Жанр: Электронное издание
Strelcy
...лышался жалобный голос Дуболобова. Его тащили в мешке,
к берегу Невы, чтобы утопить.
— Что это значит? — воскликнул начальник. — Тут человек? Говори,
бездельник, что это значит? Ребята, схватите всех их! — закричал он
страже.
— Советую тебе, любезный, не горячиться и ехать своей дорогой. Не
вели своим нас трогать: худо будет! Мы исполняем повеление герцога!.. Что,
любезный? Вся твоя храбрость лопнула, как мыльный пузырь? Садись-ка на
свою лошадь, да отправляйся, куда ехал. А вы тащите мешок. Ну, ну,
проворнее! Нева уж недалеко.
Начальник стражи стоял, как истукан, глядя вслед поспешавшей к берегу
толпе. По данному ему приказанию, он должен был доставить герцога в
Шлиссельбург, в величайшей тайне. С одной стороны, сострадание побуждало
его остановить казнь несчастного, совершавшуюся по воле Бирона, который
уже и сам ожидал казни и лишен уже был власти казнить других. С другой
стороны, он не осмелился объявить этого, опасаясь нарушить данный ему
приказ. Между тем, толпа за деревьями и кустарниками скрылась у него из
вида.
— Что значит эта остановка? — спросил Бирон, опустив стекло в дверцах
кареты. — Где начальник стражи?
— А вот он скачет сюда. Он за чем-то слезал с лошади, — отвечал
кучер.
— Для чего мы остановились?
— Вы сами себя остановили, — отвечал грубо начальник. — Вас везут в
крепость, под стражей, а вы все продолжаете еще губить ближних. Может
быть, вы теперь и приказали бы помиловать этого несчастного, которого
потащили топить, да жаль, что уж вы приказывать не можете!
— А если бы и мог, то не отменил бы своего приказания! — возразил
гордо Бирон. — Что однажды я повелел, то должно быть исполнено!
Карета поехала далее. Между тем, Возницына привязали к колесу, и
широкоплечий палач, размахивая железной палицей, готовился раздробить ему
руки и ноги, одну за другой, и нанести наконец удар милости в голову.
Старика Аргамакова и Лельского, связанных, втащили по приставленной к
срубу лестнице, опустили на накладенные в нем хворост и солому, и вложили
в отверстие, сделанное внизу, горящий факел. Густой дым от вспыхнувшей
соломы повалил изо всех щелей сруба, и сухой хворост затрещал. Валериану
завязали глаза и поставили перед двенадцатью солдатами. Он слышал, как
звенели шомполы, прибивая пули в дулах ружей. Скоро звук этот затих, и
раздался громкий голос командовавшего капрала.
В эту минуту сердце Валериана, до тех пор мужественно ожидавшего
смерти, мгновенно оледенело от ужаса, в это сердце целились двенадцать
ружей, двенадцать пуль при слове — пали! — должны были растерзать грудь
Валериана. Он ждал с нетерпением, чтобы ужасный залп грянул скорее и
перебросил его с границы мучительной, стесненной жизни в спокойную,
беспредельную область вечности. Один миг — и я уже там, там, где будут
неминуемо все! Но миг этот невыразимо ужасен!
Так думал, так чувствовал Валериан. Вдруг... раздается конский топот.
— Стой! — крикнул громкий голос. Кто-то побежал к Валериану,
торопливо снял повязку с глаз его.
Кого же видит пред собою изумленный, воскресший страдалец? —
Ханыкова, хладнокровного Ханыкова, у которого бегут радостные слезы по
пылающим щекам.
— Ребята! — крикнул он солдатам, не переставая обнимать с жаром
друга, — бегите, спасайте прочих: Бирон пал! На русском престоле дочь
Петра Великого, кроткая Елизавета!
Единодушное, радостное «ура!» заглушило голос капитана.
— Матушка наша! Наконец дождались мы тебя, наше красное солнышко.
Отдохнут теперь русские, заживут все православные по-прежнему, как при
великом царе, твоем батюшке.
Так восклицали солдаты, ломая вдребезги колесо, с которого сняли
Возницына, разбрасывая подмостки с плахой и осыпая остолбеневшего Гейера и
его прислужников ударами ружейных прикладов. Двое из солдат бросились к
срубу, окруженному густым облаком дыма, вмиг приставили лестницу, ощупью
нашли лежавших без чувств на хворосте старика Аргамакова и Лельского,
стащили их вниз и положили на траву. Огонь, обнявший нижние слои хвороста,
не успел еще проникнуть до верхних, но густой дым задушил бывших в срубе.
Через несколько времени старика Аргамакова с трудом привели в
чувство, но в Лельском не было заметно никаких признаков жизни. Он спал
уже сном беспробудным. Его положили рядом с обезглавленными трупами.
— Поспешите спасти несчастного Дуболобова! — воскликнул Возницын. —
Его понесли к Неве, ради Бога, бегите за мной скорее!
Несколько солдат кинулись за Возницыным. Навстречу попались им
возвращавшиеся прислужники Гейера.
— Куда вы его девали, душегубцы? — воскликнул Возницын, вне себя
бросаясь на одного из прислужников. — Говори — или смерть!
Один из солдат приставил штык к боку прислужника, прочие товарищи
последнего, провожаемые ударами ружейных прикладов, рассыпались в разные
стороны.
— Умилосердитесь надо мной! — пропищал, заикаясь, прислужник, — не я
опустил мешок в воду.
— Веди нас, злодей! Покажи место, где вы несчастного бросили.
Схватив за воротник прислужника, Возницын потащил его к берегу Невы.
Когда место было указано, он, сбросив с себя платье, несколько раз нырял,
опускаясь на дно реки. Некоторые из солдат сделали то же, но все
понапрасну: несчастного не нашли, он погиб жертвой мелочной ненависти и
безымянного доноса, погиб за то, что у соседа его пропал селезень и что он
когда-то за приятельским обедом, развеселенный вином, имел неосторожность
в кругу друзей назвать в шутку Бирона медведем.
XVI
На утро общая радость, возбужденная разнесшимся слухом о вступлении
Елизаветы на престол, уменьшилась, когда узнали, что принцесса
Брауншвейгская, с помощью графа Миниха, нарушив акт о регентстве и
низвергнув Бирона, объявила себя правительницей. С нарушением акта права
Елизаветы на престол делались еще неоспоримее. Через год, когда принцесса
Брауншвейгская, подстрекаемая окружавшими ее иноземцами, решилась объявить
себя императрицей и отдалить навсегда ветвь Петра I от престола России, им
возвеличенной и прославленной, когда Елизавете грозил брак против воли или
заточение в монастырь, она решилась действовать, — и обрадованное
отечество вскоре увидело на престоле дочь Петра Великого. Законы, о
которых Петр изрек: всуе законы писать, когда их не хранить, утвердились в
силе, судьба граждан не зависела уже от произвола и своекорыстия
иноземного пришельца, вредные интриги честолюбцев, стремившихся для личных
выгод своих располагать делами государства и даже престолом, прекратились,
мужи государственные и любящие отечество, по воле мудрой монархини, начали
трудиться над выполнением великой мысли державного просветителя России,
мысли о своде отечественных законов. Уничтожение Елизаветой смертной
казни, доныне существующей в просвещеннейших странах Европы, явило им
достойный подражания пример кротости и человеколюбия правительства даже к
преступникам, тайные доносы прекратились, одни злодеи и лихоимцы, к общей
радости и счастью всех честных и добрых граждан, стали бояться обличения
их тайных преступлений, и явной, открыто и неминуемо карающей силы
законов. Науки, искусства, словесность, эти нежные растения, насажденные
рукой преобразователя России и притоптанные Бироном, снова оживились
лучами, ниспавшими с престола.
Вечером, накануне 1 января 1742 года (это было через месяц по
вступлении на престол Елизаветы), Мурашев пригласил к себе родственников и
приятелей встречать новый год. Старик Аргамаков сидел подле хозяина, на
софе. Валериан ходил взад и вперед по комнате, держа за руку молодую,
прелестную жену свою, Ольгу. Дарья Власьевна, поместившись у окна, в
креслах, посматривала на премьер-майора Тулупова, сидевшего в углу на
скамейке, махала на себя веером и вздыхала. Премьер-майор, казалось, не
обращал ни на кого внимания и погружен был в уныние.
— Вот уже скоро, я думаю, пробьет полночь, — сказал Мурашев, — скоро
поздравим друг друга с новым годом. Бывало, при Бироне...
— Не поминай об нем, любезный сват! — прервал старик Аргамаков.
— А для чего не поминать? И в «Советах премудрости» сказано: «Человек
разумной должен приводить себе в память то, что не всегда одинаково бывает
время». Это значит, что утешительно для сердца в такое благополучное, как
нынче, время вспомнить иногда прежние, черные годы. Как сравнишь прошлое с
настоящим, так невольно почувствуешь благодарность к милосердному Богу!
— Что и говорить, любезный сват! Дай, Господи, царице нашей
долголетнее царствование! Добрая, ангельская душа! Когда моего сына хотел
Бирон казнить, помнишь ли, как она прислала мне с своей руки перстень и
велела утешить меня, горемычного старика, своим словом ласковым? Я этим
перстнем украсил образ Спасителя, и всякий день, во время молитвы, взгляну
на перстень и молюсь, долго молюсь, чтобы Он ниспослал здравие и счастье
доброй царице.
— Слышали вы, батюшка, — сказал Валериан, — что она даже Бирона
простить хочет?
— А где он теперь? Все в Шлиссельбурге?
— Нет. Его приговорили к смерти, но помиловали и отправили со всеми
его родственниками в дальний городок Пелымь*.
_______________
* Указом 17 января 1742 года Елизавета повелела возвратить Бирона с
семейством и братьев его из ссылки, и считать уволенными из русской
службы. Потом повелено было Бирону жить в Ярославле, где он и пробыл до
вступления на престол Петра III. Карл Бирон, по возвращении из ссылки,
уехал в Курляндию и умер в своем поместье.
В это время отворилась дверь, и вошел Ханыков. Поздоровавшись со
всеми, он сел к столу и вынул из кармана бумагу.
— В прежнее время, — сказал Мурашев, — верно, у всех бы сердце
заныло, все бы подумали, что это какой-нибудь донос или приговор, нынче,
слава Богу, уже не те времена! Что это, капитан, за грамотка? Чай,
что-нибудь радостное, хорошее?
— Это стихи, да такие, каких на Руси еще с сотворения мира не бывало.
Теперь во всем Петербурге их читают: все чуть за них не дерутся. Я с
большим трудом список достал у приятеля.
— Ах, батюшка, отец родной! — воскликнул Мурашев: — Дай списать.
Неужто эти стихи лучше написаны, чем «Советы премудрости» или «Приклады,
како пишутся комплементы»? Кто их написал?
— Адъютант академии наук, Михаил Васильевич Ломоносов, тот самый,
который недавно из-за границы возвратился.
— Сын холмогорского рыбака?.. Спасибо Михаилу Васильевичу! Знай
наших! Вот каковы рыбаки-то! Недаром я с малолетства любил этот промысел.
Молчи же ты теперь, Бирон, не говори, что русские ни к чему не способны!
Когда за всякое слово тянули их в пытку да на плаху, так было не до
писанья, поневоле молчали все, как глупые рыбы. А вот нынче, при матушке
царице, достойной преемнице Петра Великого, то ли еще сделают русские!
Прочти-ка, сделай милость, стихи Михайла Васильевича, отведи душу!
Ханыков начал читать оду Ломоносова, написанную им при восшествии на
престол императрицы Елизаветы. По окончании каждой строфы все приходили в
движение, а Мурашев вскакивал с софы от восторга и восклицал:
— Голубчик ты мой, Михайло Васильевич! Расцелую твою ручку и золотое
твое перышко! Где ты таких красных слов наудил? По живой стерляди, по
двухаршинному осетру дам за каждое!
Особенно сильное действие произвела на слушателей последняя строфа:
Но если гордость ослеплена
Дерзнет на нас воздвигнуть рог,
Тебе, в женах благословена,
Против нее помощник — Бог,
Он верх небес к тебе преклонит,
И тучи страшные нагонит
В сретенье врагам твоим.
Лишь только ополчишься к бою,
Предвидеть ужас перед тобою,
И следом воскурится дым!
Нынче стихи Ломоносова, уже устаревшие, без сомнения, не могут ни на
кого так подействовать, как на слушателей Ханыкова, но тогда не мудрено
было прийти от них в восторг. Новый размер, новый язык, звучный и
сильный — все это пленяло и поражало удивлением.
Только на Дарью Власьевну и на Тулупова стихи Ломоносова не произвели
почти никакого действия. Первая не расслушала их, мечтая о замужестве и
широких фижмах, а премьер-майор не мог находить ни в чем отрады с тех пор,
как узнал о смерти Дуболобова: раскаяние беспрестанно его мучило. Другу и
недругу закажу, часто думал он, подавать на ближнего безымянные доносы.
Бог свидетель, что я не хотел смерти Дуболобову, однако ж, я убил его,
убил, хотя и ненарочно, камнем из-за угла, как ночной вор, и погубил свою
душу.
Чего бы не дал премьер-майор, чтобы воскресить прежнего,
непримиримого врага своего! Он пожертвовал бы всеми селезнями в свете за
жизнь горохового кисельника, и даже решился бы не пить никогда водки и не
курить табаку, если б этой ценой можно было поправить сделанное зло.
— Что вы так пригорюнились, Клим. Антипович? — спросил Мурашев. —
Скоро новый год наступит. Надобно встретить его с весельем в сердце, а не
то целый год будете печалиться.
— Раздумался я о Бироне, Федор Власьич. Как вспомнишь его время, так
поневоле тоска возьмет. Ввек не забыть мне, что этот нехристь всем
государством русским правил.
— Да много ли он правил: всего три недели!
— Конечно, однако ж... ох уж эти мне три недели!
— И, полно, любезнейший майор, есть ли о чем горевать? Пожалуйста,
развеселись. Подумай, как теперь все русские зажили, припеваючи. Старики
говорят: то непременно сбудется, что в первый миг нового года пожелаешь.
Новый год, чай, скоро уж наступит. Пожелай же вместе со мной, чтобы за три
черные недели Бог послал нашей родной стороне три века светлые,
счастливые!
— Видно, сбудется желание ваше, — сказал Ханыков. — Слышите ли: часы
на адмиралтейском шпице бьют полночь? Вот и пушка грянула! Старый год
улетел туда же, куда безвозвратно скрылись три черные недели и регентство
Бирона.
__________________________________________________________________________
Масальский К.
Стрельцы. Исторический роман — М., «Новая книга», 1996. — 608 с.
(«Всемирная история в романах» — «Летопись великих событий»).
Литературно-художественное издание.
Тираж 20 000 экз. ISBN 5-87247-088-6
Редактор Ф. Ю. Рабинович. Технический редактор З. И. Гречко.
Корректоры: Т. А. Мельникова, О. В. Мурашова.
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 05.02.2005
О найденных в тексте ошибках сообщать почтой: vgershov@pochta.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Закладка в соц.сетях
