; и его все гоняют из комнаты в комнату: за
математику. Он математикой этой мешает нам жить; и конфузится сам неприличию
жизни такой; кто живет там с друзьями, кто с родственниками, кто с женой; а
отец - с математикой.
Противоречие в осознаванье отца углублялось действительным
противоречием, в нем жившим: меж чувством и мыслью, с одной стороны, и меж
волей; нежнейшие чувства: душа, как мимоза; нежнее, отзывчивей я не встречал
человека; услышит, что кто-то горюет, - спешит утешать, возвышать:
- Нет жизни, - бывало, печалится тетя.
- Да полноте! - и начинает теперь из него погрохатывать выливнем слов
и - зажигало закаты; выхватывал он из себя уверения в том, что достоинство -
да! - человека огромно...
- Смотрите бодрее!
"И раскидавшись ладонями, он собирал... материал переплаканных слов,
превращая его... в бирюзовые ливни, в перловые ясности...; духом исходит на
нас; на паркеты квартиры, напоминая Сократа пред ядом" ("Крещеный Китаец",
стр. 208).
Умел он привзбадривать.
Видом свиреп, а услышит, как кто-нибудь песню поет, умилится; и сам
любил он откровенную песенку:
Стонет сизый голубочек45.
Услышит - сияет улыбкой пленительной.
Мысли: он в мыслях взворачивал самое представленье о связи наук; и
порою меня, "декадента", сражал он полетами, смелостью, дерзостью
математических выводов, к жизни приложенных; выскажет; и вдруг припустится
мысль остраннять в каламбурище. Передавали: за ужином у С. А. Усова раз при
Толстом он пустился в гротески; Толстой оценил чрезвычайно один из них: за
художественность! "Художеством", знаю я, более заинтересовались бы Брюсов и
Маяковский, чем профессора; "художество" это преследовалось у нас в доме;
кухаркам, извозчикам нес свое творчество неоцененный "мифолог"; извозчики в
чайных передавали друг другу словечки отца; и известностью у приарбатских
извозчиков очень гордился он.
Стиль каламбуров - Лесков, доведенный до бреда, до... декадентства;
иными из них я воспользовался, как художник, ввернув их в "Симфонии" и в
"Петербург".
Да, но стоило отцу открыть рот, как мать прерывала
его:
- Вы опять за свое!
- Не любо, не слушай, а врать не мешай, - отзывался он, что-нибудь
высказав: с очень довольным, хотя виноватым, стыдливым, слегка перепуганным
даже лицом, себя сдерживая; не сдержавшись, сорвавши салфетку с себя
(каламбуры слагалися им за обедом), он несся на кухню, где был он свободен
от нашей цензуры; и, бухнув гротеском пред кухонного плитою, он с хохотом,
полуприплясывая и полуподмаршовывая, мотал головой сверху вниз; и крахмалами
кракал, к столу возвращался, чтобы подвергнуться действительному обстрелу
глаз матери.
Эта потребность к чудовищностям - органический зуд, выраставший из
вечного сопоставления оригинальных и новых мыслей о мире и жизни с
"бытиком", мысли такие расплющивающим; из среды - куда вырваться? Он в ней,
как узник, до смерти сидел пребеспомощно; сидел со страхом; и страх
атрофировал в нем, революционере сознания, самую мысль об замене иною средою
среды, окружавшей нас; ведь ее представители - сливки Москвы; не к
извозчикам же бежать в чайные?
В том-то и дело, что, может, следовало бы бежать: пусть хоть в чайную!
Но до этого отец не дошел: воли к новому быту в нем не было; отдавался
он "бытику" не от любви, а... из страха: проштрафиться; и - быть
наказанным... Марией Ивановной Лясковской (?!), не говоря уже о нагоняях от
мамы.
И он изживал в каламбурах стремленье к "не как полагается", следуя в
быте канонам: с усилием невероятным; такого усилия быть, "как и все", я ни в
ком не встречал; "всем" легко то давалось; а у отца это "быть, как и все"
интегрировалось с непомерным трудом; с угловатостью, вызывающей хохот "у
всех", он проделывал все бытовые каноны.
Иные из профессоров, как подметил я, будучи тоже свободными в мыслях от
тех бытовых предрассудков, в которых мы жили, все силились, как и отец,
уравнять себя среднею линией; и - выпирали: смешными казались; отец был
смешнее их всех.
Кто выравнивал фланг бытовой?
В первую очередь выравнивала "профессорша"; много я типов видал; в
многих бытах я жил; но такого ужасного, тусклого, неинтересного быта, какой
водворила "профессорша" восьмидесятых годов, я, бежавший давно от
профессорш, - могу смело сказать: не видывал я второго такого быта: купцы,
офицеры, художники, революционеры, рабочие, крестьяне, попы жили красочней
среднего профессора и средней профессорши; ни у кого "как у всех" не блюлось
с такой твердостью; ни у кого отступление от "как у всех" не каралось с
такой утонченной жестокостью (я на себе испытал ту жестокость). И думал я,
что склероз, поражавший всех нас так ужасно, имел объяснение в том ложном
мненье, что "мы" - соль земли; стало быть: "как у всех" означало для нас -
как у Янжулов, у Стороженок, у Бобынина, у Млодзиевских; возьмите в
отдельности каждого: имя в науке, заслуги, незаурядная личность; и, стало
быть: сумма имен - сумма всех преимуществ над прочими.
Вовсе не видели: целое - еще не сумма; в сложении славных имен
упускалось из виду, что "славное" славной личности изливалося в лекции, в
книги; и туда именно улетучивалось; а усталый и вовсе не славный остаток под
формой профессора, выведенного профессоршей из кабинета, являл собой мягкую
глину, лепимую пальцами данной профессорши по канонам ареопага профессорш;
такое лепление превращало остатки действительной "лепоты" в пренелепое
что-то; остатки огня, непредвзятости, революционных стремлений в профессоре,
простите за выражение, выносились... в уборную; и утекали по водосточной
трубе от достойной квартиры к полям орошения.
При таком своеобразном сложении складывались мужи, не славные вовсе;
говорилося не о Янжуле, выявившем себя в книгах, а говорилось о "Янжулах"; а
"Янжул" - не "Янжулы"; "Янжулы" - значит: пыль янжулова стола, плюс мамаша
жены Янжула, плюс мадам Ян-жул, плюс я не знаю - кто и что; и - "минус" все
ценное в Янжуле.
В принципе такого сложения сумма славных имен равнялась сумме всего
неславного в них, спрессованного, законсервированного, как канон нерушимый.
Профессор сидел, заключенный в своем кабинете профессоршей, за него
тарахтящей: в гостиной она тарахтела; он - глупо мычал и потерянно улыбался;
наслышался я лепетаний парок:46 ужасно оно; но ужасней всего: "парки" жили,
осуществляя отбор самых злых, самых "пароч-ных" парок; в результате отбора
вынашивалася "тиран-ша", которой вручалася власть неограниченная и тупая над
данным участком славнейшего "Города Солнца":47 университет - Город Солнца.
Такою тираншею, например, была та, кого я называл в ряде лет "мамой
крестной"; ее наезды к нам в дом были жуткой ревизией быта; я к ней
возвращусь; ее очень боялся отец; непонятно, что - чтил; моя мать не раз
плакала из-за нее; и порой ненавидела, хотя... чтила; столь разные во всех
проявленьях, родители... одинаково "чтили" Лясковскую; за что ее чтили? Не
спрашивайте: не они ее чтили; а "что-то" в них чтило ее; то, что чтило, -
глухое, непрошибаемое подсознание, руководимое инстинктами: слепого страха.
Неславная честь - честь моральной нагайки!
Закупоренный в проявлениях жизни средой и квартирою, собственной
мрачной иронией "каламбурищ" горел мой отец, каламбурами уничтожая нещадно
все то, перед чем он склонялся в своем бренном облике: да, каламбуры -
отдушина; и в нее улетали пары живомыслия.
Вот почему мне бывало от них страшновато; они - не развеивали перепугов
моих, о которых скажу: перепугов от быта, от старой профессорши, от
математиков, от крестной "мамы"; скорей каламбуры увенчивали перепуг, доводя
его до бредовых фантастических форм уже.
Мое, так сказать, вылезанье в действительность из мифа сказок, -
испуганное вылезание в нечто, что, падая прессом, расплющивало: до конца;
предо мною стоял ряд канонов; и - страшный канон: "как у всех"! Он - давил
не меня одного; он давил мою мать; в нем отец ходил как деформированный. В
эти именно первые миги сознания сколькие "Бореньки", сколькие "Танечки" из
возраставших вокруг меня делалися рабами на всю свою жизнь. С не проявленным
ясно, но видным теперь мне инстинктом здоровья, утаивать стал я в канонах
какую-то точку свободы к себе, ощущая в подполье ее; у кого этой не было
точки, тот делался раб еще до представленья о том, что есть рабство; а тот,
кто имел ее, мучился, чувствуя, что конспиратор он; конспирация, правость
бунта - все это потом приходило в сознанье, как мысль; но иметь в себе бунт,
конспирацию и жить в подполье, не зная, что действия жизни такой означают
благое спасение в будущем, - просто ужасно: живешь, ощущая преступность
свою, без вины виноватость, как выросший рог: его надо утаивать.
Лоб мой таким вышел рогом: большим, неприличным; и мама бранила за лоб,
закрывала кудрями; а я, совершивший ужасное преступление "лба", -
содрогался, таился; и чтил это все, что у нас весьма чтилось; но чувствовал,
что почитание мое мне постыло: постылое "чтение"! Я поступал как отец: он
ведь чтил "как у всех", разрушая гротесками "чтенье" свое; но так "чтить" не
мог долго я; я перестал "чтить", но делал вид: почитаю! Это насилье рождало
во мне противодействие страшной силы; и я стал взрывать (уже гимназистом);
но раньше еще я попробовал подражать отцу; стал я пробовать пороть "дичь",
как и он; испугался он:
- Что это, Боренька, право: какое затеял!
И я - прикусил язычок; но запомнил: он - сам порол "дичь"; его "дичь"
каламбуров над бытом блестяща бывала; но рано уже ощутил я всю едкость
трагедии в ней; и позднее, когда декадентом я стал, то заимствовал у отца
"каламбур", но остраннил его в бреды "Симфонии"; остранненье такое есть
передача моих восприятий - его каламбуров.
"Передавали поморы, что... подплывал кит к... берегу Мурмана...
Спросил... любопытный кит глухого... помора: "Как здоровье Рюрика?" И на
недоумение глухого старика добавил: "Лет с тысячу тому назад я подплывал к
этому берегу; у вас царствовал Рюрик в ту пору" ("Симфония")48. Это -
каламбур отца. И тут же рядом: "Тогда же чины... полиции поймали...
протыкателя старух... Он... ораторствовал: "Нас много..." ("Симфония") . Это
уже навеянное стилем каламбуров отца; а вот - итог каламбуров в моем
восприятии: "Все спали... Иные спали, безобразно скорчившись. Иные - разинув
рты. Иные храпели. Иные казались мертвыми. Все спали. В палате для
душевнобольных спали на одинаковых правах со здоровыми" ("Симфония") 50.
Сумма каламбуров плюс сумма почитании того, над чем строились
каламбуры, - давно, еще в ребенке, подытожилась фразою о сумасшедших, спящих
на одинаковых правах со здоровыми; безумие и здоровье в среднем нашего быта
мне подытожились: в мертвый сон.
Отец, прочитавший "С
...Закладка в соц.сетях
