Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ьше, за обедней
у Николы в Драчах, подметил молодую девку, слышь ты, красавицу! Я с ним
был в церкви. Он и приказал мне проведать: кто эта девка? После обедни
пошла она с молодым парнем домой, а я за ними следом. Гляжу: они вошли в
избу, знаешь, там, подле нашего сада, а у ворот сидит мужик с рыжей
бородой. Я к нему подсел и разговорился. Он мне рассказал, что эта девка —
дочь вдовой попадьи Смирновой, а парень — ее сын. Я и донес обо всем
боярину. Тут же случился Сидор Терентьич. Да, я давно знаком, молвил он, с
этою старухою. Знаком? — спросил боярин. Покойник ее муж учил меня
грамоте, отвечал Сидор Терентьич. Боярин меня выслал вон, и начали они о
чем-то шептаться. Долго шептались. В прошлом году... Смотри! Бороду сжег!
Эк дремлет! Качается, словно язык на Иване Великом! Не любо слушать, так
поди спать.
— Нет, рассказывай. Невзначай вздремнулось.
— То-то невзначай. Коли еще вздремнешь, так лягу спать, а завтра
слова от меня не добьешься. Налей-ка еще кружку; в горле пересохло. Ну,
так вот видишь: в прошлом году у попадьи невзначай дом загорелся, примером
сказать, как твоя борода. Наехали объезжие с решеточными и старуху вконец
разорили. А Сидор Терентьич и смекнул делом. Написал служилую кабалу. Я ее
переписывал. В кабале было сказано: «Попадья Смирнова с дочерью заняла у
боярина Милославского десять рублей на год без росту, а полягут деньги по
сроке, то ей, дочери, у государя своего, боярина Милославского, служить за
рост по вся дни во дворе; росту она высокого, лицом бела, волосы
темно-русые, глаза голубые, 16-ти лет»*.
_______________
* Многие в то время давали на себя кабалы за 3 и даже за 2 рубля и,
не заплатив в срок денег, делались холопами заимодавцев. Цена рубля
равнялась тогда голландскому червонцу. В рубле содержалось 20 серебряных
денег или 100 серебряных копеек.
— Как так? Я что-то этого в толк не возьму.
— Все дело в том, что дочь попадьи теперь отдана приказом в холопство
нашему боярину. Понимаешь ли?
— Разумею. Сиречь она с нами стала одного поля ягода?
— Нет, брат, погоди! Боярин-то давно на нее зарился. Жениться он на
ней не женится, а полубоярыней-то она будет. Понимаешь ли?
— Разумею. Сиречь она с нами, холопами, водиться не станет.
— Экой тетерев! Совсем не то. Ну, да что с тобой теперь толковать!
Сам ее завтра увидишь. Боярин, слышь ты, велел привести ее к нему в ночь,
чтобы шуму и гаму на улице не наделать. Ведь станет плакать да вопить,
окаянная. Она теперь в гостях у тетки, да не минует наших рук. Около дома
на всю ночь поставлены сторожа с дубинами, да решеточный приказчик в
соседней избе укрывается. Не уйдет голубушка! Дом ее тетки неподалеку...
Тьфу пропасть! опять ты задремал. Нет, полно. Пора спать. Завтра ведь до
петухов надо подняться.
Окно затворилось, и огонь погас. Выслушав весь разговор, Бурмистров
встал со скамьи и поспешил возвратиться домой.
IV
И смотрит вдаль, и ждет с тоской...
«Приди, приди, спаситель!»
Но даль покрыта черной мглой:
Нейдет, нейдет спаситель!
Ж у к о в с к и й.
— Вставай, Борисов! — сказал Василий, войдя в свою горницу,
освещенную одною лампадою, которая горела перед образом. — Как заспался!
Ничего не слышит. Эй, товарищ! — С этими словами он потряс за плечо
Борисова, который спал на скамье подле стола, положив под голову свернутый
опашень*.
_______________
* Плащ с длинными рукавами.
Борисов потянулся, потер глаза и сел на скамью. — Уж оттуда не
вылезет! — пробормотал он.
— Что такое ты говоришь?
— Так и полетел в омут вниз головами!
— Ты бредишь, я вижу. Опомнись скорее да надевай саблю: нам надо
идти.
— Идти? Куда идти?.. Ах, это ты, Василий Петрович. Куда это
запропастился? Я ждал, ждал тебя, да и вздремнул со скуки. Какой мне
страшный и чудный сон привиделся!
— После расскажешь, а теперь поскорее пойдем!
— Ночью-то! Да куда нам идти? Домовых, что ли, пугать?
— Не хочешь, так я один пойду. Эй! Гришка!
Вошел одетый в овчинный полушубок слуга с длинною бородою.
— Беги в первую съезжую избу и позови десятерых из моих молодцов.
Скажи, чтоб взяли сабли и ружья с собою! Проворнее! Да вели Федьке
заложить вороную в одноколку.
— Куда ты сбираешься? — спросил удивленный Борисов. — Вдруг вздумал
ехать, да еще и в одноколке! Разве ты забыл царский указ?*
_______________
* Царь Феодор Алексеевич 28 декабря 1681 года указал боярам,
окольничим и думным дворянам ездить летом в каретах, а зимой в санях, на
двух лошадях; боярам в праздники на 4 лошадях, а на сговоры и свадьбы на
шести; спальникам, стольникам, стряпчим и дворянам зимой в санях на одной
лошади, а летом верхом.
— Не забыл, да в указе про ночь ничего не сказано, и притом никто
меня не увидит. Немец Бауман подарил мне одноколку за два дня до указа, и
я ни разу еще в ней не езжал. Хочется хоть раз прокатиться.
— Ты, верно, шутишь, Василий Петрович!
Василий, в ожидании стрельцов ходя большими шагами взад и вперед по
горнице, рассказал Борисову цель своего ночного похода.
— И я с тобой! Куда ты, туда и я. В огонь и в воду готов! Только
смотри, чтоб нам не досталось. С Милославским-то шутить не с своим братом.
— Если трусишь, так останься!
— Не к тому мое слово, Василий Петрович! Мне не своей головы, а твоей
жаль. Я люблю тебя, как отца родного. Никогда твою хлеб-соль не позабуду.
Безродного ты приютил меня, словно брата родного, и вывел в люди.
— Ну полно! Что толковать об этом! Лучше расскажи что тебе
приснилось? Ты говорил, что видел во сне что-то страшное?
— Да, чудный сон! Он что-нибудь да предвещает недоброе. Снилось мне,
что мы с тобой стоим на высокой горе. С одной стороны видим долину, да
такую долину, что вот так бы и спрыгнул туда! Рай эдемский! С другой
стороны гора как ножом срезана. Крутизна — взглянуть страшно, а внизу
такой омут, что дна не видать. Смотрим: летит из долины белая голубка. Она
села к тебе на плечо. Вдруг с той стороны, где был виден омут, лезет на
гору медведь, а за ним скачут, словно лягушки — наше место свято! — восемь
бесов, ни дать ни взять, как на нашем главном знамени, на котором Страшный
Суд изображен. Медведь прямо бросился на тебя, повалил на землю и потащил
к омуту, а голубка вспорхнула, начала над тобой виться и жалобно
заворковала. Ты с медведем барахтаешься. Я было бросился к тебе на
подмогу, ан вдруг бесы схватили меня, да и не пускают. Мне так стало
горько, так душно, что и наяву, я чай, легче на петле висеть, а лукавые
начали вокруг меня плясать и кричать: — Здравствуй, брат! Знаешь ли ты
нас? Ступай к нам в гости! Давай пировать! — Я хотел было сотворить
крестное знамение и молитву «Да воскреснет Бог!», но окаянные схватили
меня за руку и зажали мне рот. Вдруг из долины бежит на гору лев, ну вот
точь-в-точь такой, как на картинке, которую подарил тебе начальник наш,
князь Михайло Юрьевич. Лев напал на медведя; но бесы завыли, как псы перед
пожаром, кинулись на льва и бросили его в омут. Там кто-то громко
захохотал совсем не человеческим голосом. Меня подрал мороз по коже. Вдруг
в небе появилось над долиной белое облако, а из него лучи во все стороны
так и сияют! Солнышко от них побледнело и стало похоже на серебряную
тарелку, которую только что принесли в горницу из холодного погреба. Под
белым облаком что-то зачернелось. Ближе, ближе! Глядим: летит орел о двух
головах. Над самой верхушкой горы остановился и начал спускаться. Крылья
такие, что целый полк прикроет! Голубка села опять к тебе на плечо, а
медведь и бесы сбежались в кучку и смотрят на орла. И вдруг обернулись они
в какого-то страшного зверя с семью головами. Орел схватил его в когти,
взвился и опустил в омут. В это самое время ты меня разбудил.
— Ну, а что сделалось с голубкой? — спросил Василий.
— Не знаю. Как бы ты не разбудил меня, так я бы посмотрел.
На лестнице послышался шум шагов. Двери отворились, и вошли десять
вооруженных стрельцов.
— Ребята! — сказал Василий. — Есть у меня просьба до вас. Один боярин
обманом закабалил бедную сироту, единственную дочь у старухи-матери. В
нынешнюю ночь хочет он взять ее силой к себе во двор. Надобно ее отстоять.
Каждому из вас будет по десяти серебряных копеек за работу.
— Благодарствуем твоей милости! — закричали стрельцы. — Рады тебе
служить всегда верой и правдой!
— Только смотрите, ребята! Никому ни полслова.
— Не опасайся, Василий Петрович! И пыткой у нас слова не вымучат!
— Я полагаюсь на вас. За мной, ребята!
Василий, сойдя с лестницы, сел с Борисовым в одноколку и выехал со
двора на улицу. — Если кто меня спросит, Гришка, — сказал он слуге, — то
говори, что меня потребовал к себе князь Долгорукой.
Он пошевелил вожжами и поехал шагом, для того, чтобы шедшие за ним
стрельцы не отстали. В некотором расстоянии от дома Смирновой он
остановился и вышел из одноколки, приказав Борисову и стрельцам дожидаться
его на этом месте. Подойдя к воротам, он постучался в калитку. Залаяла на
дворе собака; но калитка не отпирается. Между тем при свете месяца
приметил он, что из ворот дома Милославского вышли три человека в
татарских полукафтаньях и шапках. У каждого был за спиною колчан со
стрелами, а в руке большой лук*. В нетерпении начал он стучать в калитку
ножнами сабли.
_______________
* Таков был обыкновенный наряд боярских слуг.
— Кто там? — раздался на дворе грубый голос.
— Отпирай.
— Не отопру. Скажи прежде, наш или не наш?
— Отпирай, говорят! Не то калитку вышибу!
— А я тебя дубиной по лбу, да с цепи собаку спущу. Много ли вас?
Погодите! Вот ужо вас объезжие! Они сейчас только проехали и скоро
вернутся! Вздумали разбойничать на Москве-реке! Шли бы в глухой переулок!
— Дурачина! Какой я разбойник! Я знакомец вдовы Смирновой. Мне до нее
крайняя нужда.
— Не морочь, брат! Что за нужда ночью до старухи? Убирайся
подобру-поздорову, покамест объезжие не наехали. Худо будет! Да и хозяйки
нет дома.
— Скажи по крайней мере, где она?
— Не скажу-ста. Да чу! Никак объезжие едут. Улепетывай, пока цел!
В самом деле раздался вдали конский топот. Легко вообразить себе
положение Бурмистрова. Не зная, где живет тетка Натальи, он хотел спросить
о том у вдовы Смирновой и сказать ей о своем намерении. А теперь он не
знал, на что решиться. Выломить калитку и принудить дворника сказать, где
хозяйка или дочь ее — невозможно; шум мог разбудить людей в доме
Милославского и все дело испортить. Притом угрожало приближение объезжих.
Гнаться за вышедшими из ворот людьми Милославского — также невозможно; они
давно уже переехали Москву-реку и оставили лодку у другого берега. Бежать
к мосту — слишком далеко; потеряешь много времени, и притом как попасть на
след этих людей? Оставалось возвратиться домой и успокоить себя тем, что
употреблены были все средства для исполнения доброго, но невозможного
намерения. Василий почти уже решился на последнее и пошел поспешно к своей
одноколке; но какой-то внутренний, тайный голос твердил ему: действуй!
Лицо его пылало от сильного душевного волнения, и он дивился: почему он с
таким усердием старается защитить от утеснителя девушку, никогда им не
виданную и известную ему по одним только рассказам. Он сел в одноколку.
— Куда ты теперь? — спросил Борисов.
— Сам не знаю куда! — отвечал Василий. — Поеду, куда глаза глядят, а
ты с нашими молодцами перейди через мост да подожди меня у лодки, вон
видишь, что стоит там, у того берега.
— Ладно! Однако ж не забудь, что скоро светать начнет. А нам, я чаю,
надо воротиться домой до рассвета. А то народ пойдет по улицам. Тогда на
берегу стоять будет неловко. Если спросят нас: что мы тут делаем? Не
сказать же, что лодку или реку стережем. Для лодки-то одиннадцати сторожей
много, а Москву-реку никто не украдет.
— Разумеется, что должно возвратиться домой до рассвета. Ступай же на
тот берег, а я поеду. Прощай!
Василий скоро скрылся из вида. Борисов и стрельцы переправились через
мост, дошли до указанной лодки и сели на берегу. Прошел час: нет
Бурмистрова. Проходит другой: все нет, а на безоблачном востоке уже
появилась заря.
— Что это вы, добрые молодцы, тут делаете? — спросил вооруженный
рогатиною решеточный приказчик, проходивший дозором по берегу Москвы-реки.
— Звезды считаем, дядя! — отвечал Борисов.
— Дело! А много ли насчитали?
— Тьмы тем, да и счет потеряли, и потому сбираемся идти домой.
— Дело! А какого полка и чина твоя милость и как прозвание?
— Я небывалого полка пятидесятник Архип Неотвечалов.
— Дело! А не с лихим ли каким умыслом пришли вы сюда, добрые
молодцы — не в обиду вам буди сказано — и по чьему приказу?
— Не с лихим, а с добрым. А по чьему приказу — не скажу, да и сказать
нельзя. Накрепко заказано. Э! да уж солнышко взошло. Пойдемте, ребята,
домой.
— Дело! А не пойти ли мне за вами следом?
— Пойдешь, так в реку столкнем.
— Дело! Ступайте домой, добрые молодцы. Нет, чтобы вы на объезжих
натолкнулись. С ними народу-то много, так с вами управятся. Шутками не
отбояритесь! А мне одному, вестимо, с такою гурьбой не сладить.
— Дело! — сказал Борисов, передразнивая приказчика, и пошел скорым
шагом со стрельцами по берегу Москвы-реки. Солнце уже высоко поднялось,
когда они вошли в свою съезжую избу.
V
Наружность иногда обманчива бывает.
Д м и т р и е в.
— Иди попроворнее, красная девица! — говорил дворецкий Милославского,
Мироныч, Наталье, ведя ее за руку по улице, к берегу Москвы-реки. — Нам
еще осталось пройти с полверсты. Боярин приказал привести тебя до
рассвета, а гляди-ка, уж солнышко взошло. Ванька! Возьми ее за другую
руку, так ей полегче идти будет. Видишь, больно устала. А ты, Федька,
ступай вперед да посмотри, чтоб кто нашу лодку не увел. Теперь уж скоро
народ пойдет по улицам.
Федька побежал вперед.
— Оставь меня! — сказала Наталья другому слуге, который хотел взять
ее за руку. — Я могу еще идти и без твоей помощи.
— Видишь, какая спесь напала! Не хочет и руки дать нашему брату,
холопу. Не бойсь, матушка! Не замараю твоей белой ручки! А если бы и
замарал, так завтра пошлют белье стирать или полы мыть, так руки-то
вымоешь.
— Не ври пустого, Ванька! — закричал Мироныч. — Наталья будет
ключница, а не прачка.
В это время послышался вдали голос плачущей женщины. Дувший с той
стороны ветер приносил невнятные слова, из которых можно было только
расслышать: «Голубушка ты моя! Наташа ты моя!» Наталья оглянулась и
увидела бежавшую за нею мать. Из дома тетки Наталья ушла тихонько с
присланными за нею от Милославского людьми; она не хотела прервать сна
своей престарелой матери, проведшей всю ночь в слезах и в утомлении
уснувшей перед самым рассветом. Бедная девушка хотела к ней броситься, но,
удержанная Миронычем, лишилась чувств. В то же время и мать, потеряв
последние силы, упала в изнеможении на землю, далеко не добежав до дочери.
— Провал бы взял эту старую ведьму! — проворчал Мироныч, стараясь
поднять Наталью с земли. — Ах, Господи! Да она совсем не дышит! Уж не
умерла ли? Коли вместо живой принесем к боярину покойницу, да он нас со
света сгонит. Ахти, беда какая!
— Потащим ее скорее, Мироныч! — сказал Ванька. — Вон кто-то едет в
одноколке. Пожалуй, подумает, что мы ее уходили!
— Что вы делаете тут, бездельники? — закричал Бурмистров, остановив
на всем скаку свою лошадь.
— Не твое дело, господин честной! — отвечал Мироныч. — Мы холопы
боярина Милославского и знаем, что делаем. Бери ее за ноги, Ванька.
Потащим!
— Не тронь! — закричал Василий, соскочив с одноколки и выхватив из-за
пояса пистолет.
Мироныч и Ванька остолбенели от страха и вытаращили глаза на
Бурмистрова. Он подошел к Наталье, взял ее осторожно за руку и с
состраданием глядел на ее лицо, покрытое смертною бледностью, но все еще
прелестное.
— Принеси скорее воды! — сказал он слуге.
— А где я возьму? Река не близко отсюда!
— Сейчас принеси, бездельник! — продолжал Василий, наведя на него
пистолет.
— Аль сходить, Мироныч? — пробормотал Ванька, прыгнув в сторону от
пистолета.
— Не ходи! — крикнул дворецкий, неожиданно бросясь на Бурмистрова и
вырвав пистолет из руки его. — Слушаться всякого побродяги! Садись-ка в
свою одноколку да поезжай, не оглядываясь! Не то самому пулю в лоб,
разбойник! — С этими словами навел он пистолет на Бурмистрова.
Выхватив из ножен саблю, Василий бросился на дерзкого холопа. Тот
выстрелил. Пуля свистнула, задела слегка левое плечо Василья и впилась в
деревянный столб забора, отделявшего обширный огород от улицы.
— Разбой! — завопил дворецкий, раненный ударом сабли в ногу, и
повалился на землю.
— Разбой! — заревел Ванька, бросясь бежать и дрожащею рукою доставая
стрелу из колчана.
В это самое время послышался вдали конский то пот, и вскоре появились
на улице, со стороны Москвы-реки, скачущие во весь опор объезжие и
несколько решеточных приказчиков.
Бурмистров, бросив саблю, поднял на руки бесчувственную девушку,
вскочил в одноколку, левою рукою обхватил Наталью и, прислонив ее к плечу,
правою схватил вожжи и полетел, как стрела, преследуемый криком «держи!».
Из улицы в улицу, из переулка в переулок гнав без отдыха лошадь, он
скрылся наконец из вида преследователей и остановился у ворот своего дома.
— А! Василий Петрович! — воскликнул Борисов, вскочив со скамьи, на
которой сидел у калитки, нетерпеливо ожидая его возвращения.
— Отвори скорее ворота.
Борисов отворил и, пропустив на двор одноколку снова запер ворота.
— Ба, ба, ба! Да ты не один! Ах, Боже мой! Что это? Она без чувств?
— Помоги мне внести ее в горницу.
Они внесли Наталью и положили на постель Бурмистрова. Долго не могли
они привести ее в чувство. Наконец она открыла глаза и с удивлением
посмотрела вокруг себя.
— Где я? — спросила она слабым голосом.
— В руках добрых людей! — отвечал Василий.
— А где моя бедная матушка? Что сделалось с нею? Скажите, ради Бога,
где она?
— Ты с нею сегодня же увидишься.
— Увижусь? Да не обманываешь ли ты меня?
— Непременно увидишься. Будь только спокойна. Прежде надобно, чтоб
силы твои подкрепились несколько.
— Отведи меня, ради Бога, скорее к матушке! — Наталья хотела встать,
но в бессилии опять упала на постель; в глазах ее потемнело, голова
закружилась, и бедная девушка впала в состояние, близкое к
бесчувственности.
В это время кто-то постучал в калитку. Василий вздрогнул. Борисов
подошел к окну, отдернул тафтяную занавеску и, взглянув на улицу, сказал
шепотом:
— Это наш приятель, купец Лаптев.
— Выйди к нему, сделай милость; скажи, что я нездоров и никого не
велел пускать к себе.
— Ладно.
Борисов вышел в сени и встретил там Лаптева, которому слуга
Бурмистрова, Гришка, весьма походивший поворотливостью на медведя, в этот
раз невпопад отличился и препроворно отворил калитку.
— Василий Петрович очень нездоров! — сказал Борисов, обнимаясь и
целуясь с гостем.
— Ах, Господи! Я зашел было пригласить его вместе идти к ранней
обедне, а потом ко мне на пирог. Что с ним сделалось?
— Вдруг схватило!
— Пойдем скорее к нему! Ах, мои батюшки! Долго ли, подумаешь, до
беды!
— Он не велел никого пускать к себе.
— Как не велел! Нет, Иван Борисович. Воля твоя! Сердце не терпит.
Впусти меня на минутку: я его не потревожу. Писание велит навещать
болящих!
— Приди лучше, Андрей Матвеевич, вечером, а теперь, право, нельзя.
Меня даже не узнает. Совсем умирает!
— Умирает! Ах, Боже милостивый! Пусти хоть проститься с ним.
Сказав это, растревоженный Лаптев, не слушая возражений Борисова,
поспешно пошел к дверям. Борисов схватил его за полу кафтана, но он
вырвался, вошел прямо в спальню и, как истукан, остановился, увидев
прелестную девушку, лежавшую на кровати, и стоявшего подле нее Василья.
Одолеваемый и досадой, и стыдом, и смехом, Борисов начал ходить взад и
вперед по сеням, ожидая развязки этого неожиданного приключения и
приговаривая тихонько: «Экой грех какой!»
Увидев Лаптева, Василий смутился и покраснел. Это совершенно
удостоверило гостя в основательности подозрений, мелькнувших в голове его
при входе в комнату. Он, как вкопанный, простоял несколько секунд в
величайшем изумлении, смутился и чуть не сгорел от стыда. Не вовремя же,
думал он, навестил я больного! Он поклонился низко Бурмистрову, желая тем
показать, что просит прощения в своем промахе и в причиненном
беспокойстве, и, не сказав ни слова, поспешно пошел в сени. Борисов,
услышав шум шагов Лаптева, из сеней скрылся на чердак.
— Куда ты торопишься, Андрей Матвеевич? — сказал Бурмистров, нагнав
Лаптева на лестнице. — Из гостей так скоро не уходят.
— Не в пору гость хуже татарина! Извини, отец мой, что я сдуру к тебе
вошел. Мне крайне совестно. На грех мастера нет. Я не знал... я думал...
Извини, Василий Петрович!
— И, полно, Андрей Матвеевич, не в чем извиняться. Выслушай!
Василий, введя гостя в сени, объяснил ему все дело.
— Вот что! — воскликнул Лаптев. — Согрешил я, грешный! Недаром
Писание не велит осуждать ближнего. Ты защитил сироту, сделал богоугодное
дело, а я подумал невесть что.
— Сделай, Андрей Матвеевич, и ты богоугодное дело. Я человек
холостой: Наталье Петровне неприлично у меня оставаться; а ты женат: прими
ее в свой дом на несколько дней. Я сегодня же пойду к князю Долгорукому и
стану просить, чтобы он замолвил за нее слово пред царицей Натальей
Кирилловной. Она, верно, заступится за сироту.
— Ладно, Василий Петрович, ладно! Я сегодня же вечером приеду к тебе
с женой, в колымаге, за Натальей Петровной. Жена ее укроет в своей
светлице; а домашним челядинцам скажем, что она, примером, хоть моя
крестница, приехала, примером, хоть из Ярославля...
— И что зовут ее: Ольга Васильевна Иванова.
— Ладно, ладно! Все дело устроим, как быть надобно. А! да уж к обедне
звонят. Пора в церковь. Счастливо оставаться, Василий Петрович!
— Теперь и мне выйти можно! — сказал Борисов, отворяя с чердака дверь
в сени, у которой подслушал весь разговор Василья с гостем. — Больному
нашему стало легче. Теперь, кажется, опасаться нечего.
— Ну, Иван Борисович, спасибо! Напугал ты меня. Я спроста всему
поверил, да и попал впросак.
— Не взыщи, Андрей Матвеевич! Вперед не ходи туда, куда приятель не
пускает.
— Вестимо, не пойду! Однако ж, пора к обедне. Счастливо оставаться.
Лаптев ушел. Василий возвратился в спальню и, подойдя к кровати,
приметил, что Наталья погрузилась в глубокий сон. Тихонько вышел он из
горницы и затворил дверь. Поручив Борисову быть в сенях на страже и
попросить Наталью, если б она без него встала, подождать его возвращения,
Бурмистров пошел к князю Долгорукому. Через час он возвратился с
необыкновенно веселым лицом. Борисов тотчас после его ухода запер дверь
спальни и, утомленный ночным походом, сел на скамью, начал дремать и
вскоре заснул. Едва Василий вошел на лестницу и отворил дверь в сени,
Борисов вскочил и со сна закричал во все горло: «Кто идет?».
— Тише, приятель! Ты, я думаю, разбудил Наталью. Она все еще спит?
— Не знаю. Я спальню запер и туда не заглядывал.
— Запер? Вот хорошо!
Василий тихонько отворил дверь и увидел, что Наталья сидит у стола и
читает внимательно лежавшую на нем книгу, в которой переписаны были
апостольские послания. Он вошел с Борисовым в горницу, извинил его перед
Натальей за содержание ее под стражей и сказал:
— Князь Долгорукий сегодня же хотел говорить о тебе, Наталья
Петровна, царице. Он уверен, что царица защитит тебя.
— Я возлагаю всю надежду на Бога. Да будет Его святая воля со мною!
До гроба сохраню я в сердце благодарность к моему избавителю и
благодетелю, хотя я и не знаю его имени. — Последние слова сказала Наталья
вполголоса, потупив в землю свои прелестные глаза, наполненные слезами.
Бурмистров сказал ей свое имя. Разговор между ними продолжался до
самого вечера. Восхищенный умом девушки, Василий и не приметил, как
пролетело время. Лаптев сдержал слово и приехал вечером за Натальей.
Проводив ее до колымаги и уверив ее, что она скоро увидится с матерью в
своем новом убежище, Василий, всходя по лестнице с Борисовым, крепко сжал
ему руку и с жаром сказал: «Какая прелестная девушка! Как рад я, что мне
удалось сделать ей услугу».
VI
Они условились в тиши
И собираются, как звери,
Хранимых Богом растерзать.
Г л и н к а.
Начинало смеркаться, когда боярин Милославский, возвратясь из дворца
домой, ходил взад и вперед по горнице, погруженный в размышления. На
столе, стоявшем подле окна и покрытом красным сукном, блестела серебряная
чернильница и разложено было в порядке множество свитков бумаг. У стола
стояла небольшая скамейка с бархатною подушкою. Около стен были устроены
скамьи, покрытые коврами. Сер
...Закладка в соц.сетях
