Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ночью дворецкого туда да сюда помыкает. Куда мудрен он
у нас! Затем мое почтение. Пойти уснуть до рассвета.
Дворецкий вышел и запер дверь. Василий принялся прежде всего за ужин;
он три дня ничего не ел; потом, разогнув принесенную книгу*, на
открывшейся странице увидел он написанное красными чернилами и крупными
буквами заглавие: «Страдание священнопратопопа Аввакума многотерпеливого»;
перевернув несколько страниц, прочитал он другое заглавие: «Страдание за
древнее благочестие Василия иже бысть Крестецкаго яму»; потом третье:
«Инока Авраамия, выписано о времени сем елико от отец навыкох, реку тебе
рассуди писания, да познаеши время совершенно». По старинному почерку,
которым книга была писана, Бурмистров догадался, что она старообрядческая,
хотел взглянуть на общее ее заглавие, но в ней его не было. Не чувствуя
охоты читать, он лег на скамью и вскоре заснул глубоким сном.
_______________
* Читатели прочтут далее выписки, без перемены слога, из собрания
старообрядческих рукописей, которое принадлежало предку автора.
Проснувшись рано утром, Бурмистров услышал раздавшийся по всей Москве
звон колоколов. Он подошел к окну и увидел, что вся улица, которая вела к
Кремлю, наполнена была народом. В полдень раздался звук барабанов, и
появились в улице, со стороны Кремля, знамена приближавшихся стрельцов.
Когда полки их проходили мимо дома Хованского, Василий рассмотрел, что
впереди полков шли полковники Циклер, Петров и Одинцов и подполковник
Чермной. Первый нес на голове бумажный свиток. Это была похвальная
грамота, данная стрельцам царевною Софиею за усердие их к престолу и за
истребление изменников*. Бурмистров невольно вздохнул и подумал: «Злодеи,
вероломно нарушившие присягу и пролившие столько крови невинных,
торжествуют, а я в тюрьме ожидаю смерти!». — Он отошел от окна, сел на
скамью и погрузился в горестные размышления, которые прервал дворецкий,
принеся ему обед и ужин.
_______________
* В сей грамоте было сказано: «Божиею милостию Мы Великие Государи
Цари и проч. (Имя Софии не упомянуто). В нынешнем 190 году Мая в 15 день
изволением Всемилостивого Бога и Его Богоматери Пресвятые Богородицы в
Московском Российском Государстве учинилося побиение за дом Пресвятыя
Богородицы, и за Нас, Великих Государей, и за все Наше Царское Величество,
от великих к ним налог и обид и от неправды в царствующем граде Москве
Бояром...» (Следует перечисление убитых мятежниками). Далее в грамоте
запрещено называть стрельцов бунтовщиками и изменниками и их наказывать
без царских именных указов. Потом сказано, что они никакого злого
умышления не имели и никого не грабили; сверх того, освобождались они от
разных служеб и повинностей, предоставлялись им разные денежные пособия и
льготы, равным образом право судиться с кем бы то ни было в стрелецком
приказе и приводить в этот приказ всякого, кто в каком-нибудь воровстве
объявится. Велено было во всех приказах дела их вершить безволокитно, и
наконец поставить на Красной площади столб, и кто за что побит подписать.
Столб этот поставлен был у лобного места с четырьмя по сторонам жестяными
(в другой летописи сказано: медными, в третьей: железными) досками. На них
написана была означенная грамота и имена убитых стрельцами. Так как доски
сии впоследствии, по разрушении столба, были брошены в огонь, то и
представляется важный и трудный вопрос антиквариям: из какого металла они
были сделаны.
— Боярин, — сказал он, — не велел мне с тобой говорить ни полслова;
если ты меня о чем-нибудь спросишь, я отвечать не стану.
— Мне не о чем с тобой говорить!
— Ну как не о чем! — возразил дворецкий. — Впрочем, если сам
разговаривать не хочешь, так мое почтение!
Дворецкий вышел.
На другой день Василий от невыносимой скуки принялся за чтение
присланной Хованским книги. Наконец, на третий день, в сумерки, вошел к
нему князь и, увидев, что он читает книгу, потрепал его по плечу.
— Читай, читай, духовный сын мой! — сказал он. — Я уверен, что эта
книга откроет мысленные очи твои и спасет душу твою от погибели. Третьяго
дня, увидясь со мной в Грановитой Палате, Милославский спросил о тебе. Я
сказал ему, что ты уже казнен. Не объявил ли ты моему дворецкому своего
имени?
— Нет, князь.
— Хорошо. Если он вздумает когда-нибудь спросить, как тебя зовут, не
отвечай ему ничего или назовись каким-нибудь выдуманным именем. Если ты
проговоришься, то принудишь меня в тот же день казнить тебя, не ожидая
твоего обращения на путь правды. Будь осторожен. Ты видишь, что я для
спасения души твоей подвергаю себя опасности поссориться с Иваном
Михайловичем и навлечь на себя гнев царевны Софьи Алексеевны. Впрочем,
дело уже сделано! Я ничего не боюсь и очень буду рад, если успею обратить
тебя к истинной вере и древнему благочестию. В этом я не сомневаюсь. Тогда
я отправлю тебя куда-нибудь подальше от Москвы под чужим именем для
обращения других заблудших на путь истинный и для проповедания древнего
благочестия. Что ты на это скажешь?
— Во всю жизнь мою старался я следовать совести: что внушит мне она,
то я и сделаю.
— Худой тот человек, кто поступает против совести. Я надеюсь, что
успею убедить твою совесть и что ты упрямиться не станешь. Впрочем,
поговорим об этом в другое время. Будь откровенен со мною, как сын с
отцом. Ты зла мне не сделал. Родитель твой был мне приятель; я от
искреннего сердца желаю добра тебе.
Василий поблагодарил князя. Сев на скамью и приказав Бурмистрову
сесть подле себя, Хованский продолжал ласковым голосом:
— Сегодня за обедом в Грановитой Палате Милославский опять заговорил
со мною о тебе и спросил: где казнили тебя и где похоронили? Я отвечал
ему, что тебе отрубили при мне голову и похоронили в лесу, что подле
Немецкой Слободы. Стыдно было лгать; но греха нет во лжи, если лжешь для
того, чтобы спасти душу ближнего. Что у тебя в кружке?
— Вода, князь.
— Вода? Это бездельник дворецкий умничает! Я велел подавать тебе
меду.
— Вчера и во все эти дни он приносил мед; только сегодня подал воды.
— Я его проучу за это! Подай-ка мне кружку-то. Голова что-то
кружится. Сегодня за обедом нас славно употчевали! Цари в своем
с т о л о в о м п л а т ь е сидели за особым столом с патриархом; за
другой стол по левую руку сели митрополиты, архиепископы, епископы и все
священнослужители, бывшие при венчании царей, а по правую руку за
к р и в ы м с т о л о м посажены были мы, бояре, окольничие и думные
дворяне. Царевна Софья Алексеевна велела всем быть без мест, а меня
посадили на третье. На первом месте сидел ближний боярин царственной
печати и государственных великих посольских дел оберегатель князь Василий
Васильевич Голицын; подле него Иван Михайлович, а потом я с сыном. Пред
венчанием царей третьяго дня пожаловали сына из стольников прямо в бояре.
— Третьяго дня было венчание?*
_______________
* Бергман, Галем, Голиков и другие пишут ошибочно, что венчание царей
было 23 июня. Оно совершено 25 июня 1682 года.
— Да. Разве ты не слыхал во весь день по всей Москве колокольного
звона? Рано утром мы, бояре, собрались у государей в Грановитой Палате с
окольничими и думными дворянами. В сенях пред Палатою были стольники,
стряпчие, дворяне, дьяки и гости, все в золотом платье. Государи велели
князю Голицыну принести с казенного двора животворящий крест и святые
бармы Мономаха. Для царя Петра Алексеевича сделаны были точно такие же
бармы и крест, другой царский венец, другой скипетр в другая держава. Все
эти царские утвари бояре отнесли на золотых блюдах под пеленами,
унизанными самоцветными каменьями, в Успенский собор и передали патриарху.
Там устроено было против алтаря, близ задних столпов, высокое чертожное
место, покрытое красным сукном, с двенадцатью ступенями. На этом месте
стояли для царей двои кресла, обитые бархатом и украшенные драгоценными
каменьями, а по левую сторону от них кресла для патриарха. От ступеней до
царских врат постлан был желтый бархат для шествия царей, а для патриарха
лазоревый. С правой и с левой стороны от чертожного места до царских врат
стояли, покрытые золотыми персидскими коврами, две скамьи, на которых
сидели митрополиты, архиепископы и епископы. Принесенные утвари патриарх
положил на поставленных на амвоне шести налоях, унизанных жемчугом, и
после молебна послал князя Голицына с боярами звать царей во храм.
Государи с Красного крыльца пошли к собору. Пред ними шли окольничие,
думные дьяки, стольники, стряпчие и дворяне. Протопоп, с крестом в руке,
кропил пред государями путь святою водою. За ними следовали бояре, думные
дворяне, дети боярские и всяких чинов люди, а по сторонам шли поодаль
солдатские и стрелецкие полковники. По правую и по левую руку, от Красного
крыльца до самого собора, стояли ряды стрельцов. По прибытии во храм царей
начали им петь многолетие. Они приложились к иконам, Спасовой ризе и
мощам, и патриарх благословил их. Потом государи и патриарх сели на места
свои. Глубокая тишина воцарилась в храме. Государи, встав вместе с
патриархом, сказали ему, что они желают быть венчаны на царство по примеру
предков их и по преданию святой восточной церкви. Патриарх спросил: как
веруете и исповедуете Отца и Сына и Святаго Духа? Государи сказали в ответ
Символ Веры. После того патриарх начал речь. Вся кровь кипела во мне,
когда я слушал исполненные лести и коварства слова этого х и щ н о г о
в о л к а!
— Как, князь, ты называешь святейшего патриарха?
— Хищным волком. Когда я обращу тебя на истинный путь, и ты так же
станешь называть его.
Глаза Хованского заблистали. Сложив двуперстное знамение, он поднял
руку и сказал с жаром:
— Клянусь, что я изгоню этого волка из стада. Благословение его
недействительно: цари в другой раз должны будут венчаться и получить
истинное благословение от рук чистых и праведных. В соборе я с трудом
скрывал мое негодование; я готов был пред алтарем заколоть этого
лжеучителя и ученика антихристова!
Хованский начал ходить взад и вперед по комнате большими шагами.
Наконец, успокоившись, спросил Бурмистрова, рассказывать ли ему конец
венчания, и, по просьбе его о том, продолжал:
— После речи хищного волка царей облекли в царские одежды. С налоев,
стоявших на амвоне, принесли два животворящие креста патриарху: он
благословил ими государей. Потом подали ему на золотых блюдах бармы и
царские венцы: он возложил их на царей, вручил им скипетры и державы и
посадил их на царском месте. Запели им многолетие. Патриарх, митрополиты,
архиепископы, епископы и весь собор лжеучителей встали с мест своих,
поклонились и поздравили государей. Затем бояре и все, бывшие в церкви, их
поздравляли, а хищный волк сказал им поучение. С того поучения есть у меня
список. Я прочту его тебе; слушай: «Имейте страх Божий в сердцах и
сохраните веру нашу истинную чисту, непоколебиму; любите правду и милость
и суд правый; будьте ко всем приступны и милостивы и приветны. От Бога
дана вам бысть держава и сила от Вышнего, вас бо Господь Бог в себе место
избра на земли, и на престол посади; милость и живот положи у нас. Едина
добродетель от стяжания бессмертная суть. Языка льстива и слуха суетна не
приемлите цари, ниже оболгателя слушайте, ни злым человеком веры емлите,
но рассуждайте все по Бозе в правду. Подобает мудрым последовати, на них
же воистину, яко на престоле, Бог почивает. Не тако красная мира вся, яко
же добродетель красит царей. Имате и сами Царя, иже есть на небесех. Аще
бо Он всеми печется, сице потребно есть и вам, царем, ничто ж презирати, и
аще хощете милостива к себе имети Небесного Царя, милостивы будите и вы ко
всем, да и зде добре и благо поживете и да наследники будете небесного
царствия. И тогда приимите неувядаемые славы венцы, и против своих царских
подвигов и трудов приимите от Бога мзду сторицею». Потом началась
литургия, в продолжение которой цари стояли на древнем царском месте,
находящемся в правой стороне собора. От этого места к царским вратам
постлали алый, бархатный ковер, шитый золотом. Цари приблизились к вратам.
Наследник антихриста вышел из алтаря. Митрополит принес на золотом блюде,
в хрустальном драгом сосуде святое место. Цари, приложась к Спасову
образу, написанному греческим царем Эммануилом, к иконе Владимирской
Божией Матери, написанной Св. Евангелистом Лукою, и к иконе Успения
Богородицы, остановились пред царскими вратами, сняли венцы и отдали их
боярам, со скипетрами и державами. Помазав царей миром, патриарх велел
двум ризничим и двум диаконам ввести их в алтарь чрез царские врата и
подал им с дискоса часть животворящего тела и потир с кровию Христовой:
государи, причастившись, вышли из алтаря. Потом патриарх подал им часть
антидора; цари надели венцы, взяли скипетры и стали на своем месте. По
окончании литургии все поздравляли царей с помазанием миром и с
причащением Св. Тайн, а они пригласили на сегодняшний день патриарха и
весь собор лжеучителей, также бояр, окольничих и думных дворян, к своему
царскому столу. Когда цари в венцах и бармах вышли из собора, сибирские
царевичи Григорий и Василий Алексеевичи осыпали их золотыми монетами.
Народ, в бесчисленном множестве собравшийся на площади, приветствовал
государей продолжительными радостными восклицаниями. Государи по
постланному красному сукну пошли к церкви Архангела Михаила, целовали там
святые иконы, мощи св. царевича Димитрия, гробницы деда, их государей,
родителя и брата, и прочие царские гробницы. Когда они вышли из церкви на
паперть, сибирские царевичи снова осыпали их золотом. Потом, приложась к
иконам в церкви Благовещения Пречистыя Богородицы, они были еще осыпаны
золотом трижды, по выходе из храма теми же царевичами. Оттуда возвратились
они чрез Постельное крыльцо в свои царские палаты. Нечего сказать,
празднество было славное! Хлопот было много, да жаль, что все понапрасну:
царям надобно будет непременно перевенчаться. А это венчанье не в
венчанье! Никон был антихрист, а Иоаким его наследник. Я читал тебе
поучение этого богоотступника. Слова его исполнены лести и коварства! Так
ли говорят и пишут истинные сыны Церкви, которые держатся древнего
благочестия? Прочитал ли ты книгу, которую я тебе прислал?
— Еще не всю.
— Дай-ка мне сюда книгу. Разверни любую страницу: сейчас видно, что
писали люди не антихристу Никону и не наследнику его, Иоакиму, чета!
Прочтем, например, хоть это; слушай: «Священный отец, священнопротопоп
Логин Муромский, великий во страдании, во оно же время Никонова
новозаконения, такоже исполнися великия ревности по благочестии, учаше убо
всюду, еже стояти в древнем благочестии твердо и непоколебимо, нового же
Никонова нововнесения никакоже приимаше. Сего ради Никон, услышав ревность
того, послав воины по блаженного отца, повеле того бесчестно взяти, и тому
приведенну во время литургии в соборную церковь, Никону ту сушу, и царю на
своем царском месте; тогда священный Логин к вопросам Никоновым с
ревностию отвешаваше. Сими изрядными и ревности исполненными глаголы
предивного Логина Никон уязвися, обуснев яростию, и весь изменися, ни
святого устыдевся, остриже его и не токмо се, но и одежду с него сняти
повеле, не токмо едину, но и вторую, и во единой срачице остави его.
Благоревностный же Логин начат Никона обличат, порицая того деяния и
начинания, ими же смущаше колебая колико российские народы, и распоясався,
снем с себе срачицу, верже чрез праг олтарный, Никону глаголя: отъял еси
одежды моя верхния, ругая мя, се и срачицу отдаю ти; не боюся бесчестия,
наг изыдох из чрева матере моея, наг и в землю возвращуся. Оттоле наипаче
Никон возгоревся гневом, повеле страдальца Логина в железа тяжкая вложити
и тако скована ругательно влачити, и метлами бити даже до Богоявленского
монастыря; тако того влекоша биюще и ругающеся во ужасный позор всем
зрящим, и привлекше священного мужа несвященнии во оной монастырь, еже за
торгом, во едину нага затвориша, ни единого человеколюбия показаша, но и
воины Никон пристави, еже твердо и неослабно стрещи его, дабы от человек
или знаемых никто же посетил его. И понеже страдалец от всех оставлен и
презрен бысть, и знаемых страха ради Никона мучителя, и наг в затворении
благодарно терпяше; что же творит всесильный и всемогий Бог? Благодатию
своею того согревает, во оную нощь невидимо страдальцу посылает одежду
теплую и шапку на главу его, да от священного Давида священное исполнится
слово: сохранит Господь вся любящия Его. Оно внезапное удивление
возвестиша Никону стрегущии. Никон же никако умилися, но разгневася рече;
знаю аз оны пустосвяты, и повеле шапку с него сняти, а одежду тому
оставити...» Такие ли чудеса найдешь ты в этой драгоценной книге!
Священноиерею Лазарю за проповедание древнего благочестия отрезали язык и
отрубили руку. У него вырос другой язык, и он начал проповедовать
собравшемуся на площади народу древнее благочестие. Ему и этот язык
нечестивцы отрубили; но что ж? Лазарь и без языка начал говорить и
обличать Никоново новопредание, а отрубленная рука сложила двуперстное
знамение, благословила народ и приросла к плечу. Через два года вырос у
него и язык, велик и доброглаголив, в котором он, впрочем, не имел большой
нужды, потому что и без языка явственно говорил. И это чудо не с одним
Лазарем было, а случилось еще с диаконом Федором, со старцем Епифанием,
всекрасною розою благодатного сада, да с дьяконом Стефаном, по прозванию
Черным. Все они сосланы были в острог Пустоозерский, близ Ледовитого
моря-окияна и полуношных стран лежащий, и там скончались. Что ты на это
скажешь? Нельзя без сердечного умиления читать этого сокровища!
Хованский с благоговением поцеловал книгу, перевернул несколько
листов и сказал:
— Где ни открой, везде найдешь премудрые и душеспасительные поучения.
Послушай вот это, например: «Многострадальный Иоанн от Великих Лук, от
чина купеческого, великую ревность о древнем благочестии показа и
множество народа научи православной вере и утверди. В Иове же граде научи
некоего купца вельми славна и богата. Сего ради пройде слава и к самому
епарху в царствующий град и самодержавному монарху. Оклеветан же бысть от
некоего болярина ко царю, яко держится древнего благочестия и отвращает
народы, еже к церкви Божией не приходити и нового учения не слушати.
Посылает царь гонцы по Иоанна и ят бывает и к судии градскому представиша
его. Судия же невероваше, зане возрастом бе Иоанн мал и худозрачен, и
возопив гласом велиим: о каковая последняя худость, яко же человеком звати
недостойна, таковое и толь великое трясение и ужас людям от твари, и
толикия народы прельсти. Отвещав же Иоанн к судии, глаголя:
высокоблагородный воевода, не дивися моему малому возрасту и худости, но
паче прослави всесильного Бога; ибо и в вашем судищном состоянии таковое
нечто показуется мало возрастом и худозрачно. Да веси, о воевода! Ты убо
аще и главнейший показуешься судия, и всего градского исправления
главнейший епарх, но возрастом мал бе, и видением худовиден, еще же единым
оком вреден. Удивившеся воевода дивному его ответу, преложися на кротость
и повеле убо блаженного вести во узилище, дондеже от царствующего града
весть приимет». Однако я устал уже читать, да и спать хочется; дочитай сам
это житие многострадального Иоанна. До свидания!
Хованский вышел, а Бурмистров начал размышлять о странном положении,
в которое судьба его поставила.
II
Я злобу твердостью сотру.
Д е р ж а в и н.
Настало третье июля, день, назначенный для свадьбы Василья. В мрачной
задумчивости сидел он, облокотясь на стол и устремив взор, выражавший
безнадежную горесть, на кольцо, которое Наталья ему подарила. Стук замка у
дверей прервал его мучительные размышления. Вошел Хованский.
— Сын мой! — сказал он. — Тебя желает видеть учитель и глава наш,
священноиерей Никита. Я говорил ему о тебе, и он, начав пророчествовать,
сказал, что ты скоро обратишься от дел тьмы на путь правды и будешь
ревностным поборником древнего благочестия. Иди за мною!
Удивленный Бурмистров последовал за Хованским. Они дошли до другого
конца чердака и спустились по узкой и крутой лестнице в слабо освещенный
одним окном подвал, в котором стояло множество бочек. С трудом пробравшись
между бочками, приблизились они к деревянной стене. Хованский три раза
топнул ногою, и посередине стены отворилась потаенная дверь. Князь ввел
Бурмистрова в довольно обширную комнату. Окон в ней не было. Горевшая в
углу перед образами лампада освещала каменный свод, налой, поставленный у
восточной стены горницы, и устроенные около прочих стен деревянные скамьи.
Человек среднего роста, с бледным лицом и с длинною бородою, благословил
вошедших и, обратясь к образам, начал молиться в землю. Бурмистров
рассмотрел на нем священническую рясу. Это был Никита. После нескольких
земных поклонов он взял за руку Бурмистрова, подвел его к лампаде и,
устремив на него быстрый взгляд, спросил:
— Как зовут тебя, заблудшая овца, ищущая спасения?
Бурмистров, не зная, сказал ли Хованский Никите его настоящее имя,
посмотрел в недоумении на князя.
— Я говорил уже тебе, отец Никита, — подхватил. Хованский, — что его
имя должно остаться в тайне до тех пор, пока я не успею обратить его.
— В тайне? У кого отверзты духовные очи, для того не может быть
ничего тайного. Его зовут Василий Бурмистров! Не хорошо, чадо Иоанн! Зачем
хотел ты передо мною лукавить? Вижу, что ты еще ослеплен земными
помыслами! Как мог ты думать, что возможно скрыть что-нибудь пред
мысленными очами? Выйди вон и слезами покаяния омой твое прегрешение.
Хованский смутился, хотел что-то сказать в оправдание; но Никита
закричал грозным голосом:
— Горе непокоряющемуся грешнику!
Князь, закрыв лицо руками, вышел, и Никита запер за ним дверь.
— Если я не ошибаюсь, — сказал Бурмистров, — я видел тебя однажды в
доме покойного сотника Семена Алексеева.
— Я вовсе не знал Алексеева и никогда в его доме не бывал. Но оставим
это. Прочитал ли ты книгу, которую тебе князь доставил?
— Прочитал.
— Прояснились ли твои очи, ослепленные силою вражиею; сверг ли ты с
себя иго антихристово и обратился ли к свету древнего благочестия?
— Я еще более убедился в истине моего верования и от искреннего
сердца пожалел, что между православными христианами вкрались расколы.
— Мы одни можем назваться православными христианами, и не тебе,
оскверненному печатию антихриста, судить нас. В нас обитает свет истинной
веры, а вы во тьме бродите и служите врагу человеческого рода.
— Истинная вера познается из дел. Исполняете ли вы две главные
заповеди: любить Бога и ближнего? Мы ближние ваши, а вы ненавидите нас,
как врагов; мы ищем соединения с вами, а вы от нас отдаляетесь и
производите там раздор, где должны быть одна любовь и братское согласие.
— Ты говоришь по наущению бесовскому и не можешь говорить иначе,
потому что служишь еще князю тьмы. Но я знаю, что ты скоро войдешь в
благодатный сад древнего благочестия.
— Почему ты так думаешь?
— Я знаю прошедшее, разумею настоящее и прозираю в будущее. Слушай,
сын нечестия: ты стоишь на распутии; две дороги пред тобой: одна ведет в
лес, где лежит секира и ползают гробовые черви; другая — в вертоград, где
есть работа. Ты пойдешь по последней.
— Из слов твоих я вижу, что князь открыл тебе мое положение. Будь
уверен, что я не отделюсь от церкви православной и не изменю данной ей
клятве, хотя бы мне стоило это жизни.
Никита, нахмурив брови, подошел к налою, взял с него крест и подошел
к Бурмистрову.
— Скоро прейдет тьма и воссияет свет; хищный волк изгонится из стада!
Сын нечестия! клянись быть с нами, целуй крест: он спасет тебя от секиры,
и ты в вертограде найдешь убежище!
Бурмистров поцеловал крест и сказал:
— Повторяю клятву жить и умереть сыном церкви православной!
— Горе, горе тебе! — закричал ужасным голосом Никита, отскочив от
Бурмистрова. — Да воскреснет Бог и расточатся враги Его! Сокройся с глаз
моих, беги к секире; черви ожидают тебя!
Положив крест на налой, изувер подошел к двери и, отворив ее, позвал
Хованского.
Князь вошел с смиренным видом.
— Нехорошо, чадо Иоанн! — возгласил Никита. — Ты хвалился, что
приблизил этого нечестивца к вертограду древнего благочестия, и подал мне
надежду, что в нем обретем мы делателя; но он не хочет исторгнуться из
сетей диавольских.
— Ты сам пророчествовал, отец Никита, что он будет нашим пособником,
исцелит от слепоты весь Сухаревский полк, поможет нам изгнать хищного
волка со всем собором лжеучителей и воздвигнуть столп древнего
благочестия.
— Да, я пророчествовал, и сказанное мною сбудется.
— Никогда! — возразил Бурмистров.
— Сомкни уста твои, нечестивец! Чадо Иоанн! вели точить секиру:
секира обратит грешника.
— Не думаешь ли ты устрашить меня смертью? — сказал Бурмистров. —
Князь! вели сегодня же казнить меня; пусть смерть моя обличи
...Закладка в соц.сетях
