Жанр: Электронное издание
belyj
... 1896. Запало лишь пребывание в Берлине с Млодзи-евскими; и жизнь в
Туне с Умовыми; запали и дни, проведенные в Париже с Полем Буайе и с его
умной женой; Поля Буайе я встречал и раньше в Москве, когда он,
перезнакомившись со всеми друзьями, чувствовал себя москвичом:131 я его
видел у Стороженок; бывал он у нас; бывал и у Янжулов. Узнав, что мы едем в
Париж, он списался с матерью и встретил нас на вокзале, поразив высочайшим
цилиндром, черною эспаньолкой и эластичностью, с которой он вспрыгивал на
фиакр; он показался мне тем именно парижанином, которого я видел на
иллюстрациях к банальным французским романам; в 1896 году он был уже
седеньким, но таким же юрким; везя нас с вокзала мимо Сорбонны, он заметил
матери:
- Ваш муж, если бы ехал с нами, снял бы шляпу перед этим зданием, в
котором и он учился!
Но мать Сорбонной не тронулась: и, по-моему, докучала Буайе и его жене
жалобой на жару и на то, что ей скучно; тщетно Буайе придумывал, чем бы ее
развлечь, посылая к нам сына, Жоржа, влекшего в "Жардэн д'акклиматасион"132,
где я ездил верхом на слоне, а Жорж - на верблюде; когда мы встретились с
Умовыми, обещавшими нас увезти в Швейцарию, то, вероятно, у бедного Поля
Буайе с души свалилась большая тяжесть.
Возвращение в Россию было интересней выезда из нее: наш спутник по
вагону, бледный, бритый, больной француз, ехавший впервые в Россию, вступил
с нами в живой разговор; оказалось, что у него ряд рекомендательных писем к
знакомым (Стороженкам, Веселовским и так далее) от того же Поля Буайе, с
которым мы проводили недавно время; он оказался католическим священником,
находящимся в конфликте с папой и уже не первой молодости принявшимся за
изучение славянских языков, в частности, русского; он читал в подлиннике
Тургенева, а не мог произнести вслух ни слова по-русски; мать разочаровала
его: в летние месяцы никого в Москве нет (ни Стороженок, ни Веселовских);
ему придется томиться до осени в пыльном городе; и звала его в гости к нам.
Мосье Ожэ (так звали его) появился у нас, встретившись с отцом, только
что вернувшимся с юга; мосье Ожэ оказался образованнейшим человеком, знающим
психологию и литературу; он являлся к нам каждый день, часами толкуя с
отцом; ехал он в качестве доцента русского языка по кафедре Буайе в "Эколь
дэ ланг з'ориенталь";133 вставал вопрос: куда деться нам во вторую половину
лета? Куда деть беспомощного Ожэ, больного и одиноко томящегося в пыльной
жаре; решили всем вместе ехать в санаторию доктора Ограновича, Аляухово,
присевшую в леса около Звенигорода; там и оказались.
В санатории был общий стол, за которым шумели больные на одних правах
со здоровыми; запомнился профессор анатомии Петров да постоянно являвшиеся
Иванюковы, жившие где-то поблизости, в маленьком домике, спрятанном в
кустах, уединенно работал и отдыхал державшийся в стороне Н. К.
Михайловский, статную фигуру которого, одетую во все серое, с развевающейся
бородой я хорошо помню; он рассеянно пробегал в отдалении, точно улепетывая
от нас; ветер трепал широкополую шляпу и белокурую бороду, а пенснэйная
лента мешалась; отец так и лез на него: померяться силами в споре; однажды
он с ним сражался; после мать попрекала его теми же словами, произносимыми с
той же интонацией:
- Хороши... Накричались... И как вам не стыдно... А он с тою ж улыбкою
так же перетирал руки:
- Отчего же-с: поговорили!
Аляухово жило в памяти из-за Ожз; ему отвели маленькую комнатушку; и он
в ней замкнулся: жечь курительные бумажки, распространяющие запах ладана; и,
по-видимому, предаваться католическим медитациям, потому что часами
просиживал в темноте, закрыв ставни и очень смущаясь, когда настигали его; у
него болели и грудь и ноги; еле передвигался; скоро он вызвал яркое
недоуменье в отце, разводившем руками:
- Непонятно, зачем приехал... Просит не говорить, что священник...
Ходит в штатском... Не может внятно ответить, зачем в России...
Было решено: "иезуит"!
Неожиданно "иезуит" обратил внимание на меня; он предложил мне брать у
него уроки языка и истории литературы в обмен на свои упражнения в русском;
это наше взаимное обучение превратилось в ряд живых и продолжительных очень
бесед, увенчиваясь прогулками в поля и леса; и я на месяц превратился в гида
этого престранного человека; бледный, бритый, с лицом, напоминающим
стареющего Наполеона, с серыми, добрыми и очень грустными глазами, с
плачущим, почти женским голосом, с мягко зачесанными каштановыми волосами,
он с необыкновенным старанием выправлял стиль моей речи и выговор, попутно
рисуя талантливые силуэты Мюссе, Виньи, Ламартина и критиков Сарсе и
Лемэтра; второго он обожал; первого не любил и вздыхал о падении языкового
стиля во Франции, погружая отрока в тонкости французской эстетики,
расколдовывая немоту до того, что я начал выспрашивать его о французских
символистах; от него-то я получил первое представление о Реми-де-Гурмоне,
"католике" Верлэне, парнассцах, Вилье-де-Лиль Адане; я ему признавался:
французские импрессионисты, мной виданные в детстве, живы во мне (в ту пору
я знал пародии на "символистов" Валерия Брюсова и читал статью в "Вопросах
Философии", - Гилярова "Предсмертные мысли во Франции", сильно
заинтриговавшую меня: перевод поэмы Верлэна, там помещенный, произвел
огромное впечатление);134 Ожэ не симпатизировал "декадентам", но и не слепо
ругал их, а говорил осторожно, культурно о том, что "декаденты" - симптом
безбожной цивилизации (как и подобает говорить священнику); интересно, что
во время наших полевых прогулок в аляуховских полях я впервые осознал свои
симпатии к левейшим художественным течениям, - не могу сказать, что
благодаря Ожэ, им не симпатизировавшим, а как-то рикошетом от его доводов;
из его осторожного тона (не "хихикающего") я вывел свое заключение: надо за
декадентов стоять тактики ради; в чем суть этой тактики, мне еще не было
ясно; но тактику я провел с неожиданной для себя пылкостью вскоре же; когда
сын Ограновича начал ругать Брюсова, я с неожиданной для себя горячностью
сказал, что Брюсова я очень люблю, что не было правдой (я позднее лишь
полюбил Брюсова).
Вот ведь что странно: едва ко мне подходили сериозно, я обретал дар
слова, но в разговоре с глазу на глаз; наши беседы с Ожэ расколдовали мою
немоту, и я долго, весьма неглупо ораторствовал с ним по-французски; но
подойди посторонний, - и возникал "идиотик"; это свойство во мне скоро
подметил Ожэ; и ответил на него подчеркнутой деликатностью в обращении со
мною.
В Аляухове я впервые прочел "Войну и мир", переживая потрясения;135 и
недавно мной наблюдаемый "старичок" в толстовке впервые раскрылся мне; меня
потянуло его вновь увидеть; но от свидания с ним отрезал Миша Толстой; Льва
Николаевича увидеть из-под "Миши" казалось оскорблением моего чувства.
Другое впечатление от Аляухова: я пережил в неделю просто безумное
увлечение дочерью Ограновича, с которой из "стыда" не хотел знакомиться,
хотя она и оказывала издали знаки внимания; "роман" оборвался тем, что она
неожиданно уехала в Крым, а я хотел броситься в воду; но это было не более,
чем -
Юнкер Шмидт из пистолета Хочет застрелиться136.
Постояв над водой, я пошел к Габриэлю Ожэ; и мы заговорили с ним,
кажется, о сонетах.
Настала осень. Мы переехали. Ожэ неожиданно собрался в Париж, когда в
Москву вернулись те, к кому у него были рекомендательные письма; странное
появленье и странное исчезновенье; мы с ним условились: гимназические
сочинения по русскому языку я буду переводить на французский язык, он,
исправив текст в Париже, мне будет его возвращать; я ему послал сочинение о
былинном эпосе, получил исправленный перевод с рядом утонченных поправок и с
похвалами содержанию; матери он высылал томики романов, отцу новинки по
французской психологии; и вдруг круто оборвал всякую переписку, не вернул
мне текста второго сочинения; мы решили, что он сгорел во время пожара
выставки на улице "Жан-Гужон" (трупы сгоревших исчислялись десятками): он
жил рядом с выставкой.
Странный человек, появившийся на пороге моих увлечений Верлэном; через
несколько месяцев в руки мои попадает "Сэрр-шод" Метерлинка; и я - в плену у
него 137.
В эту эпоху начинается мое авторство;138 я пишу: пишу много, но - про
себя; стыдливость моя не знает пределов; если бы меня уличили в те дни в
писании стихов, я мог бы повеситься; пишу я и нескончаемую поэму в
подражание Тассу, и фантастическую повесть, в которой фигурирует
йог-американец, убивающий взглядом, и лирические отрывки, беспомощные, но с
большой дозой "доморощенного", еще не вычитанного декадентства;139 одно из
первых моих стихотворений - беспомощное четверостишие:
Кто так дико завывает
У подгнившего креста?
Это - волки?
Нет: то плачет тень моя!140
Или:
Унылый, странный вид:
В степи царит буран,
Пыль снежная летит,
Ложится на бархан.
Эпитеты "дикий" и "странный" - мои излюбленные; но Ибсена я не знаю еще
(мое "окаянство" случилось поздней: через год).
В этой детски-беспомощной лирике с вовсе не детскими темами отразилась
моя диковатая, странная жизнь про себя; вскоре после отъезда Ожэ заболеваю
я; в болезни прочитываю "Из пещер и дебрей Индостана" Блаватской;141 и я -
"теософ" до всякого знакомства с теософической литературой; мои "теософские"
настроения получают пищу прочтением "Отрывка из Упанишад" в переводе Веры
Джонстон, переводами из книг "Тао-Те-Кинг" Лао-Дзы и "Серединою и
постоянством" Конфуция; все мной прочитано в "Вопросах Философии и
Психологии"142. Впечатление от "Упанишад" взворотило все бытие; впечатление
это я описал в "Записках чудака"; не возвращаюсь к нему;143 "Упанишады" меня
свели с Шопенгауэром; вскоре, отрывши в книгах отца том "Мира как воли и
представления", я увидел эпиграф, посвященный "Упа-нишадам";144 и сказал
себе:
"Отныне эта книга будет мне чтением".
И я начинаю в ряде недель осиливать Шопенгауэра с конспектом, с
переложением (по параграфу в день); первые параграфы первой части я
разучивал назубок, за-давая их себе вместо гимназических уроков, которых не
учу. Так я начал прохождение собственного класса, заключающегося в изучении
Шопенгауэра, в созерцании картин природы, подчиненных "закону основания
бытия", а не "закону основания познания" (термины Шопенгауэра); я учился в
природе видеть "Платоновы идеи"; я созерцал дома и простые предметы быта,
учась "увидеть" их вне воли, незаинтересованно; эти практические упражнения
к чтению "системы" позднее вылились просто в наблюдательность, в
зарисовывание эскизов с натуры и в подыскивание метафор, схватывающих ту или
иную наблюденную особенность; я полюбил прогулки на Ворону-хину гору (над
Дорогомиловским мостом); и каждый день оттуда вглядывался в закаты: скоро я
стал "спецом" оттенков: туч, зорь, неба; я изучал эти оттенки: по часам дня,
по временам года; и этим изучением набил себе писательскую руку, что
сказалось впоследствии; но в процессе разглядывания предметов я не думал о
писательстве, а о параграфах шопенгауэровской системы, относясь к
созерцаниям, как к праксису освобождения от воли; в эту эпоху я очень
зауважал буддизм и его аскезу145.
Скоро к теоретическому часу (изучение "системы") и к практическому часу
(созерцающие наблюдения) присоединились иные часы: я всегда любил музыку;
но, усвоив себе философию музыки Шопенгауэра, я утроил свое внимание к
музыке; и она заговорила, как никогда; в эти годы мать увлекалась
Чайковским; и Чайковский во всех видах царил у нас в доме: оперы, романсы,
переложение симфоний, балет "Щелкунчик"; музыка последнего особенно
действовала на меня; и под аккомпанемент вальса "Снежных хлопьев" или
"Па-де-де" происходили мои действия остраннения быта (задействовала
лаборатория "странных дел мастерства"); я становился в угол и твердил себе:
"Всегда здесь стоял, никогда отсюда не выйду: тысячелетия простою".
И комната мне виделась вселенной, которую я преодолел, вставши в угол,
откуда, как из-за вселенной, я-де созерцаю "все это", нам праздно снящееся;
предметы мне виделись по-иному в те миги; и я говорил им:
"Вы - то, да не то!"
В сущности, и эти "дикие" действия были введением в "науку видеть", ибо
вслед за ними мне открылся мир живописи, в который я вошел свободно, точно
годами изучал ее историю; мне было без пояснения ясно, что Маковские,
Клеверы, - никуда не годная дрянь, а Левитан, Врубель, Нестеров,
прерафаэлиты - подлинное искусство (но это - немного позднее); теперь вижу,
что студии к "науке увидеть" - мои разгляды вещей по-особому, "странному",
как я тогда выражался.
Наконец Шопенгауэр заинтересовал меня Фетом: я читал Шопенгауэра в
переводе Фета (и потому ненавидел поздней перевод Айхенвальда) ;146 узнав,
что Фет отдавался Шопенгауэру, я открыл Фета; и Фет стал моим любимым поэтом
на протяжении пяти лет147.
Так свершался отбор классиков - в моем собственном университете; таков
я был до знакомства с Брюсовым, Мережковским, Верлэном, Ибсеном и прочими
литераторами, которые потом мне служили оправданием самого себя (не я
следовал "моде", а "мода" прибегала ко мне: меня подтверждать) .
Единственное влияние со стороны, питавшее мое самоопределение в пику
всем, - квартира Соловьевых, которую я начал посещать за год до этого
периода, еще не углубляясь в разговоры всериоз с супругами Соловьевыми,
которые относились ко мне как к мальчонку; я еще ходил не к ним, а к сыну
их, Сереже, с которым у меня завязались дружеские отношения впервые несмотря
на разницу лет (ему было десять, а мне пятнадцать).
На Соловьевых я должен остановиться.
6. СЕМЕЙСТВО СОЛОВЬЕВЫХ
В конце 1892 или в начале 1893 годов произошло обстоятельство,
изменившее будущее; освободилась квартира под Янжулами; в нее переехали
жильцы, которых я стал встречать у подъезда, на лестнице, в Денежном
переулке; первое впечатление: подхожу к подъезду; из саночек вылезает
маленький почтенный блондин лет тридцати пяти с длинным и бледным носом, с
золотохохлой бородкою, в медвежьей шубе, в меховой шапке; он, шубу свою
распахнув, нос склонил к кошельку, долго роется в нем; это - Михаил
Сергеевич Соловьев; как о том оповестила блещущая новая дощечка на двери.
Начал встречать я мадам Соловьеву; она удивила: какая-то странная: не
определишь, нравится или нет; действовала на воображение: маленькая, с
узкими плечиками, с сухеньким лицом, старообразным и моложавым, некрасивым и
миловидным, с черными, не то пристально осматривающими, а не то рассеянными
и какими-то "не в себе глазами"; быстро повертывалась, когда с матерью
проходили мимо нее, и оглядывала: становилось неловко (не знаешь, что делать
с таким взглядом); оглядывала не так, как другие (профессорши, мещанки,
прохожие); оглядывала не рассуждать, какие "они" и какие "мы"; или - как у
"них" и как у "нас"; оглядывала для неведомых целей, - "абстрактная
пристальность" или "конкретная рассеянность", - так бы я определил этот
взгляд.
Лицо запомнилось: сухое, вытянутое, смуглое, с прямым носом, с темными,
сухо сжатыми губами, обрамленное огромной соломенной, коричневой шляпою,
очень изогнутой; с мушчатой вуалью, закрывающей часть лица; так рисовали
разве английских "мисс" начала века, иллюстрируя романы Диккенса;
потрясающая старомодность наряда, шедшая к стилю фигурки; наряд даму не
интересовал; и дама казалась небрежно одетой; но небрежность-то и выявляла
стиль "Диккенса", немного чудачки (по Диккенсу), но беспокоящей; и было
что-то порывистое в походке, когда она быстро, но четко проюркивала по
лестнице.
Первая встреча: мадам Соловьева остановилась у двери своей позвониться;
я обернулся; поймал пристальный и меня беспокоящий взгляд; уставились мы
друг в друга; и показалось, что дама, вытянувшись ко мне, собирается о
чем-то спросить; я уже приготовился с "что угодно".
Вопроса же не последовало; мы оба переполошились сконфуженно (что
делать друг с другом?); тут на сухом, некрасивом, старообразном лице с
дерзко пристальным взглядом выступило что-то от маленькой девочки; подобие
пленительной внутренней улыбки, точно мадам Соловьева готовилась сразу, без
мотивировки, по прямому проводу сказать:
"Ну и прекрасно: и будемте знакомы; и давайте играть, во что угодно".
Испугавшись такой готовности, быстро я повернулся; и - наутек:
"Странная: не сумасшедшая ли?"
Странная, но... уютная...
С тех пор при встречах на лестнице происходили эти or ляды друг друга;
и трудно было сдержаться, чтобы не поклониться.
Мама сказала:
- Художница!
Все стало ясно: "художниц" я знал (Ржевскую, помнил в детстве
Кувшинникову); они именно странно оглядывают; а папа заметил:
- Михаил Сергеевич Соловьев, - сын историка, Сергея Михайловича.
И сообщил эпизод из своих встреч с "историком", а также эпизод поездки
с молодым Владимиром Соловьевым (из Киева или в Киев), во время которой
Соловьев - разболелся; Соловьевы мне говорили лишь Всеволодом, романистом,
романами которого ("Сергей Горбатов"; "Великий Розенкрейцер")148 я
увлекался.
Маленького Сережу я видел в церкви; ему было тогда лишь девять лет; он
поражал надменством, стоя на клиросе с дьячками и озирая прихожан.
"Такой малыш, а кичится", - так думалось мне.
Бедный "Сережа", неповинный в напраслине: впечатление - от необычного
вида; светло-желтое пальто с пелериной, а бледное личико в шапке пышнейших
светло-пепельных волос было ангеловидно; что-то не детское: задумчивость
нечеловеческих просто глаз, казавшихся огромными, сине-серыми, с синевой под
ними; вид отлетающий от земли ("не жилец на земле"!); нет детскости, но и
нет старообразия: грустно-задумчивая бездетность, - она-то и показалась мне
"чванством"; еще показалось: сумел забраться на клирос, куда не пускают,
бегает с раздутым кадилом за иконостас; и, выходя оттуда - оглядывает:
знай-де наших!
Все это я выдумал, "небрежение" было рассеянностью от погружения в
игру; играл в церковные службы, как я в индейцы, и подаренных ему деревянных
солдат одевал в тряпичные орари (я же более думал о разрывных снарядах).
Сережа Соловьев увиделся мне ломакой, играть не способным; и скоро я
был удивлен, увидавши в окне, с каким восторгом слетает он в саночках с
сугроба; завелся-таки на дворах: на нашем и на церковном; и горечь звучала в
душе: я бы... не прочь... на двор, а не пускают!
Так до знакомства я был заинтересован семейством: какие-то особенные,
собственные, "не наши".
Знакомство состоялось без меня; Соловьевы сделали визит родителям,
потому что Ольга Михайловна хотела написать портрет матери, родители
отвечали визитом; и мать стала ходить ежедневно: позировать; возвращалась же
возбужденная, плененная Соловьевыми - не знаю кем, не знаю чем (кажется -
всем!); рассказывала она: какая интересная, тонкая Ольга Михайловна, какой
выдержанный Михаил Сергеевич; как ей нравится обстановка.
"Такое какое-то там свое!"
И восхищалась Сережей: прелестный мальчик; умница, а - ребенок ("не
преждевременное развитие").
- Вот тебе бы познакомиться с ним! Думал:
"Странное предложение: что же буду я делать с этим мальчонком: ведь я -
пятиклассник!"
Мать приглашала Сережу в гости; мне было скорей грустно, чем радостно
(от знакомств с "детьми" наживал только хлопоты); еще думалось:
"Придет вот этот "гордец", да и будет окидывать таким взглядом вот: что
с ним поделаешь!"
Появление "Сережи" случилось скоро; у нас гостила моя кормилица Афимья
Ивановна Лаврова, хитроватая крестьянка, со странной чуткостью, мой
единственный друг, которому кое-что приоткрыл я об играх моих и даже: читал
ей стихи (я, - стыдливейший!); она не имела представления о том, что это
такое, но вздыхала и плакала.
- Ты понимаешь, кормилица, этого не понимают они: ты - молчи...
Соглашалась, молчала: казалось, что-то понимает она; и я стал
утилизировать ее для своих странных игр: (в "символизм"); она на все
соглашалась; играли мы втихомолку.
Обрадованный приходом кормилицы и предвкушая с ней "наиграться" (хорош
пятнадцатилетний "философ" - играет с кормилицей!), я был неприятно смущен
звонком, а когда узнал, что пришел Соловьев, то просто перепугался (точно не
мне пятнадцать лет, а ему); не успел я опомниться, как дверь отворилась; и
явился, видимо бодрясь и сутуло раскачиваясь, припадая на одну ногу, Сережа
в черной, бархатной, длинной курточке с белым кружевным отложным
воротничком, в длинных чулках, совсем английский мальчик, пришедший из
семнадцатого столетия: без всякой надменности поморщивал большой лоб и мотал
светло-пепельными кудрями, он начал мне объяснять деловито, что вот он
пришел: познакомиться; мы сели друг против друга и начали разговор, точно
взрослые; я понял: никакой надменности в этом мальчике нет; он - добрый
ребенок, с которым играть интересно; и - странно: никакой разницы лет!
Всякую мою мысль он оживленно подхватывал, развивал ее совсем в моем стиле:
снисходя к его возрасту, я предложил ему игру в солдатики, на что он охотно
согласился без задней мысли; мы поиграли: всериоз; далее привлекли и
кормилицу к играм; именно тот период я стал бывать у Толстых, но ничего
подобного не случалось там в играх: с Сережею интереснее.
Игра расколдовала меня; и я его ввел в страшные рассказы; обнаружилось,
что весьма понимает их; и именно так, как я понимаю; я поразил воображение
его дикой фантастикою; и по реакции на нее увидел, что он, как и я; только
то, что во мне утаено, у него открыто; он, не стыдясь, говорил с детскою
прямотою о том, о чем я годами молчал при взрослых.
Наша встреча кончилась разговором по душам, - первым моей жизни; на
такие разговоры не реагировали: поливановцы, стороженковские дети, Бутлера,
Миша Толстой; и - прочие.
Сережа просидел у меня до сумерок: он меня очаровал149.
Скоро и я отправился к нему в гости, безумно конфузясь его родителей;
остановился у двери; не смел звонить; только лестничный холод заставил меня
коснуться звонка (мы жили в одном подъезде; я пошел без верхней одежды).
Встретили: Сережа и мать Сережи, Ольга Михайловна, которую я с таким
любопытством оглядывал, - в длинном черном капотике, напоминающем рясу
послушника, отчего показалась худей, суше, миниатюрнее: поразила прическа, -
настоящая башенка черных волос, поставленная перпендикулярно к темени и
перетянутая черной лентой, завязанной бантом; я был ростом с нее, а она
отнеслась ко мне, как к ребенку, погладив по голове и улыбнувшись
пленительной улыбкой, располагающей к простой дружбе; сказала, чуть
пришепетывая, грудным контральто:
- Вот... какой... хороший!
И, отступая, оглядела меня: так со мною не обращался никто; или совали
руку со снисходительным величием (профессора), или мигали с
фальшиво-товарищеским "что брт!" ("брт" вместо "брат"); а тут - просто,
трезво, коротко, деловито:
"Какой... хороший..."
И я сразу почувствовал, что между мною и Ольгой Михайловной та же
прямая плоскость и что - "скатертью дорога" всякому общению между нами; это
просто ошеломило меня; ошеломленный, я был введен и усажен за чайный стол,
стоящий посредине очень большой комнаты, показавшейся удивительно пестрой и
располагающей к общению; кресла стояли не так, как надо, а как того хочется;
были развешены весьма приятные тряпки, картины и какие-то ассирийские
фрески, и какие-то египетские орнаменты; книги сидели с кучами журналов на
креслах; не художественный беспорядок, бьющий в нос в студиях напоказ, а
"беспорядок" художественной работы, лишь кажущийся "беспорядок"; видно, в
комнате много думали и потом отдыхали за нужными разговорами; в месяцах так
сдвинули кресла, что они стали креслами со смыслом, так переместили книги и
разбросали тряпочки и умеренно запылили пестроты, чтобы здесь себя ощутили,
как в уютном царстве "морского царя", куда нырнул Садко.
Впечатление уютного "подводного царства" я ощутил, опустившись на этаж
под нашу квартиру: там у нас буднично; и мебель стоит, как у всех; и сидят
профессора, как у всех; а здесь все иное.
Здесь чудеса, здесь леший бродит,
Русалка на ветвях сидит150.
Сказочно, мило, необычно, а - просто: так бы и зажить навсегда нам
втроем!
Вот первое впечатление от атмосферы квартиры; но не русалка села на
ветви, а наливала чай Ольга Михайловна, всериоз участвуя в разговоре с
Сережей; не "леший" бродил, а вышел из еще мне неясного, дебристого мира -
от диванов, штофа, полуосвещенных поверхностей, Михаил Сергеевич Соловьев,
появленья которого я так боялся; вошел тихо, беззвучно, крадучись, как
уютный тот "кот ученый", который бродит по золотой цепи; вошел в мягких
туфлях из кабинета: пошел бледным носом на стол, золо-тобородый и
золотохохлый, с невозмутимым, с добро-строгим, устало-прищурым лицом и с
нестрогими голубыми глазами, чуть скошенными (нос глядит мимо, а глаз из-под
блещущего золотого пенснэ дружелюбно косится); протягивает молча, но
дружески, теплую свою руку; а на плечи накинул он итальянскую тальму (был
зябок).
Уселся: уставился носом на пепельницу; молчит, слушает, будто
взвешивает, что я тако
...Закладка в соц.сетях
