Жанр: Электронное издание
belyj
...Он разогрел биологические интересы во мне; обстоятельства неожиданно
так сложилися, что ареною интересов стал мне сам собою подставившийся
Зоологический музей. На первом курсе не было практических занятий с
Мензби-ром; и были - у Зографа, давшего мне авансы к широкой работе. Когда
же позднее рванулся я к Мензбиру, то мест у профессора этого не оказалось
уже. Мензбир внушал уважение; не забывал я, что он был любимейшим учеником
крестного моего отца (С. А. Усова);30 в те уже годы учителем был он
нынешнего академика Кольцова, на первой лекции которого я присутствовал.
Мензбир - строгий экзаменатор; экзамен его означался эпидемией
провалов, которой предшествовала эпидемия страха; он не щадил тупоумия,
разгильдяйства, незнания; вместе с тем: он делал все, чтобы трудный предмет
превратить в популярный, в рельефно воспринимаемый; экзамен по введению в
сравнительную анатомию при строгих требованиях экзаменатора был прелегким
лишь оттого, что я слушал профессора, не пропустивши, кажется, ни одной
лекции; каждая входила картиною незабываемой (несмотря на тяжелый научный
балласт); при учебнике Мензбира, знания которого требовал он, лекция
восстановлялась сполна; не забываешь того, что в тебе формирует метод.
Иначе вошли его лекции по сравнительной анатомии позвоночных (третий и
четвертый курс); эти лекции - номенклатура, данная четко, но с
труднозапоминаемыми подробностями; позвоночными интересовался я мало; на
лекциях этих я редко бывал, день просиживая в лаборатории; оттого-то и я в
полной мере переживал предэкзаменационные страхи; но экзаменовал меня не он,
а покойный академик Сушкин; должен сказать: это не был экзамен, а - личное
сведение счетов (за "декадентство"), на которое М. А. не был способен; он
строг был к другим; но он строг был к себе.
Он стоит предо мной точно высеченным из цельного камня: модель "homo
sapiens", возглавляющая коллекции видов Зоологического музея, он - сама
научная честность, брезгливо отмежевывающаяся от эффектов, сведения счетов,
дешевенького политиканства и прочего.
Этому профессору хочется сказать горячее спасибо за то, что он нам,
студентам, давал.
Иное впечатление живет от Александра Андреевича Тихомирова, некогда
дарвиниста, потом - антидарви-. ниста 31, ректора, к которому не питали
особой приязни; М. А. Мензбир был любимец; А. А. - нелюбимец: ректор, не
дарвинист, антагонист Мензбиру; не верили пылу анти-дарвинистических
выступлений ректора и яркой любезности с оттенком "шармерства" в общении с
нами; несчастнейший тон! И - несчастная внешность! Высокий, вертлявый,
худой, серо-дряблый, с бородкою маленькою, серо-русой, небрежно бросающий
слова; и вздернутый носик курносый, в пенснэ; резкою интонацией и фистулою
картавящего, пришепетывающего голоса, чуть-чуть напоказ, с обезьяноподобными
движениями длинных рук, - он не нравился; и называли его "макакой", или -
"маркизом"; казался "макакою", думая, что он - маркиз; рек-тор-шармер,
антидарвинист, перед нами подчеркивающий дружелюбие и желание всякого
благополучия нам, вызывал оппозицию; видом своим говорил: не попадайтесь на
удочку модных теорий; и я - заблуждался, но разобрался; и вот я, как друг,
как наставник, как крупный ученый, доказываю правоту своей критики.
А мы не верили.
С развязным шарком, с привздернутым личиком старой макаки, играющей
роль, он влетал с большим треском на кафедру; и дружелюбно кладя свою
длинную руку на чучело, с юмористическим щуром оглядывал нас сквозь пен-снэ,
вздернув нос, и громчайше цедил:
- Эээ... гээспээда... говорят, чтээ... - ворошил шерсть гиббона он, -
чтээ это - наш предок".
Было ясно, что предок А. А. - не гиббон, а - макака.
Глядя ж на Мензбира, я думал: в тысячелетиях времени доработалась
обезьянья природа до очень прекрасного экземпляра.
Вид же этого ломающегося профессора (может, - от нервности?) мысль
укреплял о происхождении от макаки "этих" гримас, - обезьяньих и
вырожденческих.
Тон небреженья с подшарком всегда был присущ Тихомирову; помню чету
Тихомировых с детства; и - с детства помню: громчайшее пришепетывание
неприятнейшего фальцетто; весьма утверждали, что он даровитый ученый;
антидарвинизм - просто муха, ему не мешавшая уходить в шелководство; и
разговоры о шелковичных червях, скорционере, которым питаются черви, мне
памятны с детства; Ольгу Осиповну, супругу, он называл "мамашею" (выходило -
"мэмэша"); в громчайшем "мэмэша" был тот же несчастнейший тон, нам
казавшийся позою; есть несчастнейшие интонации, уродящие человека, не менее
отсутствия носа. Какой-то природный изъян, а не поза, казался в нем
моральным изъяном; курс, им читанный, был интересен - в деталях; а в целом -
не нужен.
Стиль лекций Мензбира - стиль художественного реализма; стиль лекций А.
А. - аллегорическое барокко, гофрированные выкрутасы подробностей,
философических отступлений, порой интересных; а в целом топилась главная
мысль: антидарвинистическая тенденция; иные из лекций Мензбира мог бы теперь
повторить чрез тридцать лет; а что говорил Тихомиров, в чем сила его главной
мысли, сражающей Дарвина, - скрылось в густом тумане; в момент слушания уж
была она тусклая, строимая на аналогиях (не гомологиях): стиль Малого театра
эпохи упадка, - так во мне отразился тот курс; преинтересных подробностей,
как, например, объяснения значения эмбриолога Ковалевского, не отрицаю я;
очень неглупый, талантливый человек, специалист по шелководству, некстати
вызвавший в суд Дарвина, - таким остался он мне; очень действовал
самоуверенный тон, и указание "некоторым, которые" думают не по профессору
(читай: "Мензбир").
Ситуация целого (ректор, абстрактный политик, владелец музея, а
Мензбира нет в нем) зарезывала Тихомирова, и оттого все галантности,
приглашающие у него поработать, не соблазняли нисколько; у Тихомирова не
было учеников; да и сам он казался залетной фигурой в музее; нет времени:
ректорские обязанности, визиты, салоны и прочая...
С Тихомировым я встречался и дома: он являлся к отцу: и держался -
предупредительно; Ольга Осиповна, жена его, была милая дама; в беседе со
мной, ницшеанцем в то время, однажды он выразился (и - в мой огород):
- Человека еще почти нет, а тут выдумали сверхчеловека какого-то: чушь
одна.
Я улыбнулся, пожав плечами; и подумал: профессор в сентенции этой
приблизился к Дарвину.
Он был снисходительный экзаменатор: трудных вопросов не предлагал; и
трепещущих Мензбира старался он выручить даже; и все ж не любили его; порою
его было жалко: ведь был он ученым.
После смерти отца мне пришлось идти говорить с Тихомировым; он принял
любезно в своем кабинете; столы были густо покрыты какими-то листьями, а на
них копо-шилися шелковичные черви; Александр Андреевич, все на свете забыв
(и дела и тот факт, что я отца потерял), привлек меня тотчас же к
копошащемуся червятнику; и, взяв на палец прозрачную гусеницу, другим
пальцем погладив ее, стал показывать он:
- Посмотрите, как бьется, пульсирует под эпидермисом... - и так далее.
Понял: любовь к гусенице, - не "антидарвинист", не "маркиз" и не
"ректор", - вот что было в нем главным. Он - ученый: а остальное - наносное.
Первая встреча с университетом - Зоологический музей; семинарий по
химии, физике на первом курсе - проформа; практические занятия по ботанике -
определение растений (сухое и мертвое дело, коли не живое растение, а
спиртовой препарат); практические занятия по анатомии человека, зачеты по
остеологии и миологии (работа на трупе) - для первокурсников сериозное дело,
как и экзамен (4 части учебника анатомии Зернова); но анатомия человека -
предмет проходной; он рассматривался как барьер пред другими предметами:
одолеешь, - свободен: иди заниматься, чем хочешь; в анатомическом театре
естественники - гости у медиков.
Зоологический музей стал своим; у каждого студента - своя
штаб-квартира; кто - в лаборатории; кто - в Ботаническом саду (на
Мещанской), кто - в гистологическом кабинете; а я - в музее; мне казалось,
что я в дремучем, тенистом лесу; затеривался меж витрин и моделей в
таинственных сумерках; думалося легко; посетителей - нет; нет - студентов;
нет хлопанья дверей, толчеи, разговоров; и не висят объявления; "субы"32 не
шмыгают; и педеля не выглядывают; вместо них - смотрит глазом стеклянным
косматейшир! зубр, иль раскинулись щупальцы спрута: присоски - с тарелочку;
и лишь кто-нибудь из работающих на хорах зоологов-спецов нос высунет, или на
слоновьих, но мягких ногах, увлекаемых пухлым туловищем, точно шаром,
воздушным, надутым, бледно-волосый Григорий Александрович Кожевников
пронесется, до ужаса выкативши пред собой водянистое светлое око, - не
удивится, не спросит, что делаешь: право твое думать в этих тенистых углах
среди тигров, присев на клык мамонта; я ж привлечен был хозяином этих
пространств, изукрашенных зверем пяти частей света.
Зал превысокий, двусветный, но темный; и хоры с перилами: вокруг стен;
там отдельные камеры (клетки для специалистов, с ключами); не забегая в
пространства музея, уносятся они лесенкой вверх, отпирают каморки,
усаживаются за микроскопы; бродя здесь, наткнешься на полукруглую аудиторию
(амфитеатром), от прочих сторон отгороженную только схемами зоологическими,
меняющие мися на протяжении курса; под ними, меж окнами и витриною - сборище
за столом; человек пятнадцать студентов работают скальпелями, пинцетами над
принесенными морскими ежами: практические занятия у Николая Васильевича
Богоявленского; он тихо обходит студентов, тому иль другому показывает, в
чем дефект препарата; за угол зайти, - ни студентов, ни Николая Васильевича:
тишина лесов Конго: фантазии строятся.
Вдруг треск гнусавого, громкого очень фальцетто из далей шкафов:
- Николай Васильевич, да где у нас склянка! Иль:
- Юра, опять мне напортил!
"Юра" - товарищ мой: Юрий Николаевич Зограф; фальцетто же - не
верещание козлоногого фавна, а профессора Николая Юрьевича Зографа, хозяина
этих безлюдных пространств, схем, столов, микроскопов, зоологических клеток;
Григорий Александрович - приват-доцент; Николай Васильевич - лаборант;
Мензбир носу не кажет; а Тихомиров, мелькнув метеором на лекцию, - скроется.
Зоологический музей - царство Зографа: он ведет здесь хозяйство
большое, пасет стадо, только не коз, - а помощников; точно квартирою
водворен он; лаборанты, студенты, работающие у него, все - вернейшие
посетители субботников Зографа, танцующие с дочерями его, - всем есть место
в музее; стиль - очень семейственный, стиль благодушный; чаек с колбасой, с
белым хлебом, с шутчонками, с кряканьем, с полулиберальным умолком и с
полусальным подразумеванием - в кабинете профессорском.
Встретив тебя средь шкафов, фавн-профессор, коли персонально не знает
тебя, на вороний свой нос нацепивши пенснэ, оглядит хитро-ласковыми,
подозрительно как-то злыми черневшими глазками, первый поклонится:
- Имею честь?..
- Интересуетесь?
- Не могу ли служить?
Чем же ты, неизвестный, снискал дружелюбие? И невдомек посетителю: там,
в кабинете, при лаборантах, при "Юре", сынке, будет анекдотически передана
мимолетная встреча с почтенной персоной почтенной персоны; будет замечен
наряд; разговор мимолетный обидно весьма ис-толкуется; а при встречах с
тобой та же ласковость.
Ложка с дегтем, опущенная в медовую бочку, - все, связанное с
профессором Зографом, мне синтезировано в восприятии этом.
Некрупного роста, но плотный, с заостренною бородкою цвета воронова
крыла, и с такого же цвета глазами, с прямыми и жидковатыми волосами, лишь
кажущийся моложавым (коли приглядеться, то старообразный), с болезненно
белым оттенком лица без морщин (коли вглядеться - морщины), он - вылитый
грек, Зографаки: не Зограф; но основное его выражение - хитрая ласковость; в
нос вороний сморкался и прищуриваясь двумя глазками зоркими, злыми, в то
время как рот добродушно кривлен, громко крякая фальцетто; пресахарный
(пресахарино-вый, - может быть).
Первое впечатление первой лекции: Зограф, шутник интересный, читает не
зоологию, а препикантными, разукрашенными фактиками перед нами жонглирует;
преинтересно! А в целое как-то не свяжешь; напоминает он грека-лавочника,
средь палаток базарных палатку свою разбивающего и старающегося перекричать
весь торгующий ряд:
- Ко мне... Все, что угодно, здесь есть... На всякий вкус... Первый
сорт... Сифонофоры...33 Теория Бючли...34 Коли не интересно, так покажу
сейчас рог носорожий: его соляной кислотой обольешь - зашипит... Кто
раскусит, в чем соль?.. Вы что улыбаетесь? Вы, может быть, интересуетесь
инфузориями? Могу: всякие есть - и рогатые, и усатые; корненожками торгую...
Уподобляюсь моллюскам...
И тут же, на кафедре, для завлечения внимания студентов, показывает
моллюска:
- Представьте, что полы моего сюртука срослись с телом; вот мантия
вам.
Раз, увлекшись, слащавым фальцетто с недобрыми глазками он прокричал:
- Представьте же себе, что пред вами я рассыпаюся прахом.
Коротко говоря: читал плохо; но завлекал первокурсников громким
подбором дешевых эффектов; и иногда - неприличий; первые месяцы нам эта
яркость бросалась в глаза; Тихомиров - абстрактен; для Мензбира надо
внимание; наоборот же - при фактах плакатных, пленяющих воображение
новичков, и сусало сходило за золото; синька ж - лазурью казалась; и
главное, ведь у Мензбира не было занятий при курсе; у Зографа, дарвиниста,
показывавшего нам фокусы трансформизма, - эти занятия были; и главное: он
согревал на груди у себя интерес: к рыбам, так к рыбам; к червям, так к
червям; и давал возможность: устроиться, иметь помещение и собственный
микроскоп.
Правда, оказывалось: обзаведясь микроскопом, ты ждал направленья работе
своей; вместо этого: тебя звали посмеиваться с профессором за чайком; и
порою над тем, к чему сердце лежало; тебя звали: бывать на субботниках,
оказывать внимание семейству профессора: принятый в дом, - сын родной! А с
другой стороны, намекалось уже, что ты - служащий, имеющий преимущества
(клетку и микроскоп), что впереди тебя ждут обязанности к
профессору-покровителю; первоначальные твои интересы, согретые грудью
профессора, делались: неинтересом профессора: делай, что хочешь, как хочешь,
а указаний - не будет; будет разве чаек, да прибаутки, порой очень злые по
адресу: Мензбира или Шимкевича, конкурента Зографа по учебнику; так
выяснилось: пора оставить романтику интереса к теориям, принципиальным
вопросам; и работать так, как Зограф работал, как требовал он, чтоб работали
(всей интонацией злобной): окрашивать метиленовой синькою иль осмиевым
препаратом какой-нибудь усик: год красить, два красить, три красить;
разглядывать, вести дневник зарисовок, - без вывода, плана, толку
(принципиальных работ, двигающих науку, профессор терпеть не мог); просто,
спокойно; не нужно домыслов; прокрась себе усик лет шесть; "материалы" к
естественнонаучному изучению будут; открытий - не надо; и материалы ошибок -
все же есть материалы: кто там разберет? Кто сидел над окраскою "Нина
грациенс", паразита, водящегося в кишечнике таракана? Никто; коли напутал, -
тебя не проверят; с выводами неудобно: подымется полемика; вздумают
проверить ошибки твои, скандалящие "школу Зографа".
Мне профессор Анучин, с восторгом схватяся за нос, подморгнул: в
антропологической работе профессора Зографа, измерявшего кого-то, статистика
измерений выявила чудовищность: измеренные руки в опущенном виде не
совпадали с самими собою в горизонтальном вытянутом положении, вырастая и
убавляясь не то на собственную треть, не то на четверть.
Зограф силился формировать кадр весьма примитивных студентов,
одушевленных сидением и собиранием материалов, способных стать раковыми
опухолями на организме науки.
Пленение Зографом первокурсников фактиками и гре-нием у себя на груди
романтических интересов к науке (каких угодно!) виделось действием
грека-торговца, ставящего на лотке, под глаз, лопающиеся от сока персики, в
мешок же сующего зеленеющую кисль.
Читал неинтересно, рассыпчато, дешево, крася своим каламбуриком факты
(линючие краски).
Этот хитрый профессор был первым моим, так сказать, покровителем.
Произошло это так:
Я работал в музее у Н. В. Богоявленского (практические занятия
первокурсников) и посещал семинарии Зографа; семинарии заключались в
следующем: кто-нибудь из студентов, усаживаясь рядом с Зографом, делал
устную сводку по беспозвоночным; мне достались "простейшие"; вскоре, после
моего реферата на семинарии Умова, ко мне подошел брюнетик-студент и
представился:
- Зограф.
Это был сын профессора.
"Юра" Зограф упорно оказывался среди нас; так мы стали товарищами; он
усиленно звал по субботам к себе; так встретился с профессором и с его
зоологическим кружком молодых ученых (Беккером, Грациановым, Ки-вокурцевым,
Н. В. Богоявленским); с этого посещения возникло общение; через сына он знал
о моих интересах к проблеме клетки и ткани: стал снабжать меня книгами из
собственной библиотеки; к своему реферату о "мезозоа" имел я в распоряжении
специальнейший материал; после этого реферата профессор стал мне открывать
перспективы работы моей у него; с начала второго курса он даст инструмент и
отдельную клетку: мы-де заработаем в теплом соседстве с сыном его, Юрой, и с
однокурсниками, введенными в наш кружок: Воронковым и Гиндзе; не зная еще
стиля работы при Зографе, я был в восторге; и на столе у меня появилися
великолепные томы зоологической серии Ива Деляжа (том "простейших", том
"целентерат" и так далее);35 будущее представлялось радужным; и настоящее
радовало; дружба с "Юрой", Зоологический музей, квартира профессора.
Темные пятна выплыли скоро, когда обнаружилось на журфиксе профессора,
что я - горою за Брюсова, Врубеля и Метерлинка; я помню смущение паствы
профессора, когда я поднял перчатку его в виде злого сме-шечка: с тех пор
появились какие-то доброзлобные отношения меж нами; фавническим козлитоном
каким-то подшучивал он надо мной; на журфиксах я ближе узнал интереснейшего,
чуткого к искусству Н. В. Богоявленского, с которым мы сходились на Врубеле;
мои "вкусы" еще не мешали профессору, пока я был первокурсником; а с начала
второго курса добровидные побадывания меня Зографом приняли ожесточенный
характер: он, по-видимому, побаивался моего влияния на сына.
Получив свою клетку и обосновавшись в музее, не знал я: что делать? Ни
тебе "простейших", ни указаний, ни плана работ; сложа руки, сиди иль всецело
отдайся отцу-покровителю: он тебе усик жучиный покажет; сиди, методически
крась, разрезай, нюхай - до окончания университета; и главное, не приставай
с теоретическими интересами; ведь в порядочной научной семье есть свой тон;
нарушать его не полагается: так средь "овец" препослуш-ных, пасомых
профессором, я оказался волчонком в овчарне; свист змеиный сквозь ласковость
внешнюю явно теперь излетал из хихика; а я получил впечатление, будто рука
моя протянулась за грецким орехом: разгрыз его: вместо ядра - одна горькая
гниль.
Зограф мне стал неприятен: и я наблюдал удивительную завистливую
пустоту, суетливую мелочность всех выявлений патрона; особенно было противно
увидеть гонение на превосходный учебник Шимкевича36, вышедший вместе с
огромным болтливым учебником Зографа;37 нас заставляли работать по Зографу:
протестовал я, крича:
- Превосходный учебник Шимкевича: очень удобно работать, имея его под
руками.
Все - кончено.
"Декадентство" еще мне прощалось: похвалы же Шимкевичу Зограф не вынес;
в ответ вырывались на лекциях Зографа злые сарказмы "о некоторых, которые"
увлекаются Метерлинком; после же лекций с особой слащавостью разложившегося
чернослива профессор обращался ко мне с преласковеньким фальцетто:
- Борис Николаевич, - как?
В этой ласковости было что-то несносное; я же думал: да, ласков, но
потому, что отец мой - декан!
Я подумал и бросил свою привилегию, клетку, в вороний нос Зографа;
увы, - у Мензбира не было уже рабочих мест; изгнанный из музея, ютился он
тесно; и очередь на рабочее место огромна была; так я стал беспризорным; так
интересы к "простейшим" без микроскопа оказывались интересом впустую (а к
чистке кишечников я испытывал равнодушие); я понял, что авантюра моя с
зоологией, предостережение - не забывать восьмилетки: "естественный
факультет, - думал я, - предварение к занятиям философией".
Увлекшися "простейшими", я это забыл: но если бы продолжал увлекаться
биологией, то оказался б в тяжелом самопротиворечии, оставленный при
университете, с неизжитыми художественными и философскими наклонностями.
И я сосредоточил внимание на химии, но уже не как специалист, а как
просто изучающий метод работы для своего плана: естественное отделение
факультета без практики - нуль; химия оказалась мне практикой для теории
моего прохождения предметов.
3. ЛАБОРАТОРИЯ
Лаборатория - место встреч, подачи заявлений (там находилося
субинспекторское отделение), чаек (в раздевальне швейцар открыл чайную),
непередаваемый запах: не то леденцов, не то медикаментов, иль
равнодействующая из воней (изонитрилы воняли тухлятиной рыбной) и ароматов
(эфиры); бело-серое двухэтажное здание: справа - дверь в субинспекторскую;
слева . - малый прилавок с колбасами и калачами; кипит самовар: за столом
сидит растерзанный химик; пара и тройка, назначившие друг другу свиданье,
покуривают; вверх две ступеньки, ведут в полукружие коридора: направо,
налево; Налево аудитория и лаборатория качественников, кабинет Зелинского и
ветвление коридоров, с лестницами вверх и вниз (в темноту подвального
помещения, где работают специалисты, где комнаты с приборами, стеклами, где
стеклодув выдувает стеклянные колбы и где студенты-органики дуют себе для
забавы колбченки); коридор направо уводит под лестницу, бегущую вверх, где
помещение для органиков, количественников, и специальные, как-то: комната
для приготовления воней, с открытою форточкой; я там корпел над ужаснейшим
веществом; и не мог вещества приготовить: исплакался весь, исчихался (эфир
обдирал горло, легкие, нос); и оттуда ход на площадку (на крыше), где вони
отборные в небо взлетали.
Потом перестроили лабораторию.
В коридоре - шубы, пальто, тужурки и фартуки.
Здесь первокурсником браживал я с волосатым студентом, Н. Сусловым,
проповедуя нормы эстетики, и еще в помещения внутренние не проникая.
Периодическая система элементов меня увлекала, а не лекции по
неорганической химии, откряхтываемые Александром Павловичем Сабанеевым; он
удивлял в годы детства своею огромною, рыжею бородою и статностью роста; и я
не понимал: как, обладая такой бородой и сложением, он не поколотит
Марковникова: теперь, ставши худым и седым, он забавлял ситуациями,
происходящими между ним и его лаборантом Григорием Дмитриевичем Волконским;
Григорий Дмитриевич имел странный вид; он являлся в дверях так, как будто он
прыгал чрез обруч, заклеенный папиросной бумагою; и нас, и себя самого
озадачив таким появленьем, сидел оголтелый; вид не соответствовал неглупым
высказываниям: вид шутника; и ходил он в гороховом; желтая бородка, огромный
обветренный, криво заостренный нос; коричневатые щеки; движенья - нелепые;
перед каждою фразою некое нечленораздельное высказывание организма,
напоминающее - начало ослиного вскрика (полувзрев, полувсхлип); и не знаешь,
бывало, смеяться иль плакать; иронизировал он или жаловался - не уловишь:
демонстрировал колкостями против ректора и попечителя (он был прогрессивен);
и то, что высказывал, было - толково и едко.
Он вечно спешил, прибегая испуганно с шапкой в руке, никогда не садясь,
лишь присаживаясь, вскакивая, чтоб, пересевши к кому-нибудь, громко
всплакнув иль взревев, унестися с несчастнейшим видом, не соответствовавшим
наблюдательному остроумию; вид - мистера Дикка, героя Диккенса;38 жесты -
шута; содержание слов - саркастическое.
Редчайшее несоответствие между словом и жестом; купался же до коры
ледяной; говорил всем он ты: половину профессорской молодежи он вынянчил;
можно было подумать: хитрец; был - добряк и простяк; отличался редчайшей
способностью перепутывать все на лекции Сабанеева неудачным показыванием
химических опытов; стоял на лекциях по правую руку профессора, толок смеси,
вер-тяся и взрывая под носом его; мы ждали обычного добродушного крика
профессорского:
- Ну же, Григорий Дмитриевич!
Григорий Дмитриевич, подпрыгивая и всериоз разво-зяся, в гороховом
всем, нас оглядывал с торжеством (вот покажет), бросался поджечь что-нибудь;
и - не было взрыва, коль взрыв был в программе; но разлеталася вдребезги
колба с ужаснейшим грохотом, коли в программе следовала тихая реакция;
забрызганный жидкостью Сабанеев в бессильной досаде бросался к своему
лаборанту и замирал; то ж проделывал и Григорий Дмитриевич в отношении к
профессору, глядя на него укоризненно:
- Я же говорил: вы сами видите?
И между ними под нашу бурную радость открывалась всег
...Закладка в соц.сетях
