Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ь при таком страхе. Решеточный-то недавно ушел?
— Только что пред тобой вышел.
— Диво, да и только! Вот, подумаешь, спокойная-то совесть. Беда над
головой у бедняжки, а она спит себе, словно младенец!
При словах «спокойная совесть» Лаптева тяжело вздохнула.
— Знаешь ли что, жена? — продолжал Лаптев. — Ведь матушку-то Натальи
Петровны выручили!
— Как! Кто выручил?
— Наш кум, Иван Борисыч, по наставлению Василья Петровича. Вот
видишь, как было дело, Василий Петрович узнал, что сегодня Милославский,
отобедав и отдохнув, поехал на весь вечер в гости к приятелю своему, князю
Хованскому, а Лысков с дюжиною стрельцов пошел, слышь ты, по Москве
отыскивать Наталью Петровну. Вот Василий Петрович призвал к себе Борисова
да человек десять стрельцов Сухаревского полка и послал их в дом к
Милославскому. Набольшим в доме остался дворецкий боярина, Мироныч. Когда
уж смерклось, Борисов стук в ворота. «Кто там?» — закричал холоп. —
«Стрельцы Титова полка, от князя Хованского». — Это, слышь ты, любимый
полк боярина, потому что в нем многое множество раскольников, а он сам
такой старовер, что и сохрани Господи! Ворота отворили, и Борисов со
стрельцами вошел на двор, вызвал дворецкого и сказал ему, что его-де
прислал боярин Милославский с приказом: тотчас привести старуху Смирнову в
дом князя. «Да как же это? — молвил дворецкий. — Боярин накрепко наказывал
без него старуху не выпускать ни на пядь из дому». — «Я уж этого ничего не
знаю, — сказал Борисов. — Что нам приказано, то мы и делаем. Пожалуй, мы
воротимся и скажем боярину, что ты боишься отпустить без него старуху». —
Дворецкий призадумался. «Постой, постой! — молвил он. — Я сам приведу ее к
боярину». — «Как хочешь!» — отвечал Борисов и пошел со двора. Перейдя
мост, через который лежала дорога дворецкому, Борисов спрятался со
стрельцами на дровяном дворе и сквозь щелку в заборе смотрит на мост.
Глядь: дворецкий идет на костылях впереди со старухой, а за ними четыре
боярских холопа с дубинами. Лишь только поравнялись они с забором,
Борисов, видя, что на улице никого, кроме них, нет, вдруг кинулся на них
со стрельцами. Как раз всех втащили на дровяной двор, перевязали и
приставили ружья ко лбу. «Если не уйметесь кричать, тут вам и смерть!»
Делать было нечего, замолчали. На крик их прибежал мужик, который сторожил
двор. И мужика пугнули да велели молчать. Борисов приказал стрельцам
продержать дворецкого с холопами и мужика на дворе до ночи, а сам и увел
матушку Натальи Петровны на постоялый двор. Там уже готова была повозка.
Пришел Василий Петрович и растолковал все дело старухе. Она и поехала с
Борисовым в Ласточкино Гнездо. Василий Петрович сам ее проводил до заставы
и сказал на прощанье, что через день и Наталья Петровна к ней приедет.
— Слава Богу! Спасибо Василью Петровичу!
— Уж подлинно что спасибо! Прежде дочь спас, а теперь и мать выручил,
да и меня из беды выпутал. Я уж подал челобитную в Земский приказ. Пусть
себе ищут мою крестницу! Только вот что: завтра, чуть свет, придет за
Натальей Петровной ее братец. Он отпросился на неделю в отпуск из
окодемьи, для свидания с родительницею, которая будто бы умирает.
Наталье-то Петровне надобно бы было сегодня из Москвы уехать, да не успели
всего приготовить. Сходи-ко за ней теперь да разбуди. Пусть она скорее
путем спать уляжется, а потом ты, пока мы сами не легли, сбери и уклади
все ее пожитки.
Варвара Ивановна, вздохнув, взяла фонарь и вышла из комнаты. В
ожидании ее возвращения Лаптев начал ходить взад и вперед по комнате.
— Тьфу ты, пропасть! — сказал он наконец про себя. — Да что она там
так долго делает?
— Все пропало! Она уже в руках злодея Милославского! — воскликнул
брат Натальи, войдя в комнату и бросив на пол свою суконную шапку.
— Что с тобой сделалось, Андрей Петрович?
— Я бежал за нею, что было силы, как Гиппомен или Меланий за
Аталантой, но не мог уже догнать ее вовремя.
— Господи помилуй! Да про кого ты говоришь? Что за Маланья с
талантом?
Объяснив Лаптеву сравнение свое, взятое из греческой мифологии,
Андрей прибавил:
— Перебежав мост, увидел я вдали, что сестра подходит к дому
Милославского. Сердце у меня замерло! Я не мог бежать далее. Она
остановилась у ворот. Каково мне было смотреть на нее, Андрей Матвеевич,
каково мне было видеть ее у пещеры тигра, куда она войти хочет для того,
чтобы собственною гибелью спасти мать свою, уже спасенную! Перекрестясь,
она постучалась и вошла в ворота. Бедная сестра! Бедная матушка!
Андрей не мог говорить более и заплакал.
Во время рассказа его сострадание и гнев попеременно наполняли душу
Лаптева. Наконец, он вскочил и, ударив по столу рукою, воскликнул:
— Ах, она окаянная! Наделала дела, да еще и обманывать меня вздумала!
Погоди ужо! Видно, не смеет сюда идти-то. Пускай же сидит всю ночь на
сеновале! Пускай ее терзается; поделом ей!
Андрей, преданный своей горести, ничего не расслушал из сказанного
Лаптевым. Он сидел у окна и смотрел на улицу. Густые облака, покрывавшие
все небо, превратили майский вечер в осеннюю ночь. В душе Андрея было еще
темнее, нежели на улице. Лаптев в сильном волнении ходил из угла в угол,
садился, опять вставал. Наступила ночь, и крупные капли дождя застучали по
стеклам окон. «Не сходить ли мне за женой? — подумал Лаптев. — Или нет,
пусть ее еще посидит! Не умрет от этого! Я и сам в старину на этом
сеновале сиживал!»
Что побудило его переменить намерение? Желание ли наказать жену за
проступок и ее исправить, или же чувство мщения, возродившееся при
воспоминании о неприятном положении своем на сеновале за двадцать три года
пред тем? Пусть решат этот вопрос психологи. А пока они занимаются
решением этой важной задачи, взглянем: что делает Бурмистров.
В глубокие сумерки поскакав во весь опор вслед за Натальею от дома
Лаптева, он вскоре въехал в многолюдные улицы и должен был пустить лошадь
рысью, чтобы не обратить на себя внимание какого-нибудь объезжего и не
заставить себя преследовать. В одном переулке встретился он с Борисовым,
который шел с матерью Натальи к постоялому двору. Узнав от него, что он
выманил дворецкого из дома Милославского и велел его продержать до ночи на
дровяном дворе, Василий поехал к дому боярина. Привязав у вереи свою
лошадь и постучась в ворота, сказал он, что прислан от князя Хованского.
Во всем доме Милославского один Лысков знал Бурмистрова в лицо; но Василию
было известно, что он ушел со стрельцами отыскивать Наталью.
— Пришла сюда молодая девушка? — спросил он холопа, отворившего ему
калитку.
— Беглая-то? Пришла недавно.
— Где же она?
— Спроси об этом у других холопов. Мое дело стоять у ворот.
Василий вошел в дом. В сенях остановил его слуга вопросом:
— Кого твоей милости надобно?
— Я прислан боярином Иваном Михайловичем. Он из дома князя Хованского
велел сюда прийти какой-то девушке. Где она?
— Ни боярина, ни дворецкого нет дома; так мы, общим советом, отвели
ее в горницу Сидора Терентьича, крестного сына боярина, там ее заперли и
послали Федьку-садовника сказать об этом Ивану Михайлычу.
— Хорошо! Отведи меня к ней.
— А зачем? Я ведь твоей милости не знаю.
— Ты вздумал еще умничать. Делай, что велят! — закричал Бурмистров
грозным голосом.
Слуга, оробев, повел Василья вверх по крутой лестнице к светлице, где
жил Лысков. Сняв со стены висевший на гвозде ключ, он отпер дверь и вошел
за Бурмистровым в горницу. Наталья сидела у окна. Бледное лицо ее выражало
безнадежность и отчаяние. Увидев Василья, она вскочила и закричала:
— Ради Бога, скажи: где моя бедная матушка? Злодеи заперли меня и не
дают мне с нею увидеться.
— Успеешь еще с нею увидеться! — отвечал Бурмистров сурово. — А
теперь ступай за мной: боярин Иван Михайлович велел теперь же привести
тебя к нему.
— Я не выйду из этого дома, пока не увижусь с нею!
— Так не будет же по-твоему! В этом доме ты никогда с нею не
увидишься. Мы упрятали ее в доброе место. Сейчас иди за мной! Мне
дожидаться некогда.
Удивленная Наталья посмотрела пристально на Бурмистрова. Поняв
двусмысленность слов его, она встала и хотела идти за ним.
— Постой, постой, голубушка! — сказал слуга. — Мы тебя посадили сюда
общим советом, так один я отпустить тебя не могу. Надобно прежде собрать
всю дворню да потолковать.
— Разве ты не слыхал, дурачина, что боярин приказал привести ее
сейчас же к нему?
— Воля твоя, господин честной, а один я отпустить ее не могу. Да чу!
Кто-то идет по лестнице! — сказал слуга, подойдя к двери. — Никак Сидор
Терентьич! Он и есть. Изволь его спросить, а теперь наше дело сторона.
Слуга, пропустив Лыскова в его горницу, пошел вниз в сени, где он был
дневальным.
Сидор Терентьевич остолбенел от удивления. Услышав от слуг, что
Наталья заперта у него в комнате и что за нею прислал отец его какого-то
стрелецкого пятисотенного, он вовсе не ожидал увидеть Бурмистрова в своей
комнате.
— Послушай, бездельник! — сказал ему Василий. — Если ты пикнешь и
помешаешь мне делать, что надобно, так я тебе снесу голову с плеч. Знаю,
что я этим погублю себя, но тебе от этого легче не будет.
— Что это значит?.. Открытый разбой, что ли?
— Молчать, говорю я тебе! — сказал Василий, вынув саблю.
Лысков замолчал, дрожа от страха, и злости, и внутренно жалел, что
всех стрельцов, с которыми он ходил отыскивать Наталью, разослал в разные
стороны для поисков. На храбрость холопов Милославского не мог он
надеяться, зная притом, что Бурмистров всегда верно исполнял свои
обещания.
— Проводи нас с Натальей Петровной за ворота. Только повторяю тебе:
если ты не только словом, хоть знаком, изменишь нам и вздумаешь нас
как-нибудь останавливать, я уж не пожалею ни себя, ни твоей головы. Даю в
том честное слово, клянусь всеми святыми!
Вложив в ножны саблю и взяв Лыскова под руку, он пригласил Наталью
идти перед ними и, увидев толпу слуг, которые собрались на дворе из
любопытства, начал дружески с Лысковым разговаривать:
— Приходи же завтра ко мне обедать! Грешно забывать старых
приятелей! — сказал он громко. — Не забудь, что жизнь твоя на волоске и
что я никогда не изменял своему слову! — прибавил он шепотом.
Они вышли за ворота. Лысков, по приказанию Бурмистрова, отвязал от
вереи лошадь Василья, и последний повел ее одною рукою за повода, держа
другою Лыскова. Окруженные густою темнотою вечера, приблизились они к
мосту. Тогда Бурмистров, опустив руку Лыскова, вскочил на лошадь, посадил
Наталью вместе с собою я полетел, как стрела.
— Держи! Грабеж! Разбой! — закричал во все горло Лысков.
В несколько минут Бурмистров был уже у своего дома и приказал Гришке,
переодевшись ямщиком, заложить повозку. Взяв с собою все свои деньги и
небольшой чемодан с лучшими вещами, Василий поехал с Натальей к Лаптеву.
Андрей все еще сидел у окна, а Лаптев расхаживал большими шагами по
горнице. Вдруг услышали они шум на лестнице, дверь отворилась, и вошла
Наталья с Бурмистровым. Она бросилась на шею брату. Долго не могли они оба
ни слова выговорить. Бурмистров смотрел на них с умилением. Лаптев плакал,
как ребенок, от радости.
— Ну, Василий Петрович! — сказал он наконец, отирая рукавом слезы. —
Ты настоящий ангел-хранитель Натальи Петровны! Как это ты ее выручил?
— Я расскажу тебе об этом после, Андрей Матвеевич; а теперь надобно
подумать о том, как бы скорее отправить Наталью Петровну с братцем в
дорогу.
— Как, неужто теперь, ночью? Да и лошадей нигде не достанешь!
— Повозка уж у ворот! Не должно терять ни минуты.
— Коли так, то все мигом будет готово.
— А где Варвара Ивановна?
— На сеновале. Ушла туда, да и не возвращалась. Глаза показать
стыдно!
— Пойдем к ней скорее. Как же ты так, Андрей Матвеевич, ее там
оставил?
— Надо же было ее проучить.
— Вот какой строгий! Я этого за тобой и не знал.
Все сошли вниз. Лаптев засветил свечу и повел всех к сеновалу. Дождь
уж перестал, облака редели, и месяц с усеянного звездами небосклона светил
гораздо яснее нежели свеча Лаптева.
— Жена! — закричал он.
— Виновата, Андрей Матвеич, виновата! — раздался голос на сеновале. —
Попутал меня лукавый!
— То-то лукавый! Вперед слушайся мужа, да не говори всего, что
знаешь. Сойди скорее! Наталья Петровна уж здесь!
— Здесь! Ах ты, моя жемчужина! Уф! гора с плеч свалилась! Где она,
мое ненаглядное солнышко?
Варвара Ивановна слезла по крутой лестнице с сеновала и бросилась
обнимать Наталью. Через полчаса все ее вещи были уложены. Лаптев тихонько
положил в чемодан кожаный кошелек с рублевиками. Потом все вышли в
светлицу Варвары Ивановны и сели. Помолчав немного, все вдруг поднялись с
мест, помолились и начали прощаться с отъезжавшими. Бурмистров помог
Наталье сесть в повозку. Брат сел подле нее.
— Дай Бог вам счастия и всякого благополучия! — говорил Лаптев.
— Дай тебе Господи жениха по сердцу! — повторяла, со слезами на
глазах, Варвара Ивановна. — Не забудь нас, моя ласточка! Мы тебя никогда
не забудем! — Гришка, взмахнув рукою, пустил лошадей вскачь.
Бурмистров ехал верхом подле повозки. Вскоре приблизились они к
заставе. За двадцать серебряных копеек стоявший на часах сторож пропустил
их за город без дальних расспросов. До солнечного восхода ехали они без
отдыха. Тогда, остановясь в каком-то селе, оглянулись они на Москву; но
она уже исчезла в отдалении.
VI
Судьба нас будто берегла:
Ни беспокойства, ни сомненья!
А горе ждет из-за угла.
Г р и б о е д о в.
Узнав на опыте, как опасно поверять тайну не только женщине, но даже
и женатому мужчине, Бурмистров не сказал при прощаньи Лаптеву, что он
решился тихонько уехать из Москвы, чтобы скрыться от преследований
Милославского.
Путешественники наши, отдохнув в селе (которое, как узнали они,
называлось Погорелово), пустились далее и вскоре с большой Троицкой дороги
своротили на проселочную, пролегавшую сквозь густой лес. Гришка принужден
был ехать шагом. Брат Натальи вылез из повозки, пошел подле ехавшего
верхом Василья и начал с ним разговаривать о происшествиях в Москве и о
случившемся перевороте.
— Я удивляюсь, — сказал Андрей, — как царевна Софья Алексеевна до сих
пор ничем не наказала Сухаревский полк за его приверженность к царю Петру
Алексеевичу. Впрочем, быть может, она читала превосходное творение Платона
о праведном. Она, как я слышал, большая охотница до чтения и даже сочиняет
стихи.
— Она хочет уверить народ, что не ею произведен бунт и что она
приняла правление по усильной просьбе патриарха и Думы для того только,
чтобы положить конец смятениям. И за что бы можно было наказать явно
Сухаревский полк? Неужели за то, что он, помня присягу, хотел противиться
мятежникам и защищать своего законного государя? Я узнал, однако ж, что
Милославский предложил ей послать весь полк в какой-нибудь дальний город и
что она на это согласилась.
— Стало быть, она не читала Платона... И тебе, Василий Петрович,
надобно будет идти с полком?
— Нет. В первый день после бунта я подал челобитную об отставке.
Вчера узнал я, что меня уже уволили и что дано тайное приказание
Милославскому при первом удобном случае схватить меня ночью и отправить на
всю жизнь в Соловецкий монастырь.
— Слава Богу, что ты успел из Москвы уехать; а не то мог бы невинно
пострадать, подобно Сократу.
— Мне давно бы надобно было бежать из Москвы... Милославский как-то
узнал, что я подрубил ногу его дворецкому. Удивительно, как я до сих пор
уцелел! Видно, было слишком много у него хлопот и без меня. Однако же
верно бы он наконец меня вспомнил, особенно после вчерашнего случая. Я
думаю, Лысков уж ему рассказал, что я гулял с ним по-приятельски под руку
и звал его к себе обедать.
— Да, да! — сказал Андрей, засмеявшись. — Сестра мне сказывала. Это
мне напомнило поступок Диогена, если не ошибаюсь, или другого какого-то
циника, правильнее же сказать, киника, ибо название это происходит от
греческого слова кион, которое значит пес, собака. Однажды какой-то богач
пригласил этого киника к себе обедать и после обеда начал показывать ему
свои разукрашенные палаты. Захотелось кинику плюнуть. Видя везде
разостланные по полу дорогие ковры, киник и плюнь в бороду хозяину. Я не
нашел-де хуже места в твоих палатах. И тебе бы, Василий Петрович,
догадаться да плюнуть в бороду Лыскову!
Рассказав этот анекдот из древней истории, Андрей и сам заметил, что
он привел его вовсе некстати; но делать было нечего: сказанного не
воротишь. Притом Андрей знал правило всех ученых, что раз сказанное,
кстати или некстати, основательно или неосновательно, умно или глупо, —
должно поддерживать всеми силами, всем возможным красноречием. Впрочем,
Бурмистров не сделал Андрею ни возражения, ни замечания, ни вопроса.
Вероятно, он, занятый другими мыслями, вовсе не расслушал рассказа о
кинике, и этот рассказ сошел с рук благополучно.
Ехавшая впереди повозка, миновав лес, остановилась.
— Андрей Петрович! — закричал Гришка, приподнявшись и оборотясь к
брату Натальи. — Сестрица просит тебя, чтобы ты сел в повозку. Дорога
стала получше, все идет полем, да и Ласточкино Гнездо уж видно.
Андрей сел подле сестры. Гришка свистнул и пустил вскачь лошадей.
Переехав вброд небольшую речку, путешественники встретили на берегу другую
повозку. Она остановилась.
— Василий Петрович! — закричал голос, и выскочил из повозки Борисов.
Василий остановил свою лошадь, и Гришка с большим трудом удержал
разбежавшуюся тройку.
— Матушка Натальи Петровны благополучно доехала в Ласточкино
Гнездо! — сказал Борисов. — А ты как сюда попал, Василий Петрович?
Василий рассказал ему причину своего поспешного выезда из Москвы и
поручил ему продать все оставшиеся в доме его вещи и деньги взять себе.
— Нет, Василий Петрович, я все деньги, какие выручу, к тебе перешлю
или привезу сам.
— Разве ты не хочешь принять от меня последнего, может быть, в жизни
подарка? Мы Бог знает когда еще с тобою увидимся!
— Что ты это говоришь, Василий Петрович!
Бурмистров соскочил с лошади, подошел к Борисову и сказал ему
вполголоса:
— Меня из полка уволили, и царевна Софья Алексеевна тайно велела
Милославскому схватить меня и отвезти в Соловецкий монастырь. А по твоей
челобитной, которую ты вместе со мною подал об отставке, приказано тебе
отказать. Сухаревский полк скоро пошлют в какой-нибудь дальний город. Чаще
уведомляй меня о себе. Старайся при первом случае выйти в отставку и прямо
приезжай ко мне. Теперь все в руках царевны Софьи Алексеевны; но авось
придет время — и все переменится. Тогда опять начнем служить вместе,
по-прежнему. Ну, прощай, Борисов! Не забывай меня.
— Прощай, Василий Петрович, прощай! Забудь меня Бог, если я тебя
забуду. В малолетстве еще лишился я отца и матери; жил бедняком
бесприютным, без роду и племени; ты призрел меня, ты...
Борисов не мог говорить более: слезы градом покатились по лицу его.
— Матушка моя, умирая на дальной стороне, — продолжал Борисов
прерывающимся от сильного душевного волнения голосом, — через чужих людей
прислала мне этот образ. Ей не удалось благословить своего сына!.. Ты
заменил мне отца и мать, Василий Петрович! Может быть, мы в этой жизни уж
не увидимся: благослови меня вместо отца и матери!..
Борисов, сняв с шеи висевший на черном снурке небольшой серебряный
образ Богоматери, подал Бурмистрову и стал перед ним на колена.
Тронутый до слез Василий, подняв благоговейный взор к небу,
троекратно над головою Борисова сделал образом знамение креста. Борисов,
поклонясь три раза в землю, приложился к иконе и, приняв ее из рук
Василья, опять надел на себя.
— Прощай, Василий Петрович, второй отец мой! — воскликнул Борисов. —
Приведи меня Господь еще когда-нибудь с тобою увидеться!
Они бросились друг другу в объятия и долго не могли расстаться.
Наконец Борисов вскочил в повозку, взял вожжи и, переехав речку, поскакал
по дороге к лесу. Въезжая в лес, он оглянулся и, увидев на берегу речки
Василья, который все еще стоял и смотрел ему вслед, закричал издали:
«Прощай, второй отец мой!» — и повозка скрылась в чаще леса.
Через полчаса путешественники въехали в Ласточкино Гнездо. На
холмистом берегу небольшого озера, в которое впадала речка, стояли восемь
крестьянских хижин. Одна из них, находившаяся на краю, отличалась, от
прочих величиною, надстроенною над нею светлицею, размалеванными ставнями
и вычурною резьбою около окошек. Это был дом помещицы. Гришка остановил у
ворот тяжело дышавших от усталости лошадей. На скамье перед домом сидела в
задумчивости старуха в черном сарафане.
Наталья и Андрей выпрыгнули из повозки. Раздались восклицания:
«Матушка!» — «Дети!» — и в немом восторге старушка прижала дочь, а потом
сына к своему сердцу. Когда услышала она, что освобождением своим и
спасением дочери обязана Бурмистрову, то, бросясь к нему, начала обнимать
его ноги. Василий поднял ее и повел под руку в дом своей тетки.
На дворе встретила их пожилая женщина в сарафане, из голубой китайки,
обшитой мишурным позументом, и в шапочке из заячьего меха, белизна которой
делала еще заметнее смуглый цвет ее лица, загоревшего от солнца. Это была
Мавра Савишна Брусницына, владетельница Ласточкина Гнезда.
— Добро пожаловать, дорогие гости! — сказала она. — Здравствуй,
любезный племянничек! Мы уже с тобой, кажись, лет пять али побольше не
видались!
— Да, тетушка! — отвечал, здороваясь с нею, Бурмистров.
— Милости просим в горницу! Я ждала еще сегодня утром дорогих гостей.
Что так замешкались? Скоро уж солнышко закатится.
— Нельзя было ранее приехать, тетушка.
— А уж у меня ужин готов и баня топится с раннего утра.
Угостив приезжих ужином, который состоял из нескольких ломтей ржаного
хлеба, из щей, поданных в большой деревянной чашке, и из гречневой каши,
помещица принудила сначала Наталью, а потом племянника и Андрея
отправиться в баню.
— Помилуйте! — говорила она. — У меня дрова-то не купленные! Да как
же это можно после дороги не сходить в баню?
— Велика ли дорога, тетушка! Всего-то проехали не более пятидесяти
верст.
— Да уж воля твоя, много ли, мало ли проехали, а все-таки вы
дорожные, и в бане вам надо попариться. Ведь с утра топится! Я чай, в ней
теперь такой пар, что на корточки присядешь!
Воспользовавшись против воли банею, в которой в самом деле легко было
задохнуться от жара, все собрались в верхнюю светлицу.
— Что это, племянник, у вас в Москве понаделалось? — спросила
помещица. — Вчера посылала я в село Погорелово моего крестьянина Ваньку
Сидорова за харчами. Ему порассказали там такие диковинки, что волосы у
меня на голове стали дыбом.
— А что он слышал, тетушка?
— Сказывали ему, что злодеи стрельцы проломали кремлевскую стену,
царский дворец и Грановитую Палату по камешку разнесли, патриарху бороду
опалили, боярина Матвеева втащили на маковку Ивана Великого и оттуда
сверзили на пику, всех Нарышкиных живьем изжарили на вениках да на
хворосте, подкопались под Ивана Великого, опутали его, батюшку, веревками,
свалили наземь, и во всей Москве-матушке не оставили ни кола, ни двора,
хоть шаром покати!
— Ну, нет, тетушка! — отвечал, улыбнувшись, Бурмистров. — Были,
правда, в Москве смятения, однако ж тебе уж слишком много насказали. Слухи
и толки похожи на снеговой ком: чем далее катится, тем больше становится.
Василий рассказал тетке о бывших в Москве происшествиях.
— Впрочем, — сказал Андрей, — дивиться нечему! И в древние времена
бывали мятежи, которые ничем не уступят бунту стрельцов. Например:
Каталина составил заговор, и если б не Цицерон, которого многие называют
(и, кажется, справедливо) Кикерон, то в Риме произошло бы еще более
неистовств, нежели в Москве.
— Так, батюшка! — сказала Мавра Савишна, ничего не понявши из
сказанного Андреем. — Экая эта проклятая Катерина! Видно, она была
колдунья, коли сказать заговор смыслила. В селе Погорелове живет старый
старичишка, Антип Ильин. Змея ли кого ужалит, ногу ли кто топором
разрубит, — как раз заговорит, так что и кровь не пойдет.
Андрей, с усмешкой, выразившей сожаление и самодовольство, начал
подробно объяснять, кто был Катилина и какой заговор он составил. Мавра
Савишна слушала его, по-видимому, с величайшим вниманием. Когда он довел
рассказ свой до самого занимательного места, а именно до известной речи
Цицерона, то остановился для краткого размышления: перевести ли речь эту
целиком, или объяснить вкратце ее содержание. Хозяйка в это время вдруг
встала, отворила дверь в сени и закричала работнице:
— Акулька! Приготовь поскорее в верхней светлице из соломы две
постели, для Натальи Петровны и ее матушки, а для. Василья Петровича и
Андрея Петровича вели постлать сена в чулане. Дорогим гостям, я чай, уже
спать хочется.
— Пора, пора, Мавра Савишна! — сказала старушка Смирнова и
перекрестила рот, по обычаю, и доныне наблюдаемому при зевоте всеми
благочестивыми людьми.
Андрей нахмурился, а Василий и Наталья не могли удержаться от улыбки.
По приглашению хозяйки, женщины пошли в в
...Закладка в соц.сетях
