Жанр: Электронное издание
Strelcy
..., особенно любил село
Преображенское и часто там отдыхал от забот государственных, предаваясь
любимой забаве своей, соколиной охоте. Оно служило приятным убежищем
царице Наталье Кирилловне и царю Петру Алексеевичу во время правления
Софии. Там юный государь завел, сначала в небольшом числе, потешных из
юношей равных с ним лет. Это небольшое войско, служившее к увеселению
монарха и, получившее от того свое название, мало-помалу умножилось, и
часть этого войска была переведена в село Семеновское. С того времени
потешные разделились на Преображенских и Семеновских, и впоследствии из
них учреждены были в 1695 году полки Преображенский и Семеновский.
Сначала потешные составляли одну только роту. Капитаном ее был
женевец Лефор, любимец Петра Великого. Вступив в русскую службу в 1677
году, он отличил себя храбростью в походе против татар и турок.
Впоследствии юный царь узнал и полюбил его, начал учиться у него
голландскому языку и вступил к нему в роту солдатом. Наравне с
сослуживцами своими юный царь спал в палатке, бил зорю, стоял по очереди
на часах, возил на тележке землю для устроения крепостцы, словом сказать,
подавал собою пример своим подданным воинской подчиненности, и наконец
монарх России с великою радостию получил чин сержанта. На слова патриарха,
старавшегося, по совету бояр, отвлечь юного государя от несоразмерных с
его силами и возрастом трудов, он отвечал: «Труды не ослабляют здоровья
моего, а напротив, его укрепляют. Много времени проходит у меня и в пустых
забавах, но от них, владыко святой, никто меня не отвлекает».
В 1684 году, в день Преполовения, двенадцатилетний царь, находясь в
Москве и осматривая Пушечный двор, приказал стрелять в цель из пушек и
метать бомбы. Окружавшие его бояре убеждали монарха не подходить близко к
пушкам. Вместо ответа он взял фитиль, смело приложил к затравке — и пушка
грянула.
Развивающийся с каждым днем гений юного царя тревожил властолюбивую
Софию. В 1688 году, двадцать пятого января, Петр Алексеевич, вместе с
царем Иоанном и с царевною, присутствовал в первый раз в Государственной
Думе и с тех пор был удаляем от совещаний: царевна увидела, что, допустив
влияние Петра на дела государства, она лишит сама себя власти. Несмотря на
это, рожденный для престола гений не останавливался на пути своем, и София
с беспокойством предугадывала, что юный царь скоро твердою рукой возьмет у
нее скипетр, ему по праву принадлежащий.
Солнце поднялось уже до половины из-за отдаленного бора, когда
Бурмистров приближался к Преображенскому с челобитною своей тетки. При
въезде в село он услышал оклик часового «кто идет?» и остановил свою
лошадь.
— Здесь ли его царское величество? — спросил Бурмистров.
— Его царское величество в Москве, — отвечал часовой.
— Как? мне сказали, что царь Петр Алексеевич здесь, в Преображенском.
— Говорят тебе, что царя здесь нет. Посторонись, посторонись!
Прапорщик идет: надобно честь отдать.
Бурмистров увидел приближавшихся к нему двух офицеров. Один из них
был лет семнадцати, высокого роста, с открытым, прелестным лицом, на
котором играла кровь юношества. Если об это была девица, то все бы
влюблялись в нее*. Другой был человек также высокого роста, лет тридцати
пяти, с привлекательною физиономиею и благородною поступью. Оба
разговаривали по-голландски.
_______________
* Слова Кемпфера, который во время аудиенции видел Петра Великого,
когда сему государю было 16 лет от роду.
Бурмистров, соскочив с лошади и сняв шапку, приблизился к молодому
офицеру, стал перед ним на колени и подал ему челобитную.
Офицер, взяв бумагу, спросил:
— Кто ты таков?
— Я бывший пятисотенный Сухаревского стрелецкого полка, Василий
Бурмистров.
— Бурмистров?.. Про тебя мне, как помнится, говорила что-то матушка.
Не ты ли удержал твой полк от бунта?
— Я исполнил свой долг, государь!
— Встань! Обними меня! Тебе неприлично стоять передо мной на коленях:
я прапорщик, а ты пятисотенный.
Бурмистров, встав, почтительно приблизился к царю, который обнял его
и поцеловал в лоб.
— Вот, любезный Франц, — сказал монарх, обратясь к полковнику Лефору
и потрепав Бурмистрова по плечу, — верный слуга мой, даром что стрелец. А
где теперь полк твой?
— Не знаю, государь. Я вышел давно уже в отставку.
— А зачем?
Бурмистров рассказал все, что с ним было. Царь несколько раз не мог
удерживать своего негодования, топал ногою и нахмуривал брови, внимательно
слушая Василия.
— Отчего Милославский так притеснял тебя? Что-нибудь да произошло
между вами?
Бурмистров, зная, что Петр столько же любил правду и откровенность,
сколько ненавидел ложь и скрытность, объяснил государю, чем навлек он на
себя гонения.
— Так вот дело в чем!.. А где теперь твоя невеста?
— Неподалеку от Москвы, в селе Погорелове. Тамошний священник приютил
ее вместе с ее матерью и моею теткою, которая лишена противозаконно своего
небольшого поместья. Ее челобитная и головы наши в твоих руках, государь!
Заступись за нас! Без твоей защиты мы все погибнем!
Бурмистров снова стал на колени перед Петром.
— Встань, встань, говорю я тебе!
Прочитав челобитную, Петр воскликнул:
— Так этот Лысков отнял имение у твоей тетки да еще и невесту у тебя
отнять хочет! Не бывать этому!
— Он поехал в Москву на меня жаловаться.
— Кому жаловаться?
Бурмистров смутился, не смея произнести имя царевны Софии.
— Что ж ты не отвечаешь? Кому хотел он жаловаться? Сестре моей, что
ли?
— Он угрожал, что надо мной исполнится приговор по старому докладу
покойного боярина Милославского.
— То есть что сестра моя велит этот приговор исполнить? Говори прямо,
смелее! Я люблю правду!
— Он надеется на помощь главного стрелецкого начальника, окольничего
Шакловитого.
— Пускай надеется! — воскликнул Петр, топнув ногою. — Будь покоен: я
твой защитник! Иди за мною.
Бурмистров, взяв свою лошадь за повода, последовал за царем и
Лефором. Вскоре вышли они из села на поле, где Преображенские и
Семеновские потешные в ожидании прибытия царя стояли уже под ружьем.
— Начни, полковник, ученье, и где стать мне прикажешь? — спросил Петр
Лефора.
— У первой Преображенской роты.
— А ты, пятисотенный, — сказал Петр Бурмистрову, — останься на этом
месте, да посмотри на ученье моих преображенцев я семеновцев. Это не то
что стрельцы.
Царь, положив в карман челобитную, которую держал в руке, вынул шпагу
и стал на указанное место.
По окончании ученья Петр подошел к Лефору и пожал ему руку.
— Ну что? — сказал государь, обратясь к Бурмистрову. — Каково мои
потешные маршируют и стреляют? Они успеют три раза залпом выстрелить,
покуда стрельцы ружья заряжают. А за все спасибо тебе, любезный Франц!
Обними меня!
После этого царь вдруг спросил Бурмистрова:
— Где же была до сих пор твоя невеста? Ты ведь говорил, что
Милославский завещал ее Лыскову. Почему ж этот плут только теперь вздумал
ее у тебя отнимать?
Бурмистров рассказал, как он освободил ее из рук раскольников.
— Что ж ты мне давеча этого не сказал?
— Я думал, что это не стоит внимания твоего царского величества.
— Нехорошо, пятисотенный, от меня не должно ничего скрывать. Царю все
знать нужно.
По коротком размышлении Петр продолжал:
— Я велю дать тебе опасную грамоту*. Посмотрим, кто осмелится тронуть
тебя и твою невесту. Лыскову прикажу я возвратить немедленно поместье
твоей тетке и заплатить ей сто рублей проторей и убытков, чтобы он вперед
не осмеливался обижать честных людей... Справедливо ли написана челобитная
твоей тетки?
_______________
* Когда кто-нибудь угрожал убить другого, то по челобитной сего
последнего государю выдавалась просителю опасная грамота с большою
заповедью. В грамоте сей означалось, что если тот, кто на другого
похвалился смертным убивством, исполнит свою угрозу, то заплатит заповедь
(от пяти до семи тысяч рублей и более). Если кто после этого совершал
убийство, тот наказывался смертию, и родственники убитого получали из
имения убийцы половину написанной в грамоте заповеди, другая же половина
взыскивалась в казну.
— За справедливость челобитной ручаюсь я моею головою, государь.
— Не забудь слов твоих и помни, кому они сказаны... Полагаясь на
жалобу одной стороны, я никогда не действую, но для тебя отступаю от
своего правила и потому, что тебе верю, и потому, что дела поправить уже
будет нельзя, когда отрубят тебе голову... Ну слушай же еще: я дам тебе
роту моих потешных. Исполни прежде все то, что будет написано в грамоте, а
потом поди с ротой, схвати всех раскольников, у которых была твоя невеста,
и приведи всех в Москву, на Патриарший Двор. Я напишу об них святейшему
патриарху. Которую роту, полковник, можно будет с ним послать? — спросил
Петр Лефора.
— Я думаю, что лучше выбрать охотников.
— Хорошо! Объяви, в чем состоит поручение, я вызови охотников.
Лефор, подозвав к себе всех офицеров, передал им приказание царя.
Офицеры, возвратясь на места свои, объявили приказ полковника солдатам.
— Ну кто ж охотники? — закричал Лефор. — Выступите из ряда!
Весь длинный строй потешных двинулся вперед.
— Ого! — воскликнул государь. — Все охотники! Хорошо, похвально,
ребята! Но всех вас много для этого похода; пусть идет третья рота. Смотри
ж, пятисотенный, я поручаю эту роту тебе. Да не переучи ее по-своему. Не
отправить ли с тобой офицера? Или нет: двое только будете мешать друг
другу, да и солдат с толку собьете. Следуй за мною: я дам тебе грамоту, а
потом ступай в поход. Я надеюсь, что ты не ударишь себя лицом в грязь.
Петр, сопровождаемый Лефором и Бурмистровым, при громком звуке
барабанов пошел к селу. Через несколько часов Бурмистров с ротою потешных
поспешал уже к селу Погорелову.
В опасной грамоте, данной ему государем, было сказано, что тот, кто
убьет Бурмистрова, будет наказан смертию и заплатит семь тысяч рублей
заповеди. В конце было прибавлено, что кабала, написанная на Наталью,
уничтожается, что Ласточкино Гнездо возвращается прежней помещице и что
завладевший этою деревнею подьячий Лысков обязан ей заплатить убытков и
проторей сто рублей; если же считает себя правым, то явился бы немедленно
в Преображенское с доказательствами.
VI
Все готовились к смерти; никто
не смел упомянуть о сдаче.
К а р а м з и н.
Через несколько дней Бурмистров был уже в Погорелове. Назначив одни
сутки солдатам для роздыха и разместив их по крестьянским избам, он пошел
к дому отца Павла.
— Ну что, племянник, — воскликнула Мавра Савишна при входе Василия в
горницу, — подал ли ты мою челобитную батюшке-царю Петру Алексеевичу?
— Подал, но еще не знаю, чем дело кончится, — отвечал Василий. Он
хотел не вдруг объявить тетке о царском повелении, чтобы более ее
обрадовать.
Мавра Савишна тяжело вздохнула. Отец Павел, бывший также в горнице,
начал ее утешать и советовать, чтобы она, возложив надежду на Бога и царя,
не предавалась преждевременно унынию. Вскоре потом вошла в горницу Наталья
со своей матерью. Обе начали расспрашивать Василия о последствиях его
поездки в Преображенское, но он не успел еще им ответить, как под окнами
дома раздался конский топот, и Мавра Савишна, взглянув в окно, закричала:
— Ну! пропали мы!
— Что такое, тетушка? — спросил Бурмистров.
— Мошенник Лысков приехал и с ним ратной силы на конях
видимо-невидимо! Ох мои батюшки, пропали наши головушки!
— Ничего, тетушка, будь спокойна!
— Желаю здравия! — сказал Лысков, входя в горницу с злобною радостию
на лице. — Я говорил вам в прошлый раз, что мы скоро опять увидимся. Вот я
и приехал, да еще и не один — со мною тридцать конных стрельцов. Эй,
войдите сюда! — закричал он, оборотясь к двери.
Вошли шесть стрельцов с обнаженными саблями.
— Схватите этого молодца, — сказал он им, указывая на Бурмистрова, —
свяжите и отвезите в Москву к благодетелю моему, а вашему главному
начальнику.
— Постойте, ребята! — сказал спокойно Василий подошедшим к нему
стрельцам. — Еще успеете взять и связать меня, я никуда не уйду. По чьему
приказу, — спросил он Лыскова, — хочешь ты отослать меня в Москву?
— Да вот прочти, приятель, эту бумагу — увидишь, кто приказал
схватить тебя. Делать-то нечего! Уж лучше покориться, а станешь
упрямиться, так худо будет!
Василий, взяв поданную ему бумагу, начал читать ее, а Лысков между
тем сказал Наталье:
— А ты, моя холопочка, сбирайся проворнее ехать со мною.
Наталья посмотрела на него с презрением и, обняв мать свою,
заплакала. В это время вошел в горницу Сидоров с вязанкою дров, чтобы
затопить печь по приказанию Мавры Савишны. Увидев Лыскова со стрельцами,
он от страха уронил дрова на пол и, сплеснув руками, остановился у двери
как истукан.
— Не плачь, милая Наталья, успокойся! — сказал Бурмистров. — Тебя
Лысков не увезет отсюда и меня не отправит в Москву, эта бумага ничего не
значит!
— Как ничего не значит! — воскликнул Лысков. — Да ты бунтовать, что
ли, вздумал? Разве не прочитал ты повеление царевны Софьи Алексеевны,
объявленного мне главным стрелецким начальником? Знать, у тебя от страха в
глазах зарябило!
— Нет, вовсе не зарябило. В доказательство я прочту тебе еще другую
бумагу. Слушай.
Вынув из кармана грамоту царя Петра, начал он читать ее вслух.
Отец Павел был тронут до слез правосудием государя. Наталья в
восторге обнимала мать свою и плакала от радости. Стрельцы вложили в ножны
свои сабли и сняли шапки. Лысков то краснел, то бледнел, дрожа от досады,
а Мавра Савишна восклицала:
— Что, взял, мошенник? Недолго нажил в моем домике, царь-то батюшка
защитил меня, бедную!
Обрадованный Сидоров подбежал к ней и, поцеловав у нее руку, спросил:
— Не прикажешь ли, матушка, Мавра Савишна, опять проводить отсюда его
милость, Сидора Терентьича?
— Не тронь его, Ванюха! Лежачего не бьют.
— Да он, матушка, не лежит еще, а стоит словно пень какой. Взглянь-ка
на него: ведь совсем парень-то ошалел. Позволь проводить.
— Дай срок, и сам уйдет!
В самом деле Лысков, видя, что делать нечего, и не смея ехать в
Преображенское, поглядел на всех, как рассерженная ехидна, поспешно вышел
из горницы, сел на свою лошадь и поскакал с сопровождавшими его стрельцами
в Москву.
На другой день Бурмистров, простясь с отцом Павлом, с Натальею, ее
матерью и своею теткою, повел роту потешных в Ласточкино Гнездо. Прибыв
туда и остановясь там для отдыха, пошел он потом в Чертово Раздолье и еще
прежде солнечного заката достиг горы, на которой находилось жилище
Андреева и его сообщников. Он приказал солдатам зарядить ружья и начал
подниматься на гору. На площадке, расчищенной перед насыпью в том месте,
где были ворота, Василий поставил роту и сам влез на дерево, чтобы
взглянуть на насыпь На дворе не было ни одного человека. Вдруг послышалось
в здании, которое стояло посреди двора, пение, и вскоре опять все утихло.
Бурмистров приказал одному из солдат выстрелить, чтобы вызвать
раскольников из дома и объявить им царское повеление. Гул повторил
раздавшийся выстрел, и Бурмистров через несколько времени увидел Андреева
и его сообщников, поспешно выходивших из дома. Все они были вооружены
саблями и ружьями. Один из них нес стрелецкое знамя. Андреев взошел на
насыпь по приставленной к ней лестнице и, увидев роту, закричал:
— Все сюда, за мной!
Бурмистров, спустясь с дерева, встал перед ротою. Все раскольники
поспешно взобрались на насыпь.
Василий объявил Андрееву цель своего прихода и прибавил:
— Ты видишь, что со мною целая рота храбрых солдат, если станешь нам
противиться, мы начнем приступ. Не принудь нас к кровопролитию, лучше
сдайся и покорись царской воле.
Вместо ответа Андреев выстрелил в Бурмистрова; пуля, свистнув, ушла в
землю подле самого Василия, означив место, куда она попала, взлетевшею
пылью и песком.
— Прикладывайся, стреляй! — закричал Василий.
Залп ружей грянул, и несколько убитых и раненых полетело с насыпи.
— Стреляйте! — воскликнул в бешенстве Андреев, махая саблею. Два или
три выстрела один за другим раздались с насыпи, но никого не ранили из
потешных, которые снова выстрелили в их противников залпом и привели их в
совершенное расстройство.
Не слушая крика Андреева, раскольники побежали к лестнице, тесня друг
друга.
— На деревья, ребята! — закричал Бурмистров потешным. — Стреляй
беглым огнем!
Солдаты проворно взобрались на густые деревья, окружавшие со всех
сторон насыпь, и начали стрелять в бежавших к главному зданию
раскольников. В густой зелени дерев беспрестанно в разных местах мелькали
с треском струи огня. Белый дым клубами пробирался между ветвями к
вершинам и рассеивался в воздухе.
Андреев, оставшийся на насыпи, в ярости рубил саблею землю. Когда
пальба прекратилась, Василий, стоявший близ ворот, закричал ему:
— Сдайся! Ты видишь, что не можешь нам противиться!
Андреев, заскрежетав зубами, бросил в Бурмистрова свою саблю. Тот
отскочил, и сабля, повернувшись на лету, рукояткою ударилась в землю с
такою силой, что ушла в нее до половины. Бросясь потом на колени и подняв
руки к небу, Андреев вполголоса произнес какую-то молитву и спустился по
лестнице с насыпи.
Бурмистров, приказав нескольким потешным остаться на деревьях для
наблюдений за действиями раскольников, собрал всех прочих пред воротами,
велел устроить перекладину, срубить дерево и вытесать тяжелое бревно, с
одного конца заостренное. Повесив на перекладину это бревно на веревочной
лестнице, взятой им из Преображенского, приказал он солдатам как можно
сильнее бить заостренным концом в ворота. Вскоре они в нескольких местах
от сильных ударов раскололись.
— Кто-то вышел из дома и идет к насыпи! — закричал один из потешных,
бывший на дереве неподалеку от Василия, — он восходит на лестницу.
— Бейте сильнее, ребята, в правую половину ворот! — воскликнул
Бурмистров, — она больше раскололась.
— Остановитесь! — закричал пятидесятник Горохов, появившийся на
насыпи, — не трудитесь понапрасну. Глава наш требует одного получаса на
молитву и размышление. Он видит, что вы сильнее, и намеревается без
сопротивления сдаться. Не смущайте нас шумом в последней молитве по нашей
вере истинной.
— Скажи главе, — сказал Бурмистров, — что я согласен исполнить его
требование. Если же чрез полчаса вы не сдадитесь, мы вышибем ворота и
возьмем всех вас силою.
Горохов, опустясь с насыпи, возвратился в дом.
Бурмистров велел солдатам отдохнуть. Чрез несколько времени один из
потешных закричал с дерева:
— Несколько человек вышли из слухового окна на кровлю дома. Все без
оружия и на всех, кажется, саваны.
— Верно, они хотят молиться, — сказал Бурмистров.
— Что это? — воскликнул потешный, — двое тащат на кровлю какую-то
девушку, и она также вся одета в белом.
— Это их священник, — продолжал Василий.
— Из нижних окон дома появился дым. Господи Боже мой! кажется, дом
загорается снизу, вот уж и огонь пышет из одного окошка.
— Ломайте скорее ворота, ребята! — закричал Василий.
Между тем все раскольники и глава их в саванах вышли на кровлю дома и
запели свою предсмертную молитву. Они решились лучше сжечь себя, нежели
сообщиться с нечестивым миром. Жертва их изуверства, несчастная девушка,
где-нибудь ими похищенная после освобождения Натальи, громко кричала и
вырывалась из рук двух державших ее изуверов, которые, не обращая на
жалобный вопль ее внимания, продолжали петь вместе с прочими унылую
предсмертную песнь. При шуме пожара Василий расслушал только следующие
слова:
Мире нечестивый, мире оскверненный,
Сетию антихриста, яко мрежею, уловленный!
Несть дано тебе власти над нами,
И се стоим пред небесными вратами.
Расколотые ворота слетели с петлей, и Бурмистров с потешными вбежал
на двор. Из всех нижних окон дома клубился густой дым и лилось яркое
пламя. Вбежать в дом для опасения девушки было уже невозможно, приставить
к дому лестницу и взобраться на кровлю также было нельзя. Вопль несчастной
жертвы, заглушаемый унылым пением ее палачей, которые стояли неподвижно с
поднятыми к небу глазами, раздирал сердце Бурмистрова.
— Кто из вас лучший стрелок? — спросил он потешных.
— Мы и все-таки в стрельбе понаторели, — отвечал один из
преображенцев, — однако ж всех чаще попадает в цель капрал наш, Иван
Григорьевич.
— Эй, капрал, — закричал Василий, — убей этих двух, которые держат
бедную девушку за руки.
— Боюсь, чтоб в нее не попасть, пожалуй, рука дрогнет.
— Стреляй только смелее, авось как-нибудь спасем эту несчастную. Если
же ее застрелишь, то все легче ей умереть от пули, нежели сгореть.
— Как твоей милости угодно, — отвечал капрал и начал целиться из
ружья. Несколько раз дым скрывал от глаз его девушку и державших ее
изуверов.
— Помоги, Господи! — сказал шепотом капрал и, выждав миг, когда дым
пронесся несколько, спустил курок. Один из раскольников опустил руку
девушки, схватился за грудь свою обеими руками и упал.
— Славно! молодец! — воскликнул Бурмистров. — Теперь постарайся
попасть в другого.
Один из потешных подал ружье свое капралу.
— Ох, батюшки! — сказал он, вздохнув. — Душа не на месте! рука-то
проклятая дрожит.
— Стреляй, брат, скорее, не робей! — закричал Бурмистров.
Капрал, перекрестясь, начал целиться. Сердце Бурмистрова сильно
билось, и все потешные смотрели с беспокойным ожиданием на первого своего
стрелка.
Раздался выстрел, и другой раскольник, державший девушку, смертельно
раненный, упал.
— Слава Богу! — воскликнули в один голос потешные.
Девушка, бывшая почти в беспамятстве, побежала и остановилась на краю
кровли той стороны дома, которая еще не была объята пламенем. Раскольники,
смотревшие на небо и продолжавшие свое погребальное пение, не заметили
движения девушки. Продолжая жалобно кричать, она глядела с кровли вниз.
Горевшее здание было в два яруса и довольно высоко.
— Ребята! — закричал Бурмистров. — Поищите какого-нибудь широкого
холста, на который ей можно было бы броситься. Скорее! Она без того
убьется!
Потешные рассыпались по двору; некоторые побежали в избу привратника.
Один из них увидел стрелецкое знамя, брошенное раскольниками подле насыпи,
схватил его и закричал:
— Товарищи, нашел; за мной, скорее!
Подбежав к горевшему дому, потешные сорвали с древка и натянули
стрелецкое знамя, которое было вдесятеро более нынешних.
— Бросься на знамя! — закричал Василий девушке.
Страх убиться несколько времени ее останавливал. В это время Андреев
побежал к девушке и хотел ее остановить.
— Оглянись, оглянись, он тебя схватит! — воскликнул Бурмистров, и
девушка, перекрестясь, бросилась на знамя.
Радостный крик потешных потряс воздух. Девушка после нескольких
судорожных движений впала в глубокий обморок, и ее вынесли на знамени, за»
ворота. Бурмистров с трудом привел ее в чувство! Посмотрев на себя и с
ужасом увидев, что она еще в саване, девушка вскочила и сбросила с себя
свою гробовую одежду.
— Посмотри-ка, красавица какая! — шепнул один из потешных другому. —
Какой сарафан-то на ней знатный, никак шелковый.
— Нечего сказать, — отвечал другой, — умели же еретики ее нарядить.
На этакую красоточку надели саван, словно на мертвеца!
Девушка была так слаба, что идти была не в силах. Ее опять положили
на знамя и понесли с горы. Между тем яркое пламя обхватило уже все здание,
и унылое пение раскольников, прерываемое по временам невнятными воплями и
заглушаемое треском пылающих бревен, начало постепенно умолкать. Вскоре
Василий с ротою достиг просеки и, пройдя ее, остановился для отдыха у
известной читателям тропинки. Солнце уже закатилось, и вечерняя темнота
покрыла небо. Отдаленное яркое зарево освещало красным сиянием верхи
мрачных сосен. Вскоре после полуночи Бурмистров пришел в Ласточкино Гнездо
и приказал потешным провести ночь в крестьянских избах. Потом, выслав из
дома своей тетки холопов Лыскова, поместил он в верхней светлице спасенную
им девушку, а сам решился ночевать в спальне, которую Мавра Савишна
приготовила для его свадьбы. Долго еще сидел он у окна и смотрел с
грустным чувством на зарево, расстилавшееся в отдалении над Чертовым
Раздольем. Наконец зарево начало гаснуть и совершенно исчезло при
сребристом сиянии месяца, который, выглянув из-за облака, отразился в
зеркальной поверхности озера. Повсюду царствовала глубокая тишина,
прерываемая по временам раздававшимся в лесу пением соловья.
«Боже мой, Боже мой! — подумал Бурмистров, приведенный в умиление
прелестною картиною природы и безмятежным спокойствием ночи. — До чего
могут доводить людей суеверие и предрассудки!».
Наконец сон начал склонять Василия; он лег на постель и скоро заснул,
с невольным ужасом и состраданием припоминая унылое пение раскольников,
прощавшихся посреди огня с жизнию.
На другой день Василий узнал от спасенной им девушки, что она ехала с
своим дядею, бедным городовым дворянином Сытиным, из Ярославля в Москву;
что ночью раскольники на них напали на дороге, дядю ее убили, а ее увлекли
в их жилище, и что Андреев долго морил ее голодом и принудил наконец
исполнить его волю и принять на себя звание священника устроенной им
церкви.
— Господи Боже мой! чт
...Закладка в соц.сетях
