Жанр: Электронное издание
Strelcy
...то-де такому малому человеку
одному этакой большой дом? «Хочешь ли ты в придворные?» — спросил он меня.
«Хочу», — отвечал я. На другой день он приехал за мною, увел во дворец, —
и с тех пор служу я при комнатах царицы.
— Не ложь, так правда! — сказал стрелец. — Моя тетка живет лет с
тридцать в богадельне, а ни один колдун оттуда ее еще не выживал. Она мне
рассказывала, что царица взяла тебя к себе по просьбе Афанасья Нарышкина,
сжалясь над твоим убожеством.
— А вот увидим! — подхватил десятник. — Покажет ли нам этот
колдунишка кого нам надобно? Вот, кажется, дверь в церковь. Коли ты нас
обманул, так я тебя за ноги, да и об угол!
Один из стрельцов отыскал пономаря и велел ему отпереть церковь.
Пономарь хотел сказать что-то в возражение, но поднятая над головою секира
заставила его замолчать и исполнить приказанное.
Афанасий Нарышкин, брат царицы, был комнатным стольником*. Он
отказался от боярства; слишком скромно думая о себе и не доверяя своим
мнениям, он не хотел мешаться в дела Государственной Думы.
Благотворительность была первая потребность души его, цель его жизни.
Услышав, что стрельцы везде его ищут, чтобы предать мучительной смерти, он
поспешил к священнику церкви Воскресения на Сенях, некогда им
облагодетельствованному, и просил таинствами исповеди и причастия
приготовить его к вечности. Священник убедил его, почти принудил скрыться,
не теряя ни минуты, в церкви, под престолом. Придворный карлик, проходя
мимо церкви и увидев входивших в нее Нарышкина и священника, подсмотрел,
что только один из них вышел оттуда и запер церковные двери.
_______________
* К о м н а т н ы м и с т о л ь н и к а м и назывались те из
стольников, которые служили при столе царском не только в торжественные,
но и в обыкновенные дни. Вообще название к о м н а т н ы й прибавлялось
к разным тогдашним чинам для отличия и для значения особенной милости и
доверенности государя.
Вдруг среди тишины, царствовавшей в храме, Нарышкин слышит у дверей
шум. Ключ два раза щелкнул — и тяжелая дверь заскрипела, медленно
поворачиваясь на железных петлях. Кто-то вошел в церковь. Он слышит голос:
«Показывай же нам его! где он спрятался?» Другой голос отвечает: «Уж я
тебе говорю, что он здесь. Вели-ка поставить у окон и дверей часовых».
По шуму шагов Нарышкин мог заключить, что целая толпа ищет его по
церкви.
— Смотри ты, колдунишка, если мы его не сыщем — беда тебе! — сказал
один голос. — Осталось только один алтарь обыскать.
Нарышкин слышит, что северные двери отворяются, и несколько человек
входят в алтарь.
— И здесь его нет! — говорит голос. — Что, колдунишка, струсил? Вот
мы тебя, обманщика! Нет ли разве под престолом изменника? Сунь-ка туда
пику, Фомка! Авось голос подаст!
Нарышкин, удерживая дыхание, слышит, что пика проткнула парчевой
покров престола. Слегка шаркнув по кафтану Нарышкина, она вонзилась в пол.
— Кажись, никого нет! — сказал голос. — Не приподнять ли покров пикой
да не взглянуть ли под престол-то?
— Загляни! — закричал другой голос. — Ба, ба, ба! вот он где,
изменник! Тащите его оттуда!
Беззащитного Нарышкина схватили. Он не сказал ни слова своим убийцам,
не произнес ни одного жалобного стона. Когда его выносили из алтаря, он
взглянул на образ Воскресения Христа, стоявший за престолом, вздохнул,
закрыл глаза — и душа его погрузилась в жаркую, предсмертную молитву.
Преддверие храма Божиего обращено было в плаху. Секиры злодеев пролили
кровь невинного. Разрубленное на части тело Нарышкина изверги сбросили на
площадь пред церковью.
— Пойдем теперь отыскивать Ивана Нарышкина! — сказал десятник, подняв
на плечо секиру, с которой капала еще кровь. — Скажи-ка нам, колдун, где
он?
— Я знаю, где он, но если и скажу, то все вам не найти его! — отвечал
карлик.
— А почему так?
— Да так; не найти, и только!
— Заладил одно: не найти! Скажи нам только, где он. Поищем, не
сыщем — беда не твоя. Без того я тебя не отпускаю! Гришка! Возьми его за
ворот!
— Смотри, Фома — не знаю, как по батюшке — не скорчи меня,
пожалуйста! — сказал Гришка. — Мне приказано взять тебя за ворот, а сам бы
я тебя волоском не тронул.
— Не ты велел, так и беда не твоя.
— Ну, ну, отпусти уж его, пострела! — сказал десятник, когда он со
стрельцами и карликом вышел из дворца. — Ступай на все четыре стороны, да
не поминай нас лихом!
— Счастлив ты, что меня отпустил. Задержи ты меня еще хоть немножко,
я бы тебя так испортил, что никакая ворожея не помогла бы тебе!
— Ну, полно гневаться! Да не испортил ли уж ты меня, скажи по правде.
Не сгуби понапрасну!
— То-то, не сгуби! Ты уж вполовину испорчен. В дугу тебя не сведет, а
только через два дня ты кликать начнешь: залаешь по-собачьему, захрюкаешь
по-свиному и заквакаешь по-утиному. Недели две или три без умолку
пролаешь, прохрюкаешь да проквакаешь, а после ничего: тем все и кончится.
— Неужто? — воскликнул с ужасом десятник. — Фомушка, батюшка, отец
родной, помилуй! Нельзя ли порчу как-нибудь исправить? Легкое ли дело три
недели лаять, да к тому еще хрюкать и квакать! Взмилуйся! А не
взмилуешься, так, право, секирой хвачу. Пусть же не даром промучусь. Ну
что ж такое! Хрюкать так хрюкать, коли на то пойдет! Ведь не умру же от
этого, а ты-то, чертов сын, уж не воскреснешь. А все-таки лучше, Фомушка,
если б ты со мной помирился и порчу из меня выгнал. Разошлись бы мы с
тобой приятелями, подобру-поздорову.
— Ну, ну, хорошо! Полно кланяться-то. Становись на колена.
Десятник с подобострастием исполнил приказание. Прочие стрельцы,
окружив карлика и десятника, смотрели на первого с любопытством и страхом.
— Приложи правую ладонь к земле, — закричал колдун, — и зажмурь
правый глаз! Правый, говорят тебе, а не левый! Зажмурь крепче, а не то
окривеешь.
Десятник, опершись правою рукой о землю, смотрел одним глазом на
карла с умоляющим видом.
— Теперь надобно выдернуть у тебя десять седых волосов из бороды. Да
смотри, не морщиться, а не то беда!
— Выдерни хоть две дюжины, отец родной, сколько угодно, только избавь
от порчи!
— Больше десяти не нужно! Раз, два, три, ну, вот и четыре, пять, вот
и шесть, семь, вот восемь... Ну, не хорошо, очень худо: больше нет
седых-то, все черные!
— Ахти, мой батюшка, неужто нет? Поищи, кормилец! Не сгуби меня,
окаянного!
— Постой, постой! вот, кажется, еще седой волос — девять! ну, а
десятого, воля твоя, нет!
— Как не быть, батюшка! сыщется. Поищи, родимый!
— Говорят тебе, нет! Что ж мне делать! Вина не моя! Вот есть, и не
один, с седым кончиком, да черт ли в них. Надобно, чтоб весь был седой.
— В усах-то погляди, отец родной, в усах-то нет ли?
— В усах! Что мне усы! Надобно из бороды.
— Этакая напасть какая! Поищи, почтенный, пожалуйста, постарайся.
— Правда, можно вместо одного седого выдернуть десять черных, если
хочешь.
— Дергай, кормилец мой, дергай скорее: только порчу-то выгони!
Выдернув еще десять черных волосов карлик с важным видом свернул их в
комок, поднес ко рту, пошептал что-то и зарыл волосы в землю.
— Ну, ступай теперь. Да вперед не ссорься с нашим братом.
Десятник в восторге вскочил, поклонился карлику в пояс и поспешно
пошел от него с своим отрядом, ворча про себя:
— Проклятый! Не будь он такой сильный колдун, так я изрубил бы его в
мелкие кусочки! Пострел этакой! Бесенок! Сам бы ты у меня заквакал, сам бы
завизжал поросенком под секирой! Я бы тебя!
Обыскав дворец, мятежники рассеялись по всей Москве, грабили домы
убитых ими бояр и искали везде Ивана Нарышкина и всех тех, которые успели
из дворца скрыться. Родственник царицы, комнатный стольник Иван Фомич
Нарышкин, живший за Москвою-рекою, думный дворянин Илларион Иванов и
многие другие были отысканы и преданы мучительной смерти.
Солнце явилось из-за туч на прояснившемся западе и осветило бродящих
по Москве стрельцов и брошенные ими на площадях жертвы их ярости. Оставив
в Кремле многолюдную стражу, мятежники возвратились в свои слободы.
II
От ужаса ни рук не чувствую, ни ног;
Однако должно скрыть мне робость ради чести.
К н я ж н и н.
Бурмистров, отправленный Долгоруким к Кравгофу, выехал из Кремля на
Красную площадь и во весь опор проскакал длинную, прямую улицу, которая
шла с этой площади к Покровским воротам. Проехав чрез них, он вскоре
достиг Яузы и въехал в Немецкую слободу. По числу улиц и по виду
деревянных домов она походила на нынешнее богатое село. В слободе были три
церкви, одна кальвинская и две лютеранские. Остановясь у дома Кравгофа и
привязав у ворот к кольцу измученную свою лошадь, Бурмистров вошел прямо в
спальню полковника, который, затворив дверь и не велев слуге никого
впускать к себе, курил тайком трубку*. Кравгоф был родом датчанин, но слыл
в народе немцем, потому что в старину это название присваивали русские
всем западным иностранцам. По его представлению Бутырскому полку дано было
красное знамя с вышитою посредине крупными буквами надписью: «Берегись!»
Он три недели выдумывал эту надпись и остановился на том, что нельзя лучше
выразить храбрости полка и того страха, который он наносит неприятелю; но
насмешники перетолковали выдумку его по-своему. Кравгоф-то, говорили они,
велит своим поберегаться и не так, чтобы очень, храбриться.
_______________
* Табак запрещено было курить даже и иностранцам. Полковник фон
Деллен, по обвинению патриарха Никона, был наказан кнутом за употребление
табака.
— Князь Михаил Юрьевич Долгорукий прислал меня к тебе, господин
полковник, с приказанием, чтобы ты шел как можно скорее с полком ко
дворцу.
— К творес? — воскликнул Кравгоф, вскочив со стула и проворно опустив
трубку в карман длиннополого своего мундира.
— Да, ко дворцу. Восемь стрелецких полков взбунтовались.
— Мой не понимай, што твой каварит.
— Восемь полков взбунтовались, хотят окружить дворец, убить всех
бояр, приверженных к царице, провозгласить царем Иоанна Алексеевича. Ради
Бога, поскорее, господин полковник!
— Ай, ай, ай! какой кудой штук! А хто скасал марширофать с мой польк?
— Меня послал к тебе князь Долгорукий.
— Толгирукий? Гм! Он не есть мой нашальник. Еслип велес сарис, то...
— Помилуй, Матвей Иванович, ты еще рассуждаешь, когда каждый миг
дорог.
— Мой сосывать тольшен военний совет, а патом марш.
— Побойся Бога, Матвей Иванович, это уж ни на что не похоже. Есть ли
теперь время думать о советах?
— Стрелиц не снает слюшпа, и патому так утивлялся! Гей! Сеньке!
Вошел Сенька, слуга полковника.
— Побеши х геспетин польпольковник, х майор, х каптень, х порушик,
потпорушик, прапорщик, скаши, штоп все припешал ко мне. Ешо вели свать
отин ротна писарь.
Бурмистров, видя, что нет возможности принудить упрямого Кравгофа к
перемене своего намерения, в величайшей досаде отошел к окну и, скрестив
на груди руки, начал смотреть на улицу. Чрез несколько времени стали
собираться приглашенные для военного совета офицеры Бутырского полка.
Сначала вошел маиор Рейт, англичанин, потом подполковник Биелке,
швед, с капитаном Лыковым. Когда и все прочие офицеры собрались, Кравгоф
приказал ротному писарю Фомину принести бумаги и чернилицу, пригласил всех
сесть и сказал!
— Князь Толгирукий прислал вот этот косподин стрелица скасать, што
восемь польк вспунтирофались и штоп наша польк марш ко творса. Сарись не
скасаль нишего. Натопна ли марш?
— Господи, твоя воля! — воскликнул капитан Лыков. — Восемь полков
взбунтовались! Да что же тут толковать? Пойдем, побежим драться, да и
только!
— Косподин каптень! твой не тольшна каварить преште млатший официр! —
воскликнул Кравгоф. — Косподин младший прапорщик, што твой тумает?
— Тотчас же идти ко дворцу и драться!
— Траться? Гм! Косподины все прошие прапорщик, што ви тумает?
— Драться! — отвечали в один голос прапорщики.
— А косподины потпорушики и порушики?
— Драться!
— А где ешо три каптень? Зашем вишу отин?
— Двое захворали, а один, как известно, в отпуске, — отвечал Лыков.
— А зашем нет рапорт о их полеснь?
— Есть, господин полковник! Я вчера подал, — сказал ротный писарь.
— Карашо!.. Ну, а косподин Ликов, што твой тумает?
— Я думаю, что надобно дать время бунтовщикам войти в Кремль,
окружить дворец и сделать, что им заблагорассудится, а потом идти не
торопясь ко дворцу, взглянуть, что они сделали, и разойтись по домам.
— Твой смеет шутить, косподин каптень! Твой смеет смеялься! —
закричал Кравгоф, вскочив со своего места. — Я твой велю сатить на арест.
— За что, господин полковник? Меня спрашивают: что я думаю? я должен
отвечать.
— Твой кавариль сперва траться!
— Я и теперь скажу, что без драки дело не обойдется и что надобно
бежать ко дворцу, не теряя ни минуты.
— Мальши, каптень! Мой снает не хуше твой поряток. Косподин маиор,
што твой тумает?
— Я думаю, что тут нечего долго думать, а должно действовать! —
отвечал сквозь зубы Рейт, довольно чисто говоривший по-русски; он давно
уже жил в России.
— А твой што скашет, косподин польпольковник?
— Мой скашет, што в такой вашний дело нушно сперва тумать, карашенька
тумать. Сперва план, диспосиция, а потом марш!
— Карашо, весьма карашо! Мой сокласна. Фомкин! Тай пумага с перо; я
сделай тотшас план и диспосиция.
Выведенный из терпения медленностию Кравгофа, Бурмистров вскочил со
своего места и хотел что-то сказать; но вдруг отворилась дверь, и вбежал
прапорщик Сидоров, посланный еще накануне полковником в Москву с каким-то
поручением.
— Бунт! — закричал он. — Стрельцы убили князя Долгорукого и ворвались
во дворец! Я сам видел, как несчастного князя сбросили с Красного крыльца
на копья и разрубили секирами!
— Боже милостивый! — воскликнул Бурмистров, сплеснув руками. —
Господин полковник, господа офицеры! Вспомните Бога, вспомните присягу!
Пойдем против мятежников, защитим царя, или умрем за него!
— Умрем за царя! — закричали все, выхватив шпаги. Кравгоф и Биельке
также вытащили из ножен свои меча. Первый при этом воскликнул: «Да, да!
Пудем все умереть!» Биельке прибавил: «Да, да! И мой пудет умереть!»
— Zounds*! — заревел басом англичанин Рейт, бросясь к дверям с
обнаженною шпагой. В дверях столкнулся он с капралом Григорьевым.
_______________
* Английское восклицание, соответствующее французскому «morbleu!».
— Где господин полковник? — спросил капрал.
— Што твой натопна? — сказал Кравгоф.
Капрал, вытянувшись перед ним, начал говорить:
— Все солдаты нашего полка и с капралами разбежались. Теперь, я чаю,
одни домовые остались в избах. Я хотел своих солдат остановить, спрашиваю:
куда? — ничего не говорят, хватают ружья да бегут. Что прикажете делать,
господин полковник?
— Какой кудой штук, какой кудой штук! — повторял Кравгоф, ходя в
беспокойстве взад и вперед по комнате. Бурмистров, поклонясь полковнику и
прочим офицерам вышел, сел на лошадь и поскакал в Кремль.
— Вон бежит по улице солдат с ружьем! — сказал Лыков. — Так бы и
приколол бездельника!
— Где пешит? — сказал Кравгоф, приблизясь к растворенному окну. —
Гей! сольдат! сольдат! Кута твой пешит?
Солдат взглянул на окно и побежал далее, не останавливаясь.
— Косподины официр! — воскликнул Кравгоф. — Сольдаты вспунтирофались!
Што стелать с пестельники? Сольдат не хошет каварить с комантир! О, я его
наушаю каварить! Косподины официр! што ваш тумает стелать?
— А вот я его заставлю говорить! — проворчал Лыков, выбегая из
комнаты. Нагнав солдата, он остановил его, отнял ружье и привел, держа за
ворот, к полковнику. Приставив к груди его шпагу, капитан закричал:
— Сейчас говори, бездельник, куда ты бежал и зачем? Если солжешь, так
я тебя разом приткну к стене.
— Виноват, батюшка! Помилуй! Скажу всю правду-истину! Вчера ходил у
нас по избам какой-то дворянин, роздал много денег и обещал еще
два-эстолька, если мы заступимся за царевича Ивана Алексеича. Он сказал,
что все стрельцы на стороне царевича и что когда они войдут в Кремль, то
он пришлет гонца за нами. Гонец приехал, мы и бросились в Кремль.
Помилуйте, государи-батюшки! наше дело солдатское; солдат глуп: всему
верит!
— Всему верит! — воскликнул Лыков. — Ах ты, злодей-мошенник! Видишь,
каким простаком прикидывается. Разве ты забыл присягу? Целовал ли ты
крест, чтобы служить царю Петру Алексеевичу верой и правдой?
— Целовал, батюшка, целовал!
— А что же ты теперь делаешь! Дали алтына четыре, так душу и продал
сатане! Беги, куда бежал, мы тебя не держим. Стрельцы взбунтовались против
царя, и ты бунтуй с ними вместе; стрельцы забыли Бога, и ты забудь. Беги,
любезный, беги к ним, прямо к сатане в когти. Что ж ты стоишь? я тебя не
держу.
— Да, да, пестельник! Твой путут садить на ад и шарить на горяч,
красна калена сковорот! — сказал Кравгоф, думая, что он удачно подделался
к простым понятиям солдата о вечных мучениях и сильно на него
подействовал.
Солдат, пораженный словами капитана, почувствовал всю меру своего
преступления, заплакал и упал к ногам его.
— Приколи меня, батюшка! — говорил он, всхлипывая. — Погубил я свою
душу! Приколи меня, окаянного! Отрекся я от Бога. Отцы мои родные,
казните, расстреляйте меня!
— Нет; тебя расстрелять еще не за что. Конечно, грех твой велик, но
если раскаешься и загладишь вину свою добрым делом, то Бог простит тебя!
Чем бежать прямо в когти сатане, пустись-ка лучше вдогонку за своими
товарищами и уговаривай всех, чтоб они не позорили имени русского изменой
и не губили душ своих!
Солдат, обняв ноги капитана, вскочил. Лицо его сверкнуло радостью и
мужеством.
— Побегу! — воскликнул он. — Стану уговаривать, чтобы образумились и
стали грудью за царя. Не послушают, так штыком начну бунтовщиков
усовещивать.
— Вот это дело, брат! — сказал Лыков. — И капитан твой побежит вместе
с тобою на доброе дело.
— И мы все! — закричали офицеры.
— И ми! Да! И ми! — прибавили Кравгоф и Биельке.
— Идем! марш! — воскликнул громовым голосом Рейт, махая шпагою. —
Смерть всем бунтовщикам и изменникам!.. Это что за дьявольщина! — крикнул
он, от» корив дверь и увидев несколько солдат, стоявших в сенях.
— Стой! — закричали солдаты, прицелясь из ружей в Рейта. — Не велено
никого пускать отсюда. Вокруг дома целая рота!
— Я уж как-нибудь пролезу! — закричал Лыков и бросился в двери. Рейт
хотел удержать его за руку, но не успел. Усовещенный Лыковым солдат,
бывший с офицерами в комнате, схватил ружье свое и побежал за капитаном.
Несколько ружей прицелились в них, когда они из сеней вышли на улицу.
— Что вы, мошенники! — крикнул Лыков таким ужасным голосом, что вся
окружавшая его толпа солдат вздрогнула. — Да как у вас рука-то поднялась
прицелиться в меня, вашего капитана! Испугать меня вздумали? Не испугаете!
Плюю я на смерть и на вас всех, бездельников. Видите ли, я вот стою, не
бегу, не хочу даже и защищаться. Разбойники, что ли, вы, или православные
солдаты? Ну, ну, кто из вас отдал душу черту, тот прикладывайся и пали в
Лыкова. Бровь не поморщу, упаду с радостью на сырую землю за царя и правое
дело. Что ж вы ружья-то опустили?.. Видно, совесть заговорила?.. Слушайте,
ребята! Кто меня любит, тот сейчас поднимай на штык подлеца, который
осмелится в капитана выстрелить. Спровадьте его подлую душонку прямо в ад,
к сатане в гости. Ну, ну, что ж в меня никто не стреляет? Что?.. Головы
повесили, беспутые! Стыдно в глаза посмотреть мне, вашему капитану. Ах вы,
бараны безмозглые, вороны пустоголовые! Да что это вы затеяли? Какой
злодей, какой дьявол вас натолкнул на такое богопротивное дело? Если б вы
видели, как мое сердце болит за вас! Жаль, куда мне жаль вас: вы до сих
пор были бравые солдаты, христиане православные. Эх! как жаль мне вас,
солдатушки!.. — Лыков прослезился.
— Виноваты! — заговорили некоторые. — Виноваты, отец наш, капитан! —
подхватили многие голоса. — Виноваты! — крикнули наконец все солдаты в
один голос. — Согрешили Богу и государю!
Лыков вмиг утер слезы, бодро и весело поднял голову и окинул глазами
всех солдат, поправляя усы.
— То-то, виноваты! Велик ваш грех, но можно в нем покаяться — и все
дело поправить. Выкиньте дурь из головы да меня послушайтесь. Пойдемте-ка
унимать бунтовщиков. Коли согласны, так и я командовать начну. Смирно!
Стройся!
Солдаты поспешно построились в ряды.
— На караул! Раз! Два! Гаркнем ура! да и марш!
— Ура! — крикнули единодушно солдаты.
— Спасибо, ребята! Теперь скорым шагом марш!
Вся рота двинулась за капитаном. Прочие офицеры, бывшие в доме,
последовали за нею. Но они пришли уже поздно в Кремль: на площади лежали
одни жертвы; палачей уже там не было.
III
Подъялась вновь усталая секира
И жертву новую зовет.
П у ш к и н.
На другой день, шестнадцатого мая, рано утром, шел отряд стрельцов по
одной из главных улиц Белого города. Поравнявшись с домом князя Юрия
Алексеевича Долгорукого, отца начальника стрельцов, убитого ими накануне,
они остановились и начали стучаться в ворота.
Малорослый слуга отворил калитку и едва устоял на ногах от ужаса,
увидев пришедших гостей.
— Дома ли боярин? — спросил один из них.
— Как не быть дома! Дома, отец мой! — отвечал слуга, заикаясь.
— Скажи боярину, чтоб он вышел на крыльцо: нам до него есть нужда.
— Слушаю! — сказал слуга и побежал на лестницу.
Чрез несколько времени явился на крыльце восьмидесятилетний князь. Он
был без шапки, и ветер развевал его седые волосы. Лицо старца выражало
глубокую скорбь.
— Мы пришли к тебе, боярин, просить прощения, — сказал стрелец,
стоявший впереди своих товарищей, — погорячились мы вчера и убили твоего
сына!
— Бог вас простит! Я не стану укорять вас. Мне не воскресить уже
сына!
— Спасибо тебе, боярин, что зла не помнишь! — сказал стрелец.
— Спасибо! — закричала вся толпа.
— Если же дать нам выпить за твое здоровье и за упокой души твоего
сына! — продолжал стоявший впереди стрелец. — У тебя, я чаю, погреб-то,
как полная чаша!
Князь, не ответив ни слова, вошел в свою спальню, сел у окна и
приказал слуге отпереть для стрельцов свой погреб. Выкатив оттуда бочку,
незваные гости расположились на дворе, потребовали несколько кружек и
начали пить. Малорослый слуга, отворивший им калитку, потчевал их и низко
кланялся.
— Скажи-ка ты, холоп, старик-то вопил вчера по сыне? — спросил один
из стрельцов.
— Как же, отец мой. Он лежал хворый в постели: а как услышал про свое
горе, то стал на колена перед святыми иконами да так и облился слезами. —
Приметив неудовольствие на лице стрельца, слуга примолвил: — Не то, чтобы
с горя заплакал, а с радости. «Много ты мне стоил забот и кручины! —
сказал он. Спасибо добрым людям, что тебя уходили!».
— Врешь ты, холоп! Скажи всю правду-истину; что говорил боярин? Не то
хвачу по виску кружкой, так и ноги протянешь!
— Виноват, отец мой, не гневайся, скажу всю правду-истину! — сказал
дрожащим голосом слуга.
— Грозился ли на нас боярин?
— Грозился, отец мой.
— Ага, видно, щука умерла, а зубы целы остались! Что же говорил
старый хрен?
— Говорил, отец мой, говорил!
— Тьфу ты, дубина! Я спрашиваю: что говорил?
— Щука умерла, а зубы целы остались.
— Вот что? Ах, он злое зелье! Чай, рад бы всех нас перевешать! Что он
еще говорил? — закричал стрелец, схватив слугу за шею.
— Взмилуйся, отец мой, ведь не я говорил, чтоб вашу милость
перевешать.
— Как, разве он и это сказал?
— Не помню, отец мой! Ахти, мои батюшки, совсем задавил! Отпусти душу
на покаяние! Тошнехонько!
— Задавлю, коли не скажешь всей правды!
— Скажу, кормилец мой, скажу! Боярин говорил, что сколько на
кремлевских стенах зубцов, столько вас повесят стрельцов!
— Слышите ли, братцы, что старый хрен-то лаял? Постой ты, собака!
С этими словами опьяневший уже стрелец вскочил и бросился на крыльцо.
За ним побежало несколько его товарищей. Схватив старца за седые волосы и
вытащив за ворота, злодеи изрубили его и, остановив крестьянина, который
вез белугу на рынок, закололи его лошадь, отняли у него рыбу и бросили ее
на труп князя.
— Вот тебе и обед! — закричали они с хохотом и побежаль в Кремль.
В находившейся близ спальни царицы Натальи Кирилловны небольшой
комнате, в которую вела потаенная дверь, родитель царицы Кирилл
Полиевктович и брат ее Иван Кириллович, скрывшиеся туда накануне,
придумывали средство выйти из дворца и тайно выехать из города; убежище
свое, указанное им царицею, но многим из придворных известное, они не
считали верным. Вскоре после рассвета пошли они в спальню Натальи
Кирилловны, которая всю ночь провела в молитве. Иногда, переставая
молиться, подходила она к стоявшей у стены скамье, обитой бархатом, и,
проливая слезы, благословляла сына своего. Одетый в парчовое полукафтанье,
он спал, покоясь на изголовьи, руками матери для него приготовленном.
Трепеща за жизнь сына, она решилась уложить его в своей спальне и всю ночь
охранять его. Вошедши тихонько к царице, родитель ее и брат сообщили ей
свое намерение. Видя ее беспокойство, они остались в ее спальне почти до
полудня, стараясь успокоить ее советами и утешениями. Между тем проснулся
Петр Алексеевич, встал, помолился и начал также утеш
...Закладка в соц.сетях
