Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ались они, не говоря ни слова. Наконец Лаптев, приметив, что
перевязка на руке Бурмистрова развязалась, посадил его на скамью и вместе
с Борисовым насилу уговорил его, чтоб он лег успокоиться. Лаптев только
что успел перевязать ему снова рану, как отворилась дверь, и вошли
неожиданно Наталья с ее матерью и братом, отец Павел, Мавра Савишна с
Ольгою, Варвара Ивановна и капитан Лыков.
— Здравия желаю, пятисотенный! — воскликнул Лыков. — Я слышал, что
тебя один из этих мошенников стрельцов царапнул саблею. Ну что рука твоя?
— Кровь унялась; теперь мне лучше.
— Признаюсь, мне на тебя завидно: приятно пролить кровь свою за
царя!.. Поди-ка поздравь жениха, любезная моя дочка! — продолжал он, взяв
за руку Наталью и подведя ее к Бурмистрову. — Не стыдись, Наталья
Петровна, не красней! Ведь я твой посаженный отец: ты должна меня
слушаться. Поцелуй-ка жениха да пожелай ему здоровья. Ой вы, девушки! Ведь
хочется смерть самой подойти, а нет, при людях, видишь, стыдно.
— Что это, господин капитан, — сказала старушка Смирнова, — как можно
девушке до свадьбы с мужчиной поцеловаться!
— Не слушай господина капитана, Наталья Петровна, — прибавила Мавра
Савишна. — Этакой греховодник, прости Господи! Ведь голову срезал девушке,
да и нас всех пристыдил.
— Велик стыд с женихом поцеловаться! Это у нас, на Руси, грехом
почитается, а в иностранных землях так все походя целуются! — возразил
капитан и принудил закрасневшуюся Наталью поцеловаться с женихом своим.
— Ну посмотри, что он завтра же выздоровеет! — примолвил Лыков. —
Что, пятисотенный? Ты, я чаю, и рану свою забыл?
— Желательно, чтобы Россия сравнялась скорее в просвещении с
иностранными землями, — сказал Андрей, взглянув украдкою на Ольгу. С
первого на нее взгляда, еще в селе Погорелове, она ему так понравилась,
что он твердо решился к ней свататься.
Наступил вечер. Около монастыря запылали в разных местах костры, и
пустынные окрестности огласились шумным говором бесчисленной толпы и
веселыми песнями. По просьбе Бурмистрова Лыков растворил окно, и все
бывшие в хижине внимательно начали слушать песню, которую пел хор
песенников, собравшихся в кружок неподалеку от хижины. Запевало затягивал,
а прочие певцы подхватывали. Они пели:
З а п е в а л о
Волга, матушка-река,
Ты быстра и глубока,
Х о р
Ты куда струи катишь,
К морю ль синему бежишь?
З а п е в а л о
Как по той ли по реке
Лебедь белая плывет.
Х о р
На крутом на бережке
Лебедь коршун стережет.
З а п е в а л о
Поднимался он, злодей,
Закружился он над ней.
Х о р
Остры когти распускал,
На лебедушку напал
З а п е в а л о
Остры когти вор навел,
Грудь лебяжью вор пронзил.
Х о р
Где ни взялся млад орел!
По поднебесью летит.
З а п е в а л о
Не каленая стрела
Кровь злодейску пролила:
Х о р
Вора млад-орел убил
И лебедку защитил.
З а п е в а л о
Не лебедка то плыла,
Не она беды ждала;
Х о р
То не коршун нападал;
То не клад-орел спасал.
З а п е в а л о
А сторонушке родной
Зла хотел злодей лихой,
Х о р
А спасал ее наш царь,
Млад надежа-государь!
— Лихо пропели! — сказал Лыков стоявшему подле него Лаптеву. — Ба! да
у тебя никак слезы на глазах, Андрей Матвеевич! Что это с тобой сделалось?
— Смерть люблю слушать, коли хорошо поют, господин капитан, — отвечал
Лаптев, утирая слезы. — Запевало-то знатный, этакой голос, — ну так, слышь
ты, за ретивое и задевает.
XI
На зорки очи прозорливых
Туманы дымные падут.
Начнут плести друг другу сети
И в них, как в безднах, пропадут.
Г л и н к а.
Вскоре дошел слух в Москву о собравшемся в Троицкий монастырь
бесчисленном множестве народа. Царевна София немедленно призвала к себе
для совещания князя Голицына и Шакловитого.
— По моему мнению, — сказал Голицын, — твоему царскому величеству
всего лучше удалиться на время в Польшу. Все верные слуги твои последовали
бы за тобою... Я слышал, что полковник Циклер подал подробный донос царю.
— И это ты, князь, мне советуешь! — воскликнула с гневом царевна. —
Мне бежать в Польшу?.. Никогда! Это бы значило подтвердить донос
презренного Циклера! Я в душе чувствую себя правою и ничего не опасаюсь.
Младший брат мне не страшен; другой брат мой такой же царь, как и он. Ты
забыл, князь, что я еще правительница!
— Беспрекословным исполнением воли твоей я докажу тебе, государыня,
что мое усердие к тебе никогда не изменится, хотя бы мне грозила опасность
вдесятеро более настоящей. Я рад пожертвовать жизнию за твое царское
величество!
— На тебя одну возлагаем мы все надежду! — сказал Шакловитый. — Спаси
всех нас, государыня! Клеветники очернили верного слугу твоего перед царем
Петром Алексеевичем. Погибель моя несомненна, если ты за меня не
заступишься. Полковника Петрова и подполковника Чермного увезли уже по
приказу царя в Троицкий монастырь для допросов.
— Для чего же ты допустил увезти их? — воскликнула София, стараясь
скрыть овладевшее ею смущение.
— Я не смел противиться воле царской. Чермной не хотел отдаться живой
в руки приехавших за ним стрельцов Сухаревского полка, ранил их
пятидесятника, однако ж должен был уступить силе.
София, по некотором размышлении, послала Шакловитого пригласить к ней
сестер ее, царевен Марфу и Марию, и тетку ее, царевну Татьяну Михайловну.
Когда они прибыли к ней, то она со слезами рассказала им все, что, по
словам ее, сообщили о ней царю Петру Алексеевичу клеветники и
недоброжелатели. Убежденные ее красноречием, царевны поехали немедленно в
Троицкий монастырь для оправдания Софии и для примирения ее с братом.
Услышав, что избранные ею посредницы остались в монастыре, царевна пришла
в еще большее смущение и послала чрез несколько дней патриарха к царю
Петру. Но и это посредничество не имело успеха. Наконец, царевна сама
решилась ехать в монастырь. В селе Воздвиженском встретили ее посланные
царем боярин князь Троекуров и стольник Бутурлин и объявили ей, по
царскому повелению, что она в монастырь впущена не будет. Пораженная этим
София возвратилась в Москву. Вскоре прибыли туда боярин Борис Петрович
Шереметев и полковник Нечаев с сильным отрядом и, взяв всех сообщников
Шакловитого, отвезли в монастырь; Шакловитого же нигде не отыскали.
Через несколько дней прибыл из монастыря в столицу полковник Серчеев
и объявил, что он имеет нечто сообщить Софии по воле царя Петра
Алексеевича. Немедленно был он впущен в ее комнаты.
— Зачем прислан ты сюда? — спросила София.
Серчеев, почтительно поклонясь царевне, подал ей запечатанную царскою
печатью бумагу.
София велела бывшему в комнате князю Голицыну распечатать свиток для
прочтения присланной бумаги. Князь дрожащим голосом прочитал:
«Великие государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич,
Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России
самодержцы, указали в своих великих государей грамотах и в
Приказах во всяких делах и в челобитных писать свое великих
государей именование и титлу по сему, как писано в сем указе
выше сего, и о том из Розряду во все приказы послать памяти.
Сентября 7 дня 7198 года*.
— Они не вправе этого сделать! — воскликнула София. — Моего имени нет
в этом указе. Он недействителен!.. Князь! напиши сейчас же другой указ об
уничтожении присланного. Объяви, что тот будет казнен смертью, кто
осмелится исполнить указ, написанный и разосланный без моего согласия.
— Государыня, ты никогда не отвергала советов искренно преданного
слуги твоего. Дозволь ему еще раз, может быть, в последний раз в жизни,
сказать откровенно свое мнение. Указ твой не будет иметь никакой силы и
действия без имен обоих царей. Если же имена их царских величеств написать
в указе без их согласия, то они могут обвинить тебя в присвоении
принадлежащей им власти.
— А разве я не имею теперь права обвинить их в отнятии у меня власти,
неоспоримо мне принадлежащей? — сказала в сильном волнении София. — В
объявлении о вступлении их на престол было сказано, чтобы во всех указах
писать вместе с их именами и мое имя. С тех пор власть их соединена
нераздельно с моею. Покуда они цари, до тех пор я правительница. Поезжай
сейчас же в монастырь, — продолжала она, обратись к Серчееву, — и
перескажи все слышанное здесь тобою. Объяви младшему брату моему, что я
решусь на самые крайние средства, если он не отменит этого несправедливого
указа.
— Исполню волю твою, царевна! — сказал Серчеев. — Но прежде должен я
еще исполнить повеление царя Петра Алексеевича. Он приказал взять
Шакловитого и привезти в монастырь.
— Шакловитый бежал из Москвы, и ты напрасно потеряешь время, если
станешь его отыскивать.
— Царь повелел мне искать его везде, не исключая даже дворца.
— А я тебе запрещаю это!
— Не поставь меня в необходимость, царевна, оказать неуважение к
повелению дочери царя Алексея Михайловича. Дозволь мне исполнить царское
повеление, которое я не решился бы нарушить и тогда, если б мне предстояла
неминуемая смерть.
_______________
* 1689 года.
С этими словами Серчеев пошел к двери, которая вела в другую комнату.
— Ты осмеливаешься обыскивать мои комнаты! — воскликнула София. —
Остановись! Я велю казнить тебя!
В это время вошел князь Петр Иванович Прозоровский и сказал царевне,
что царь Иоанн Алексеевич повелел сообщить ей, чтобы она дозволила
Серчееву взять Шакловитого, скрывающегося в ее комнатах.
София переменилась в лице, хотела что-то отвечать, но Серчеев отворил
уже дверь в другую комнату и вывел оттуда Шакловитого.
— Спаси меня, гусударыня! — воскликнул последний, бросясь к ногам
Софии. — Тебе известна моя невинность!
— Покорись, Федор Иванович, воле царской! — сказал Прозоровский. —
Если ты невинен, то тебе нечего бояться: на суде докажешь ты правоту свою.
Правый не боится суда. Если же ты станешь противиться, то полковнику
приказано взять тебя силою и привезти в монастырь. С ним присланы сто
солдат, которые стоят около дворца и ожидают его приказаний. Итак, не
сопротивляйся и поезжай теперь же в монастырь.
Шакловитый, ломая руки, вышел из дворца с Прозоровским и Серчеевым.
Когда его привезли в монастырь, то собралась немедленно
Государственная Дума. После четырехдневных допросов Шакловитый, Петров и
Чермной были уличены в умысле лишить жизни царя Петра Алексеевича и его
родительницу и произвести мятеж. Одиннадцатого сентября царь повелел
думному дьяку выйти на крыльцо и прочитать всенародно розыскное дело о
преступниках. По окончании чтения со всех сторон раздался крик: «Смерть
злодеям!» — и Дума приговорила их к смертной казни. Истопник Евдокимов,
подъячий Шошин и другие соумышленники Шакловитого сосланы были в Сибирь.
Когда Шакловитого, Чермного и Петрова вели к месту казни, то
последний, повторив перед народом признание в своих преступлениях, сказал:
— Простите меня, добрые люди! Научитесь из нашего примера, что
клятвопреступников рано или поздно постигает неизбежное наказание Божие.
За семь лет перед этим присягнул я царю Петру Алексеевичу, изменил ему, и
вот до чего дошел я наконец! Храните присягу, как верный залог вашего и
общего счастия.
Чермной, бледный, как полотно, укорял Циклера, который шел подле
него, ведя отряд стрельцов, окружавший преступников.
— Ты погубил нас всех! — говорил Чермной. — Нашею гибелью хочешь ты
прикрыть твои злодейства. Тебе за донос дали награду, а нас ведут на
казнь. Не знал я тебя до сих пор, злодея-изменника: давно бы мне тебя
зарезать!
— Не укоряй его, Чермной! — сказал Петров. — Я знаю, что Циклер
столько же преступен, сколько и мы. Он донес на нас, но я его прощаю. Мы
заслуживаем казнь, к которой приговорены. Придет время, ответит и он Богу
за дела свои. Берегись, Циклер, чтобы и тебя не постигла когда-нибудь
равная с нами участь. Не надейся на хитрость твою, она тебе не поможет, и
правосудие Божие совершится над тобою так же, как и над нами, если
искренним раскаянием не загладишь твоих преступлений.
— Напрасно стараешься ты, Петров, очернить меня, — сказал Циклер, —
тебе не поверят. Если б я был в чем-нибудь виноват, то его царское
величество не наградил бы меня ныне поместьем в двести пятьдесят четвертей
и подарком в тридцать рублей.
Вскоре после казни Шакловитого и его сообщников боярин князь
Троекуров послан был царем Петром в Москву. Он пробыл около двух часов у
царя Иоанна Алексеевича и пошел потом в комнаты царевны Софии для
объявления ей воли царей. Властолюбивая София принуждена была удалиться в
Новодевичий монастырь. Там постриглась она и провела остальные дни жизни
под именем Сусанны*. Боярина князя Голицына приговорили к ссылке в Яренск.
_______________
* Она скончалась 3 июля 1705 года в этом монастыре, где а была
погребена.
XII
И мой последний взор на друга
устремится.
Д м и т р и е в.
— Что это, Андрей Матвеевич, за звон по всей Москве сегодня? —
спросила Варвара Ивановна своего мужа, который отдыхал на скамейке в
светлице жены. Накануне того дня, тридцатого сентября, возвратился он из
Троицкого монастыря в дом свой, уверясь, что никакая опасность не угрожает
уже царю Петру Алексеевичу.
— Разве ты забыла, что сегодня праздник Покрова пресвятыя Богородицы.
— Вестимо, что не забыла; да обедни давно уж отошли, а все-таки
звонят на всех колокольнях. Посмотри-ка, Андрей Матвеевич, посмотри! —
сказала Варвара Ивановна, подойдя к окну. — Куда это народ-то бежит? Уж не
стрельцы ли окаянные опять что-нибудь затеяли?
— Типун бы тебе на язык! Нет уж, матушка, полно им бунтовать, прошла
их пора!
— Как, Андрей Матвеевич, ты дома! — воскликнул Андрей, входя в
комнату. — Разве не слыхал ты, что сегодня царь Петр Алексеевич въезжает в
Москву?
— Неужто, — вскричал Лаптев, спрыгнув со скамейки. — Жена! одевайся
проворнее, пойдем встречать царя-батюшку.
Все трое вышли из дома и поспешили к Кремлю. Народ толпился на
улицах. На всех лицах сияла радость. От заставы до Успенского собора
стояли в два ряда Преображенские и Семеновские потешные, Бутырский полк и
стрельцы Сухаревского полка. Даже заборы и кровли домов были усыпаны
народом. Взоры всех обращены были к заставе. Наконец раздался крик: «Едет,
едет!», и вскоре царь на белой лошади в сопровождении Лефора и Гордона
появился между стройных рядов войска. За ним ехали Налеты под
предводительством Бурмистрова. Черная перевязка поддерживала его левую
руку. Гром барабанов смешался с радостными восклицаниями народа. Когда
царь подъехал к кремлевскому дворцу, Иоанн Алексеевич встретил на крыльце
своего брата, нежно им любимого. Они обнялись и оба пошли к Успенскому
собору. Там патриарх совершил благодарственное молебствие. По выходе из
храма цари едва могли достигнуть дворца сквозь толпу ликующего народа. В
тот же день щедро были награждены все прибывшие к Троицкому монастырю для
защиты царя.
День уж вечерел. Бурмистров, поместив своих Налетов на Лыкове дворе,
поспешил к своему дому. При взгляде на этот дом, так давно им оставленный,
сердце Василья наполнилось каким-то сладостно-грустным чувством. Сколько
воспоминаний приятных и горестных возбудил в Василье вид его жилища! Он
вспомнил беспечные, счастливые дни молодости, проведенные вместе с другом
его, Борисовым, вспомнил первую встречу свою с Натальею и прелесть первой
любви, вспомнил а бедствия, которые так долго всех их угнетали.
Долго стучался он в ворота. Наконец слуга, его Григорий, живший в
доме один, как затворник, и охранявший жилище своего господина, отворил
калитку.
— Барин! — воскликнул он и упал к ногам своего господина, заплакав от
радости.
— Встань, встань! Поздоровайся со мной, Григорий, — сказал
Бурмистров. — Мы уж давно с тобой не видались.
— Отец ты мой родной! — восклицал верный слуга, обнимая колена
Василья. — Не чаял я уж тебя на этом свете увидеть.
Василий вошел в дом и удивился, найдя в нем все в прежнем порядке.
Григорий сберег даже дубовую кадочку с померанцевым деревцем, стоявшую в
спальне Бурмистрова, — последний подарок прежнего благодетеля его и
начальника, князя Долгорукого. Всякий день слуга поливал это деревцу,
обметал везде пыль и перестилал постель, как будто бы ожидая к вечеру
каждого дня возвращения господина.
Когда Василий вышел в свой сад, та, увидев таи цветник, над которым
он и Борисов часто трудились весною, остановился в задумчивости. Цветы все
поблекли, и весь цветник засыпан был желтыми листьями дерев, обнаженных
рукою осени.
— Помнишь ли, барии, как Иван Борисович любил этот цветник? Уж не
будет он, горемычный, гулять с тобой в этом саду!
— Как, почему ты это говоришь? — спросил Василий.
— Да разве ты не знаешь, барин, что он приезжал в Москву из монастыря
со стрельцами и что подполковник Чермной, когда Иван Борисович хотел взять
этого злодея, ранил его кинжалом?
— Поведи меня, ради Бога, к нему скорее! — воскликнул Бурмистров. —
Где он теперь?
— Лежит он неподалеку отсюда, в избушке какого-то посадского. Я его
хотел положить в твоем доме, да сам Иван Борисович не захотел. «Где ни
умереть, — сказал он, — все равно».
Встревоженный Бурмистров последовал за слугою и вскоре подошел к
избушке, где лежал Борисов. Послав слугу за лекарем, осторожно отворил он
дверь и увидел друга своего, который лежал на соломе при последнем
издыхании. Подле него сидела жена посадского и плакала. Пораженный
горестию, Василий взял за руку Борисова. Тот открыл глаза и устремил
угасающий взор на своего друга, которого он назвал вторым отцом своим за
оказанные ему благодеяния.
— Узнал ли ты меня? — спросил Василий, стараясь скрыть свою
горесть. — Я пришел помочь тебе: сейчас придет лекарь и перевяжет твою
рану.
— Уж поздно! — отвечал слабым голосом Борисов. — Это ты, второй отец
мой! Слава Богу, что я с тобой успею проститься!
Бурмистров хотел что-то сказать своему другу в утешение, но не мог,
тихо опустил его хладеющую руку, отошел к окну, и заплакал.
— Сходи скорее за священником! — сказал он на ухо жене посадского. —
Он умирает!
— Я уж призывала священника, — отвечала тихо женщина, — но больной не
хотел приобщиться и сказал батюшке, что он раскольник.
— Раскольник! — невольно воскликнул Бурмистров, пораженный горестным
удавлением.
Борисов, услышав это восклицание, собрал последние силы, приподнял
голову и сказал:
— Не укоряй меня, Василий Петрович! Может быть, я и согрешил перед
Богом, но что делать! Я дал уже клятву и нарушить ее не хочу, чтобы больше
не согрешить. Без тебя, второй отец мой, некому было меня предостеречь. В
Воронеже познакомился я с сотником Андреевым. Все говорили про него, что
он святой. Не мое дело судить его, один Бог может видеть его душу. Андреев
уговорил меня перекреститься в веру истинную. Он уверил меня...
Глаза Борисова закрылись, он склонил голову и простерся, недвижный,
на соломе.
С великим трудом Василий привел его в чувство.
Увидев лежавший подле Борисова небольшой серебряный образ Богоматери,
который он снял с шеи, Василий взял этот образ и сказал Борисову:
— Друг мой! Помнишь ли, как ты просил меня, расставаясь со мною,
вместо отца и матери благословить тебя этою иконой? Заклинаю тебя теперь:
если ты еще не перестал любить меня и верить, что и я люблю тебя
по-прежнему, то не упорствуй в заблуждении твоем, присоединись опять к
церкви православной, и Бог восставит тебя с одра болезни.
— Нет, второй отец мой, я чувствую, что кончина моя близка.
Благослови меня перед смертию этим образом, но отломи прежде это колечко с
четвероконечным крестом. Андреев открыл мне, что это печать Антихриста.
— Друг мой! крест важен не потому, что он четыреконечный или
осьмиконечный, а потому, что он напоминает нам распятого за нас Спасителя.
Сами раскольники крестятся, изображая крест четыреконечный, и между тем
отвергают его, как печать Антихристову. На каждом шагу спотыкаются они, не
понимая, в чем состоит истинная вера, которая предписывает нам братскую
любовь и единомыслие, а не споры и расколы, всегда противные Богу. Изувер
Андреев морил людей голодом, убивал их и наконец сжег самого себя, — и ты
этого человека допустил обольстить тебя!
— Я верю тебе, второй отец мой; ты никогда не давал мне совета
пагубного. Но клятва, которую я дал, меня связывает.
— Клятва, данная по заблуждению, не действительна. Стремиться к
истине и отвергать заблуждение — вот клятва, которую должны мы соблюдать
целую жизнь.
— Ах, Василий Петрович! трудно человеку узнать истину! Почему знать,
кто заблуждается: вы или мы?
— Христос установил одну истинную церковь на земле. Мы сделались при
великом князе Владимире единоверцами греков, и православная церковь
процветает с тех пор в нашем отечестве. Раскольники отделились от нее,
затеяв споры, от которых апостол Павел повелевает христианам удаляться.
Итак, право ли они поступили?
— Боже! просвети меня и укажи мне путь правый! — сказал Борисов,
закрыв лицо руками.
Между тем купец Лаптев, услышав об отчаянном положении Борисова,
бросился к отцу Павлу, который вместе с ним из Троицкого монастыря приехал
в Москву и остановился в доме своего племянника, также священника
приходской церкви. По просьбе Лаптева отец Павел немедленно пошел к
Борисову, неся на голове Святые дары. Перед ним, по обычаю того времени,
утвержденному царским указом, шли два причетника церковные с зажженными
восковыми свечами, а священника окружали десять почетных граждан, в том
числе Лаптев. Все они, сняв шапки, держали их в руках. Прохожие
останавливались, всадники слезали с лошадей и молились в землю, когда мимо
их проходил священник. Царь Петр, случайно попавшийся ему навстречу, также
слез с лошади, снял шляпу и присоединился к гражданам, окружавшим отца
Павла. Вместе со всеми вошел он в хижину, где лежал Борисов.
— Приступи к исполнению твоей обязанности, — сказал царь тихо
священнику и, увидев Бурмистрова, спросил его: — Не родственник ли твой
болен?
— Это, государь, пятидесятник Сухаревского полка Борисов. Его ранил
Чермной, когда он хотел взять его и отвезти в Троицкий монастырь.
— Злодей! — воскликнул монарх, содрогнувшись от негодования. Потом
приблизился он к Борисову, взял его за руку и с чувством сказал: — Ты за
меня пролил кровь твою, Борисов. Дай Бог, чтоб здоровье твое скорее
восстановилось: я докажу тогда, как умею я награждать верных и добрых моих
подданных... Был ли здесь лекарь? — спросил царь, обратясь к Бурмистрову.
— Я послал уже за ним, государь.
— Исповедуй, батюшка, и приобщи больного Святых таин, — продолжал
царь. — Мы все покуда выйдем из дома, чтобы не мешать тебе, а потом все
вместе поздравим Борисова.
С Борисовым остался один отец Павел. Ревность к истине и любовь к
заблудшему ближнему воодушевили старца и придали ему увлекательное,
непобедимое красноречие. Борисов познал свое заблуждение, обратился к
церкви православной, и луч горней благодати озарил его пред смертью.
Старец приобщил его и потом отворил дверь хижины.
— Поздравляю тебя, друг мой! — сказал царь Петр Борисову, взяв его за
руку. — Лучше ли ты себя чувствуешь?
— Ах, государь, я умираю; но мне стало легче вот тут! — отвечал
Борисов прерывающимся голосом, положив руку на сердце. — Да благословит
тебя Господь и да ниспошлет тебе долгое и благополучное царствование!..
Прощай, второй отец мой, прощай, Василий Петрович! Я последовал твоему
совету: умираю сыном церкви православной! Благодарю тебя!.. Чермной,
бедный Чермной! я тебя прощаю, от искреннего сердца прощаю!.. Благослови
меня, батюшка! Да наградит тебя Бог за то, что ты спас меня от вечной
погибели!.. Боже милосердый! Ты не отверг и разбойника раскаявшегося, не
отвергни и меня!.. Услышь молитву мою: утверди и возвеличь царство русское
и сохрани его от...
Голос Борисова начал слабеть. Он перекрестился, тихо вздохнул, прижал
к устам образ, присланный ему матерью, взглянул на Василья и переселился в
мир лучщий. На спокойном лице его изобразилась тихая, младенческая улыбка.
У Лаптева катились в три ручья слезы. Бурмистров не мог плакать от
сильной горести.
На другой день прах Борисова
...Закладка в соц.сетях
