Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ать по дальним
городам, Андреев, которому назначено было идти в Астрахань, отправляясь
туда из Москвы со своею сотнею, убил на дороге посланного с ним проводника
и пошел окольными дорогами в другую сторону. Случайно проходив близ
Ласточкина Гнезда и увидев на берегу озера густой лес, он скрылся в него с
пятидесятником Гороховым и со своими стрельцами, почитавшими его за
набожность святым, и решился избрать в глубине этого леса место для
устроения истинной церкви, которую, по его убеждению, показал ему Аввакум.
Церковь эта, без сомнения, была создана бредом воображения его, которое
приходило в сильное расстройство после каждого припадка запоя. От
последнего избавила его другая сильная болезнь — горячка, во воображение
его не излечилось. Найдя удобное место для осуществления призрака, который
представился ему в бреду, он увидел однажды Наталью, когда она
прогуливалась по берегу озера, подсмотрел, что она ушла в дом Мавры
Савишны, и решился ее похитить, потому что в церкви, которую он хотел
воздвигнуть, следовало быть священником молодой девушке. Он вовсе не знал,
что Наталья была невеста Бурмистрова. Читателям известно все остальное.
Андреев, помня пророчество Натальи о Бурмистрове, начал обходиться с
ним ласково и доверчиво, возлагал на него разные поручения и ходил однажды
с ним вместе в лес на охоту, которая составляла главный способ пропитания
членов воздвигнутой им церкви.
Вечером, накануне дня, назначенного Натальею для разрешения
предложенного Андреевым вопроса, он послал Василия в ее горницу, чтобы
спросить, в какое время можно будет на другой день служить пророческую
обедню? Бурмистров воспользовался случаем, чтобы условиться с Натальею о
средствах к их побегу. Долго не находили они никакого, наконец Василию
пришла мысль счастливая и решительная. Он сообщил ее с восторгом своей
невесте и решился испытать придуманное им средство, хотя и видел ясно всю
его опасность.
Наталья назначила служить обедню за три часа до захождения солнца.
Бурмистров прежде ухода в свою келью сообщил об этом Андрееву, сказал, что
священник для открытия великой тайны о времени кончины мира находит нужным
совершить самое торжественное служение, повелевает весь завтрашний день
всем поститься и надеется ответить на предложенный ему великий вопрос в ту
самую минуту, когда солнце закатится.
И Василий я Наталья целую ночь не смыкали глаз, нетерпеливо ожидая
рассвета. Наконец солнце появилось на востоке. Оба думали, что готовит им
наступивший день: спасение или гибель?
За три часа до солнечного заката собрались все в церкви, одевшись в
саваны и взяв в руки свечи зеленого воску. Когда Наталья в своей одежде
стала посредине церкви, началось пение и потом бегание вокруг по-прежнему.
В утомлении несколько раз все останавливались и, отдохнув, снова начинали
бегать. Поставленному на кровле дома часовому было приказано известить
бывших в церкви о минуте, когда солнце начнет закатываться. Все
поглядывали на церковную дверь, не исключая Василия и Натальи, хотя они по
другим побуждениям, нежели прочие, нетерпеливо ждали вестника. Наконец он
вошел торопливо в церковь и сказал:
— Закатывается!
Любопытство еретиков достигло высшей степени. Они перестали бегать и,
храня глубокое молчание, устремили взоры на Наталью.
— Я не в силах еще возвестить вам великой тайны, которую вы знать
желаете, — сказала Наталья торжественным голосом. — Повергнитесь все на
землю и вознесите души ваши к небу. Изгоните из сердец все суетные
помыслы. Да не смущает слуха вашего никакой земной звук и да не прельщают
зрения никакие суетные призраки этого мира: ни камень, ни дерево, ни вода,
ни свет, ни мрак; все земное заражено прикосновением слуг антихриста.
Скоро по молению вашему услышите тайну тайн!
Все раскольники с благоговением легли на пол, ниц лицом, зажали уши и
зажмурили глаза.
Бурмистров с сильным трепетом сердца тихонько встал с пола и, взяв
Наталью за руку, повел из церкви. Бедная девушка едва дышала. Они подошли
к двери. Василий начал ее медленно отворять, опасаясь, чтобы она не
заскрипела. Наконец вышли они из церкви, спустились с лестницы и, пройдя
поспешно двор, приблизились к воротам. Через высокую насыпь перелезть было
невозможно, другого же выхода, по словам Натальи, не было. По ее совету
Бурмистров вошел в избу привратника, стоявшую близ ворот, и начал искать в
ней ключа. Осмотрев все уголки, он в недоумении остановился перед
деревянным столом у окошка, не смея выйти к Наталье и сказать ей о
безуспешности своих поисков. Он почти уже решился сломать висевший на
воротах замок, избегая, сколько возможно, неминуемого при том шума. В эту
самую минуту вошла в избу с радостным лицом Наталья, держа ключ в руке.
— Он висел на верее, — сказала она шепотом.
Бурмистров осторожно отворил ворота и вывел невесту свою за насыпь.
Оба перекрестились и поспешно начали спускаться с горы к известной уже
читателю просеке. Вскоре они достигли ее и побежали к тропинке.
Между тем раскольники, лежа на полу с зажмуренными глазами и
заткнутыми ушами, с нетерпением ожидали повеления священника встать для
услышания тайны, которая сильно заняла их воображение. Прошло около часа.
Андреев, долго лежа на полу наравне с другими, наконец вышел из терпения.
Священник истинной церкви не может быть заражен прикосновением слуг
антихриста — размыслил Андреев и решился тихонько взглянуть на Наталью.
Увидев, что ее посередине церкви нет, он вскочил и закричал ужасным
голосом:
— Измена! предательство!
Все раскольники, услышав крик его, вскочили. Вмиг выбежали они вслед
за своим главою из церкви, переоделись в стрелецкие кафтаны, схватили
сабли и пустились в погоню за беглецами.
Между тем Василий и Наталья, добежав уже до знакомой первому
тропинки, поспешно шли по ней к выходу из леса. Видя утомление девушки,
Бурмистров принужден был идти потише и, наконец, остановиться, чтобы дать
ей время отдохнуть. С трудом переводя дыхание, она села на кочку, покрытую
мхом. Вдруг позади их послышался отдаленный шум.
— Побежим, милая Наталья, за нами погоня! — воскликнул Бурмистров.
Оба побежали. Бедная девушка вскоре потеряла последние силы. Схватив
Василия за руку и прислонясь к плечу его, сказала она слабым голосом:
— Я не могу бежать далее!
Бурмистров, схватив ее на руки, продолжал бежать по тропинке.
Наклонившиеся до земли ветви и широко раскинувшиеся кустарники часто его
останавливали. Наконец тропинка пересеклась оврагом, и оставалось уже не
более версты до выхода из леса, который приметно редел. Перебравшись через
овраг, утомленный Бурмистров остановился для короткого отдыха и посадил
Наталью на камень, лежавший между кустами. В это самое время раздался в
отдалении голос:
— Вон, вот они! — и вскоре начали один за другим появляться бегущие
толпою раскольники с поднятыми саблями.
Василий хотел снова взять Наталью на руки, но она, вскочив с камня,
указала ему в ту сторону, куда им бежать было должно, и произнесла
голосом, который выражал изнеможение и отчаяние:
— Мы погибли!
Василий, взглянув туда, куда Наталья ему указывала, увидел Лыскова,
ехавшего верхом им навстречу в сопровождении конного отряда стрельцов.
Сидоров шел подле него, сняв шапку. Оружия с Бурмистровым не было, потому
что он бежал с Натальею прямо из церкви, Что оставалось ему делать? На что
он должен был решиться: отдаться ли в руки раскольников или же Лыскова? Он
стоял в недоумении, поддерживая Наталью за руки. Между тем бегущие
раскольники и Лысков к нему приближались. Последний, однако ж, был от него
вдвое ближе, нежели первые. Схватив толстый сук с земли, решился он
защищать свою невесту до последней крайности и умереть под саблями
противников.
— Обоих на осину! — кричал Андреев своим сообщникам. — Не уйдете,
предатели! Бегите, друзья, бегите за мной скорее!
— Тропинка уже близко отсюда, барин, вон там, за оврагом, — говорил
Сидоров Лыскову, — мы как раз до нее доберемся! Я тебе покажу, куда ехать,
а там и ступай все прямо... Господи твоя воля! — воскликнул он в ужасе.
— Что с тобой сделалось, дурачина? — опросил Лысков. — Чего ты
испугался?
Сидоров не мог ничего отвечать от страха и, дрожа, указал на Василия
и Наталью. Они стояли неподвижно. Белая одежда их освещена была вечернею
зарею, алое сияние которой проникало сквозь ветви дерев и кустарников.
— Что в самом деле за дьявольщина! — воскликнул Лысков, несколько
испугавшись и всматриваясь в показанных ему Сидоровым двух человек. — Они
как будто бы в саванах! Тут должны быть какие-нибудь плутни! За мной,
ребята! Схватим этих мошенников!
Он поехал со стрельцами вперед, а Сидоров пустился бежать из леса с
такою быстротою, что гончая собака едва ли бы перегнала его. Прибежав без
души в Ласточкино Гнездо, объявил он там прочим крестьянам, что господин
их встретил в лесу двух мертвецов и хотел было бежать, но что они его по
дьявольскому наваждению потянули к себе со всеми стрельцами.
Прискакав на близкое расстояние к Бурмистрову, Лысков закричал:
— Кто вы таковы? Отдайтесь нам в руки, а не то я велю изрубить вас.
— Прежде размозжу я тебе голову, а потом сдамся! — закричал
Бурмистров.
Лысков, услышав знакомый голос и всмотревшись в лицо Василия,
содрогнулся и от ужаса опустил из руки повода своей лошади. Он был уверен,
что Василию давно уже отрубили голову, и никак не ожидал увидеть его в
саване посреди леса. Наталью, вероятно, он не узнал или счел ее за
привидение.
— Что ж ты медлишь? — закричал Бурмистров. — Нападай на меня, если
смеешь!
Лысков дрожащею рукою начал доставать повода в намерении скакать из
леса без оглядки. Лошадь, приметив, что седок на ней ворочается и, ожидая
удара поводом, подвинулась еще ближе к Бурмистрову. Стрельцы остались на
прежнем месте, в некотором от Лыскова отдалении и, ожидая его приказаний,
смотрели со страхом и изумлением на происходившее. Бурмистров заметил ужас
Лыскова и тотчас понял причину этого ужаса. В голове его блеснула
счастливая мысль.
— Час твой настал, злодей! — закричал он торжественным голосом,
бросив на землю толстый сук, который держал в руке. — Никто на свете не
спасет тебя! Иди за мною!
Лысков, обеспамятев от страха, спустился с лошади и повалился на
землю перед Бурмистровым.
— Позволяю тебе жить на этом свете еще десять лет, если ты сделаешь
хоть одно доброе дело, — продолжал Бурмистров. — Схвати этих разбойников,
которые бегут сюда, и предай их в руки правосудия.
Лысков вскочил с земли, сел на лошадь, махнул стрельцам и пустился с
ними навстречу раскольникам.
Началась между ними упорная драка. Долго раздавались удары сабель и
крики сражающихся, долго ни та, ни другая сторона не уступала. Наконец,
раскольники побежали, и Лысков со стрельцами пустился их преследовать. Тем
временем Василий и Наталья, выбежав из леса, пошли в Ласточкино Гнездо.
Заря уже угасла на западе. Бурмистров решился идти в избу Сидорова,
выпросить у него телегу и немедленно ехать с Натальей в село Погорелово,
покуда Лысков не возвратился еще в деревню, где почти все жители уже
спали.
— Кто там? — закричал Сидоров, услышав стук у дверей своей избы.
— Впусти меня скорее! — сказал Бурмистров.
— Ах! это никак ты, Василий Петрович. Слава тебе Господи! видно, ты
цел воротился из лесу.
Сидоров, отворив дверь и увидев наряд Василия и Натальи, отскочил от
них аршина на три и прижался в переднем углу к стене, под иконами.
— Что ты, что ты, брат! — сказал Василий, входя с Натальей в избу. —
Ты, верно, подумал, что к тебе мертвецы в гости пришли? Не бойся, мы тебе
ничего не сделаем. Заложи-ка поскорее телегу, да ссуди меня каким-нибудь
кафтаном и шапкой, а для Натальи Петровны достань где-нибудь сарафан и
повязку. Мы теперь же уедем в Погорелово. Приезжай завтра туда за твоим
платьем. Да нельзя ли, братец, все это сделать попроворнее? Я тебе завтра
дам три серебряных рубля за хлопоты. Только смотрит ни елова не говори
Лыскову.
— Да ты никак и впрямь не мертвец! — сказал Сидоров, все еще
посматривая с недоверчивостью и страхом то на Василия, то на его
невесту. — Да кто вас угораздил этак нарядишься? Святки, что ли,
справляете? Раненько запраздновали! До святок-то еще можно сорок сороков
тетеревей настрелять.
— У Сидорова все дичь на уме, — сказала Наталья, с улыбкой взглянув
на Бурмистрова.
— Однако ж, братец, нельзя ли все поскорее спроворить? — оказал
Василий. — Нам дожидаться некогда. Да одолжи мне, кстати, до завтра твоего
ружья.
— Сейчас, сейчас, Василий Петрович. Все мигом будет готово!
Сидоров проворно заложил свою лошадь в телегу, сбегал к замужней
сестре своей за сарафаном и повязкой, вытащил из сундука свой праздничный
кафтан и шапку, достал из чулана ружье свое с сумкой и подал все
Бурмистрову.
Когда Василий и Наталья, переодевшись, сели уже в телегу, Сидоров
сказал:
— А кто же будет лошаденкой-то править? Разве мне самому, Василий
Петрович, вас прокатить!
Без шапки, сел он на облучке телеги, взял вожжи, приосанился, ударил
лошадь плетью и поскакал по дороге к Погорелову, присвистывая и крича:
— Ну, родимая, не выдай! Знатно скачет, только держись.
Еще прежде полуночи он приехал в Погорелово. Нужно ли описывать
радость Натальиной матери, которая так неожиданно увидела дочь свою после
долгой разлуки? Отец Павел не мог удержаться от слез, глядя на
обрадованную старуху и восторг дочери. Мавра Савишна, вскочив со сна,
второпях надела на себя вместо своего сарафана подрясник отца Павла и
выбежала здороваться с нежданными гостями, а потом от восхищения пустилась
плясать, несмотря на свою духовную одежду.
— Мавра Савишна! — сказал, улыбнувшись, отец Павел, — погляди на
себя: ты, кажется, мой подрясник надела. Полно плясать-то!
— Ничего, батюшка, на такой радости не грех и в подряснике
поплясать — прости Господи мое согрешение! Ай люшеньки люли!
Сидоров, которому Мавра Савишна после пляски поднесла стакан
настойки, остался против приказания Василия ночевать в доме отца Павла и,
получив свое платье, ружье и обещанную награду, на другой уже день
возвратился в Ласточкино Гнездо в полной уверенности, что барина его,
Лыскова, утащили лешие и мертвецы в преисподнюю и что никто не спросит
его, куда он и с кем ночью ездил.
IV
Не знаешь, как он силен у двора:
Пропал ты, и навек!
К н я ж н и н.
Было около полудня, когда Сидоров подъехал к избе своей. На беду его,
Льюков сидел на скамье перед своим домом под тенью березы, отдыхая после
вчерашней безуспешной погони за раскольниками и ломая голову над чудесною
встречею его в лесу с Бурмистровым. Увидев Сидорова, махнул он ему рукою.
Впустив лошадь свою с телегою на двор, бедняк почувствовал холод и жар в
руках и ногах от страха и побежал к своему барину.
— Куда ты ездил, мошенник?
— А в лес за дровами, батюшка.
— Так это ты шатался целую ночь напролет по лесу, а? Говори же,
разбойник! Ты и днем боишься в лес ходить!
— Виноват, батюшка! Сглупа мне невдомек, что ночью в лес за дровами
не езда.
— Куда же ты ездил? Говори мне, плут, всю правду. Федька, палок!
— Взмилуйся, отец родной, Сидор Терентьич, за что?
— Я тебе покажу, за что. Катай его! — закричал Лысков своему холопу
Федьке, которого главная должность состояла в том, чтобы иметь всегда
запас палок и чтобы колотить без пощады всякого, кого барин прикажет.
Сидоров повалился в ноги Лыскову и признался, что он ездил в село
Погорелово.
— В Погорелово? А зачем? Небось к прежней помещице? Ах ты бездельник!
Она-то вас и избаловала! Федька, принимайся за дело!
— Помилуй, Сидор Терентьич! — продолжал Сидоров, кланяясь в ноги
Лыскову. — Я не к помещице ездил.
— Так к черту, что ли, мошенник? Говори мне всю правду, не то до
полусмерти велю приколотить.
— Скажу, батюшка, всю правду-истину. Лаптишки у меня больно
изорвались, так я и собрался в Погорелово за покупкой. Там кума моя,
Василиса, славные лапти плетет.
— Да что ты, бездельник, меня обманываешь! Понадобились лапти, так
ночью за двадцать верст за ними поехал! Ах ты разбойник! До смерти прибью,
если не скажешь правды. Привяжи его к этой березе, Федька, да принеси
палок-то потолще. Я из тебя выбью правду!
Холоп потащил бедняка к березе.
— Скажу, Сидор Терентьич, все скажу, только помилуй! — закричал
крестьянин, вырвавшись из рук холопа и снова упавши в ноги Лыскову. — Я
отвез в Погорелово Василия Петровича с Натальей Петровной.
Лысков, несмотря на свое изумление, схватил палку и собственноручно
излил гнев свой на бедного крестьянина. Потом велел оседлать свою лошадь
и, взяв с собою Сидорова и еще четырех крестьян, вооруженных ружьями,
поехал немедленно в Погорелово, решась отнять у Бурмистрова Наталью,
которую считал своею холопкою.
Приехав в село, он остановился у дома священника, зная, что у него
живет тетка Бурмистрова, и потому полагая наверное, что Наталье более
негде быть, как в доме отца Павла.
Лысков вошел прямо в горницу. Мавра Савишна ахнула, старуха Смирнова
заплакала, Наталья, побледнев, бросилась на шею матери, а отец Павел, не
зная Лыскова, смотрел на всех в недоумении. Бурмистрова не было в горнице.
— Что, голубушка, не уйдешь от меня! Изволь-ка сбираться проворнее.
Поедем ко мне в гости, уж и телега у ворот для тебя стоит. Что ж, за чем
дело стало? Простись с родительницей, да поедем проворнее.
— Прежде умру! — отвечала Наталья, рыдая и обнимая мать свою.
— Вот пустяки какие! Есть от чего умирать! Да тебе, моя красоточка,
будет у меня не житье, а масленица. Ну, да ведь если волей нейдешь, так и
силой потащат. Эй, Ванька, Гришка, подите все сюда, тащите ее в телегу!
— Хоть я и не знаю твоей милости, — сказал отец Павел, с изумлением и
негодованием смотревший на Лыскова, — однако ж, как хозяин этого дома,
кажется, могу спросить: по какому праву разлучаешь ты мать с дочерью?
— Ха, ха, ха! По какому праву! Она моя холопка, вот и все тут. Если б
сбежала ко мне на двор твоя лошадь или корова, ты бы, я чаю, пришел за
нею, и я бы, верно, не спросил: по какому праву берешь ты с моего двора
твою корову? Эх, старинушка! дожил до седых волос, а тебя же мне надобно
учить. Что ж вы, олухи, ее не тащите! Крику-то, что ли, ее испугались? Ну,
поворачивайтесь! Под руки ее, под руки возьмите! Да отвяжись ты, старая
ведьма! Этак за дочку-то уцепилась! Ты мать, а я господин. Делать-то
нечего! Оттолкни ее, Ванька!
— Это что? — воскликнул Бурмистров, входя в горницу. — Прочь,
бездельники! Вон отсюда!
Крестьяне, испуганные грозным голосом Бурмистрова, отошли от Натальи.
— Не лучше ли тебе идти вон? — сказал Лысков. — Я сегодня же донесу
царевне Софье Алексеевне, что ты живехонек. Она, не знаю кому-то, голову
велела отрубить.
— Доноси, кому хочешь, только убирайся вон! — закричал Василий.
— Да как ты смеешь отбивать у меня мою холопку? Коли на разбой пошло,
так я велю защищать себя. Ружья-то у пятерых заряжены. Ты думаешь, что я
тебя испугался. Волоском меня тронь, так я стрелять велю! Ты и то шесть
лет с лишком у смерти украл. По-настоящему, надобно схватить тебя да
отправить в Москву. Хватайте его, ребята, вяжите! Что ж вы, бездельники? У
него оружия нет, чего вы трусите? Хватай его, Ванька!
— Как, это ты, Сидоров, на меня нападешь! Ну, ну, смелее! Попробуй
схватить меня!
— Да что ж, Василий Петрович, делать, воля господская: велят, так и
на отца родного кинешься!
— Полно, Сидоров! Опусти-ка лучше мою руку, ведь я посильнее тебя.
Мне не хочется против тебя защищаться.
— Мошенник ты, Ванюха! — закричала Мавра Савишна, — забыл ты мою
хлеб-соль! Ну да Бог с тобой!
Бурмистров между тем схватил ружье Сидорова. Последний притворялся,
будто старается удержать ружье всеми силами, и между тем шептал
Бурмистрову:
— Дай мне тычка, а ружье-то отними!
Другие крестьяне хотели броситься к Сидорову на помощь, но отец Павел
остановил их, закричав:
— Грешно, дети, грешно пятерым нападать на одного.
Бурмистров для вида толкнул своего противника и вырвал у него ружье.
— Ой мои батюшки! — закричал Сидоров, упав нарочно на пол. — Этакой
медведь какой, никак мне ребро переломил.
Лысков задрожал от злости и закричал крестьянам:
— Стреляйте! Я ответчик за его голову.
Крестьяне, исполняя приказание господина, прицелились в Бурмистрова.
— Застрелите, дети, и меня вместе! — сказал отец Павел, став подле
Василия.
Все ружья вдруг опустились.
Бурмистров, прицелясь в Лыскова, сказал:
— Ты хотел меня застрелить как разбойника, а против разбойников по
закону позволено защищаться. Сейчас уйди отсюда, а не то посажу тебе пулю
в лоб.
— Хорошо, — воскликнул Лысков, задыхаясь от злобы, — я уйду, только
уж поставлю на своем. Сегодня же пошлю челобитную к царевне Софье
Алексеевне.
— Да уж поздно, хамово поколение, поздно, семя крапивное! — закричала
Мавра Савишна, которая вместе с старухой Смирновой старались привести в
чувство упавшую в обморок Наталью. — Я уж с племянником сама написала на
тебя сегодня челобитную батюшке-царю Петру Алексеевичу!
— Очень рад, — сказал Лысков, — нас царь рассудит.
— Племянник-то мой мне растолковал, что ты в моем поместье не
владелец и что Ласточкино Гнездо и с домиком все-таки мое, даром что меня
по шее оттуда выгнали!
— Не рассказывай всего тому плуту, тетушка. Убирайся же вон! Чего ты
еще дожидаешься?
— Уйду, сейчас уйду, дай только слово сказать. Ты ведь, святой отец,
хозяин этого дома. Если укрываешь у себя мою холопку, так и отвечать
должен за нее, если она убежит. Тогда я за тебя примусь. Не забудь этого.
Прощай! Авось скоро увидимся. Пойдемте, мошенники! Пятеро не могли с одним
сладить!
— Если хочешь, тетушка, то прикажи твоим крестьянам остаться здесь, —
сказал Василий, — Лысков не помещик их, он завладел твоим имением не по
закону, а самовольно. Ты настоящая помещица.
— Коли так, — воскликнула Мавра Савишна, посадив пришедшую в чувство
Наталью на скамью, — то я вам всем приказываю не уходить отсюда ни на
пядь!
— Слушаем, матушка! — сказали в один голос обрадованные крестьяне.
— Кормилица ты наша! — прибавил Сидоров, бросясь к Мавре Савишне, —
дай поцеловать твою ручку! Опять ты наша госпожа! Слава тебе Господи!
— Врешь ты, разбойник! — закричал Лысков. — Я ваш господин!
Осмельтесь не пойти со мною: до полусмерти всех велю батогами образумить.
— Не прикажешь ли, матушка, Мавра Савишна, самого его образумить и
проводить отсюда? — спросил Сидоров, сложив кулаки и поправляя рукавицы.
— Вон его толкай, Ванюха! — закричала Мавра Савишна. — Живет мошенник
в моем домике ни за что ни про что да еще над моими крестьянами смеет
ломаться! Вон его!
— Ребята, не отставай! — закричал Сидоров, выталкивая Лыскова в шею
из горницы. — Проводим его милость за ворота, ведь госпожа приказала.
— Прибавь ему, Ванюха, прибавь ему, мошеннику! — кричала Мавра
Савишна.
Крестьяне, вытолкав Лыскова за ворота, возвратились в горницу и
спросили помещицу, что им еще делать прикажет.
— Пусть они покуда останутся у меня в доме, — сказал отец Павел, — да
не велишь ли им, Мавра Савишна, помочь моей работнице, она пошла в огород
гряды полоть?
— Слышите, ребята? Ступайте гряды полоть, да смотрите: не пускайте
козла в огород. Неравно Лысков сюда воротится, так опять его в шею!
— Слушаем, матушка! — сказали крестьяне и вышли из горницы.
— Ну, племянник, — сказала Мавра Савишна, — потешили мы себя —
вытолкали мошенника. Только что-то будет с нами? Ведь разбойник на всех
нас нажалуется царевне Софье Алексеевне!
— Так что ж? Пусть его жалуется. Твоя челобитная прежде придет к царю
Петру Алексеевичу.
— Разве он, наш батюшка, за нас заступится, а не то бедовое дело: все
пропадем как мошки!
— И, полно, тетушка! Правому нечего бояться. Я теперь же поеду в село
Преображенское и ударю челом царю.
— Да, да, поезжан скорее, пака нас всех еще не перехватали да не
сковали.
V
Ко скипетру рожденны руки
На труд несродный простирал:
Звучат доднесь по свету звуки,
Как он секирой ударял.
Лучи величества скрывая,
Простым он воином служил.
Д е р ж а в и н.
Кто из русских не знает села Преображенского, этой колыбели величия
Петра? Кто не читал или не слыхал про забавы царственного отрока с его
потешными на обширных полях, которые это село окружали?
Еще при царе Алексие Михайловиче в Преображенском был устроен
Потешный двор, родоначальник русских театров. Там, как повествуют
Разрядные Записки, в 1676 году была комедия; тешили Великого Государя
иноземцы, как Алаферна Царица Царю голову отсекла, и на органах играли
немцы, да люди дворовые боярина Артемона Сергеевича Матвеева. Того ж году
была другая комедия там же, как Артаксеркс велел повесить Амана, и в
органы играли, и на фиолах, и в струменты, и танцевали.
Родитель Петра Великого, царь Алексий Михайлович
...Закладка в соц.сетях
