Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ать свою родительницу.
— Стрелецкий пятисотенный Бурмистров просит дозволения предстать пред
твои светлые очи, государыня! — сказала постельница царицы, вошедши в
спальню.
— Бурмистров? Я сейчас выйду к нему, — сказала царица. — А вы,
батюшка и братец, удалитесь в вашу комнату! Бурмистров до сих пор был
предан моему сыну; но в нынешнее время на кого можно положиться?
Когда отец и брат царицы удалились, она вышла к Бурмистрову. Он низко
ей поклонился и сказал:
— Государыня! я собрал почти всех стрельцов нашего полка и скрыл в
разных местах около Кремля. Мятежники и сегодня войдут опять в Кремль.
Позволь, государыня, сразиться с ними! К нам пристанут все честные
граждане. Я многим уже раздал оружие. Московские жители всем сердцем любят
твоего венценосного сына и с радостию прольют за него кровь свою.
— Благодарю тебя за твое усердие и верность! Дай Бог, чтобы я могла
наградить тебя достойно! Не хочу, однако ж, кровопролития. Я узнала, что
Софья Алексеевна не хочет отнять царского венца у моего сына, а желает
только, чтобы Иван Алексеевич вместе с ним царствовал.
— Как, государыня, у нас будут два царя?
— Софья Алексеевна желает именем их сама править царством и отнять у
меня власть, которую мне Бог даровал. Спаситель не велел противиться
обидящему. Я уступаю ей власть мою. Дай Бог, чтобы она употребляла ее
лучше, нежели я, для счастия России. Не хочу, чтобы за меня пролилась хоть
одна капля крови. Благодари от моего имени всех верных стрельцов и
распусти их по домам. Поди и будь уверен, что я никогда не забуду твоей
верности и усердия.
— Сердце твое в руке Божией, государыня! Я исполню волю твою!
Едва Бурмистров удалился, раздался звон на Ивановской колокольне,
барабанный бой и шумные восклицания перед дворцом на площади. Царевна
Марфа Алексеевна, старшая сестра царевны Софии, поспешно вошла в спальню
царицы. Бледное ее лицо выражало страх и смущение.
— Срельцы требуют выдачи дядюшки Ивана Кирилловича! — сказала она. —
Кравчий князь Борис Алексеевич Голицын пошел на Красное крыльцо объявить
им, что Иван Кириллович из Москвы уехал. Злодеи, вероятно, станут опять
обыскивать дворец: не лучше ли ему скрыться в моих деревянных комнатах,
что подле Патриаршего Двора? Туда мудрено добраться, не зная всех сеней,
лестниц и переходов дворца. Постельница моя Клушина, на которую я
совершенно полагаюсь, проводит туда дядюшку.
Наталья Кирилловна хотела благодарить царевну, хотела что-то сказать
ей, но ничего не могла выговорить. Она крепко обняла ее, и обе зарыдали.
Марфа Алексеевна кликнула свою постельницу, бывшую в другой комнате,
и пошла с нею к родителю и брату царицы.
Чрез несколько минут толпа стрельцов вбежала в спальню Натальи
Кирилловны.
— Где брат твой? — закричал один из сотников. — Выдай сейчас брата,
или худо будет.
— Ты забыл, злодей, что говоришь с царицей! — воскликнул Петр
Алексеевич, устремив сверкающий от негодования взор на сотника.
— Брата нет здесь, — сказала Наталья Кирилловна.
— А вот увидим! — продолжал сотник. — Ребята! пойдем и ошарим все
углы.
Стрельцы вышли из спальни и рассеялись по дворцу. После напрасных
поисков они вышли на площадь и вызвали на Красное крыльцо несколько бояр.
— Скажите царице, — закричал пятисотенный Чермной, — чтобы завтра
непременно был нам выдан изменник Иван Нарышкин, а не то мы всех изрубим и
зажжем дворец!
После этого мятежники из Кремля удалились. На другой день опять
раздался в Кремле набат и звук барабанов. Вся площадь пред дворцом
наполнилась стрельцами. С ужасными угрозами стали они требовать выдачи
брата царицы.
Устрашенные бояре собрались в ее комнатах. На всех лицах изображались
ужас и недоумение.
— Матушка! — сказала царевна София, войдя в комнату. — Все мы в
крайней опасности! Мятежники требуют выдачи Ивана Кирилловича. В случае
медленности грозят нас всех изрубить и зажечь дворец!
— Брата нет во дворце, — отвечала царица. — Пусть рубят нас
мятежники, если забыли Бога и перестали уважать дом царский.
— Где же Иван Кириллович? Если б он знал про нашу опасность, то,
верно бы, сам решился пожертвовать собою для общего спасения.
— Он и пожертвует, — сказал Нарышкин, неожиданно войдя в комнату.
— Братец! что ты делаешь! — воскликнула, побледнев, царица. Упав в
кресла и закрыв лицо руками, она зарыдала.
Все присутствовавшие молчали. Удивленная София долго не могла ни
слова выговорить. Великодушие Нарышкина победило на минуту ненависть,
которую она давно к нему в глубине сердца таила. Наконец царевна сказала:
— Не печалься, любезный дядюшка! Все рано или поздно должны умереть.
Счастлив тот, кто, подобно тебе, может пожертвовать жизнию для спасения
других. Я бы охотно умерла за тебя; но смерть твоя, к несчастию,
неизбежна. Покорись судьбе своей!
— Я не боюсь смерти. Желаю, чтоб и другие могли ее встретить так же
спокойно, как я встречаю. Дай Бог, чтобы кровь моя успокоила мятежников и
спасла отечество от бедствий.
В дворцовой церкви Спаса Нерукотворенного собралось множество
стрельцов, согласившихся, по просьбе Нарышкина, чтобы он пред смертию
исповедался и приобщился Святых Тайн. Нарышкин, царица Наталья Кирилловна
и царевна София, в сопровождении всех бывших во дворце бояр, вошли в
церковь. После исповеди началась обедня. Каждая оканчивавшаяся молитва
напоминала царице, что час смерти любимого ее брата приближается.
Хор запел «Отче наш». «Уже в последний раз на земле, — думал
Нарышкин, — слышу я эту молитву, которую нам Спаситель заповедал. — Он
стал на колена. «Да будет воля Твоя!» — повторил он вполголоса. Когда
раздались слова: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником
нашим!», — Нарышкин от искреннего сердца простил Софию и начал за нее
молиться.
Наконец отворились царские врата. Раздался голос священнослужителя:
«Со страхом Божиим и верою приступите!» — и Нарышкин, забыв все земное,
подошел к чаше спасения.
— Теперь уж недолго осталось жить изменнику! — шепнул один из бывших
в церкви стрельцов своему товарищу.
— Певчие, кажется, нарочно пели протяжно, чтобы обедня не так скоро
кончилась, — сказал другой стрелец. — Ну, вот уже он приобщился. Опять
запели! Будет ли конец этой обедне?
Служба кончилась. Боярин князь Яков Никитич Одоевский вошел торопливо
в церковь.
— Государыня! — сказал он, подойдя к царице. — Стрельцы, стоящие на
площади, сердятся, что заставляют их ждать так долго, и грозят всех
изрубить. Нельзя ли, Иван Кириллович, выйти к ним скорее? — продолжал он,
обратясь к Нарышкину.
Царица, терзаемая неизобразимою горестию, вовсе не слыхала слов
Одоевского. Проливая слезы, она смотрела на брата. Он подошел к ней.
— Прости! — сказал он прерывающимся голосом. — Не терзайся! Забудь
мою погибель и помни мою невинность!
Почти без чувств упала царица в объятия брата. Бояре плакали.
Стрельцы изъявляли нетерпение.
Софья, смущенная раздирающим сердце зрелищем, отворотилась, подошла к
иконостасу и, взяв с налоя образ Богоматери, подала царице.
— Вручи эту икону несчастному страдальцу: при виде ее, может быть,
сердца стрельцов смягчатся, и они простят осужденного ими на смерть. —
Царевна произнесла эти слова громко, чтобы стрельцы, бывшие в церкви,
могли их расслышать.
Царица подала икону брату. Он с благоговением взял ее и спокойно
пошел к дверям золотой решетки, сопровождаемый с одной стороны рыдающею
сестрою, а с другой — царевною Софиею.
Едва отворились двери решетки, раздался неистовый крик:
— Хватай, тащи его!
Окружающие дворец стрельцы, увидев Нарышкина, влекомого толпою
товарищей их на площадь, наполнили воздух радостными восклицаниями.
Теснясь вокруг своей жертвы и осыпая страдальца ругательствами, злодеи
провели его чрез весь Кремль к Константиновскому застенку. Там, за
деревянным, запачканным столом, на котором лежало несколько бумажных
свитков и стояла деревянная кружка с чернилами, сидел под открытым небом
крестный сын боярина Милославского, площадной подьячий Лысков.
— Добро пожаловать! — воскликнул он, увидев Нарышкина. — Так-то все
на свете превратно! Сестрица твоя хотела было меня согнать со света; а
теперь я буду допрашивать ее брата. Эй! десятник! Подведи-ка боярина
поближе к столу. Тише, тише, господа честные! Вы этак стол уроните. Что
Нарышкин-то за невидальщина!
— Начинай же допрос! — сказал стоявший подле Лыскова сотник.
— Не в свое дело не суйся, господин сотник! Ты приказного порядка не
смыслишь. Лучше поди-ка посмотри: готово ли все для пытки?
— Все готово! Уж не заботься!
— Ну, Иван Кириллович, примемся за дело! — продолжал Лысков,
развертывая один из лежавших на столе свитков.
— К чему меня допрашивать? — сказал Нарышкин. — Я не сделал никакого
преступления! Не теряйте времени и скорее убейте меня. За кровь мою дадите
ответ Богу. Молю Его, чтобы Он простил всех врагов моих, которые довели
меня до погибели!
— Все это хорошо! А допрос-то надобно кончить своим чередом. Тебя
никто убивать не хочет. Оправдаешься — ступай на все четыре стороны; не
оправдаешься — по закону казнят тебя. Плакаться не на кого. Закон для всех
писан.
— Для всех! Вишь что выдумал! — шепнул один из стоявших за стулом
Лыскова своему соседу. — По Уложению, надо было бы у самого нос отрезать;
а нос-то у него целехонек. Ой, эти приказные твари! Как бы умел кто-нибудь
из нашей братьи допрос и приговор написать, так я бы этому еретику теперь
же обрубил нос-то, да и голову кстати. Вот-те и закон!
— Замышлял ли ты извести царевича Ивана Алексеевича? — спросил
Лысков. — Говори же, Иван Кириллович!.. Эй, вы! в пытку его!
Видя, что жестокие мучения довели Нарышкина почти до
бесчувственности, но не принудили его признаться в преступлении,
выдуманном его врагами, Лысков велел снова подвести страдальца к столу.
— Упрям же ты, Иван Кириллович! Однако ж я не хочу тебя напрасно
мучить; запишу, что ты признался. Можно ведь и молча признаться. Согласен
ли ты на это?
Нарышкин не отвечал ни слова.
— Молчишь — и, стало быть, соглашаешься. Дело доброе. Запишем!..
Надевал ли ты на себя царскую порфиру?.. Также молчишь? И это запишем.
Предложив еще около десяти вопросов и не получив ни на один ответа,
Лысков записал, что Нарышкин во всем признался. Развернув потом другой
свиток, Сидор Терентьевич громко прочитал следующее:
— Уложения главы II, в статье 2-й сказано, что буде кто захочет
Московским Государством завладеть и Государем быть и про тое его измену
сыщется до пряма, и такова изменника потому же казнити смертию. И так, по
силе оной статьи, — сказал Лысков с расстановкой, записывая произносимые
им слова, — боярина Ивана Нарышкина, признавшегося в измене, казнити
смертию. Ну, господа честные, подписывайте приговор — и дело в шляпе.
Господин сотник, не угодно ли руку приложить? Вот перо. Еще кому угодно?
— Подпишись за всех разом! — сказал десятник.
— Пожалуй! Надобно будет написать: за неумением грамоте.
— Пиши, как знаешь; это твое дело! — закричало несколько голосов.
Положив перо на стол и свернув свиток, Лысков подал его важно
сотнику.
— Вот и приговор! Теперь можно его исполнить!
— Ладно! это уж наше дело! — сказал сотник, разорвав на клочки
поданную ему бумагу.
— Что ты, что ты, отец мой! В уме ли ты? Да знаешь ли, что велено
делать с тем, кто изорвет приговор?
— Не знаю, да и знать не хочу? Эй, ребята! ведите-ка боярина на
Красную площадь. Ба, ба, ба! это еще кого сюда тащат? Что за нищий?
— Не нищий, — сказал пришедший с отрядом десятник, — а еретик и
чернокнижник Гадин. Вишь, какое лохмотье на себя надел. Мы насилу его
узнали!
— А! милости просим! — воскликнул сотник. — Не принес ли он такого же
яблочка, каким уморил царя Федора Алексеевича?
— Надобно его допросить, — сказал Лысков.
— Вот еще! С этим молодцом мы и без допроса управимся! — сказал
приведший фон Гадена десятник. — Проходил я мимо Поганого пруда* и спросил
прохожего: не знаешь ли, где живет лекарь? Он указал мне дом. Я на
крыльцо. Попался навстречу какой-то парень на лестнице: сын, что ли,
лекаря, аль слуга — лукавый его знает! Кто живет здесь? — спросил я. Он
было не хотел отвечать и задрожал, как осиновый лист. Я его припугнул. —
Батюшки дома нет, молвил он. — А куда ушел? — Не знаю! — Не знаешь! Ах ты,
мошенник! Хватай его, ребята! — Он начал кричать; так горло и дерет! Мы и
прикололи его. Выбежал на лестницу мужик с метлой. — Эй ты, метла, кто
живет здесь? — закричал я. — Лекарь Гудменшев**, батюшка! Я вынул из-за
кушака список изменникам. Смотрю: написано лекарь Степан Гаден. Глаголь
есть и добро есть: я и смекнул, что Гуд или Гад все едино и что в доме
живет нехристь. — Врешь ты, дубина! — крикнул я на мужика. Не Гудменшев, а
Гадин. Своего господина назвать не умеет! — Как угодно твоей милости, —
молвил он. Вбежали мы в горницы. Вместо образа висит на стене смерть.
Признаться, мороз меня подрал по коже. Верно, смекнул я, чернокнижник
извел какого-нибудь православного, содрал кожу и кости его на стену
повесил. Так сердце у меня и закипело! Начали шарить, обыскивать. Глядь:
под кроватью спрятался чернокнижник. Как раз схватили его, на Красную
площадь, да и на пики! Потом пошли мы в Немецкую слободу и там поймали
этого зверя. Мы было и его на площадь! Так нет: взвыл голосом, да суда
просит. Мы и привели его сюда.
_______________
* Впоследствии пруд сей назван был Чистым.
** Гудменш, приехавший в Россию при царе Алексее Михайловиче из
Голландии. О нем пишет Scheltema. Рихтер неправильно называет, его:
Гутменш.
— Нечего тут судить да рядить. Чернокнижников, что собак, без суда
бей! — закричал сотник. — Тащите его на Красную площадь.
Приведя Нарышкина и Гадена на место казни, изверги подняли их на
копья и, сбросив на землю, изрубили.
В это самое время прибежал престарелый родитель Нарышкина, Кирилл
Полиевктович, оставленный тихонько сыном в покоях царевны Марфы Алексеевны
во время сна, в который старец невольно погрузился после двух суток,
проведенных в беспрерывной тревоге. Увидев голову сына, поднятую на пике,
он поднял руки к небу и в изнеможении упал на землю.
— А! и этот старый медведь вылез из берлоги! — сказал Лысков, бывший
в числе зрителей казни. — Поднимите его! — закричал он стрельцам.
— Не хватить ли его лучше по затылку вот этим? — спросил стрелец,
поднимая секиру. — Что старика долго мучить!
— Нет, нет, не велено! — сказал Лысков. — Отнесите его ко мне на
двор: там готова для него телега. Приказано отправить его в Кириллов
монастырь и постричь в чернецы. Пусть там спасается!
IV
Погибни же сей мир, в котором беспрестанно
Невинность попрана, злодейство увенчанно.
Где слабость есть порок, а сила — все права.
Г н е д и ч.
В три дня пало шестьдесят семь жертв властолюбия Софии. По
истреблении всех преданных царю Петру бояр, ослепленные царевною и ее
сообщниками стрельцы, в уверенности, что они защитили правое дело,
выступили спокойно из Кремля в свои слободы. По тайному приказу Софии, 23
мая они опять пришли с Бутырским полком к Красному крыльцу и послали
любимого своего боярина князя Ивана Андреевича Хованского, единомышленника
и друга Милославского, объявить во дворце следующее: «Все стрельцы и
многие другие московские граждане хотят, чтобы в Московском государстве
были два царя яко братия единокровные; царевич Иоанн Алексеевич, яко брат
больший, и царь да будет первый; царь же Петр Алексеевич, брат меньший, да
будет царь второй. А когда будит из иных государств послы, и к тем послам
выходити Великому Государю Царю Петру Алексеевичу и противу неприятелей
войною идти ему ж Великому Государю, а в Московском государстве правити
Государю Иоанну Алексеевичу». Патриарх Иоаким немедленно созвал
Государственную Думу. Голос немногих бояр, бесстрашных друзей правды,
утверждавших, что опасно быть двум главам в одном государстве, заглушен
был криком многочисленных приверженцев Софии. По большинству голосов Дума
решила: исполнить требование стрельцов. Патриарх в сопровождении
митрополитов, архиепископов, бояр, окольничих и думных дворян пошел в
залу, где были царица Наталья Кирилловна, царь Петр Алексеевич, царевич
Иоанн, царевна София и все прочие члены семейства царского. Выслушав
решение Думы, юный государь сказал: «Я не желаю быть первым царем, и в том
буди воля Божия. Что Бог восхощет, то и сотворит!».
Раздался звук большого колокола на Ивановской колокольне. Патриарх
вышел на Красное крыльцо и объявил решение Думы и волю царя собравшемуся
на площади народу, стрельцам и солдатам Бутырского полка. Восклицая:
«Многие лета царям Ивану Алексеевичу и Петру Алексеевичу! Многие лета
царевне Софье Алексеевне!» — стрельцы возвратились в свои слободы.
Двадцать шестого мая, утром, в столовой боярина Милославского, сидел
Сидор Терентьич Лысков за небольшим столиком и завтракал. Дворецкий
Мироныч, с обвязанною ногою, ходил на костылях взад и вперед по комнате.
— Не знаешь ли, Сидор Терентьич, — спросил дворецкий, — зачем боярин
сегодня так рано в Думу уехал?
— Сегодня напишут указ о вступлении на престол Ивана Алексеевича.
— Вот что! А царя Петра Алексеевича в ссылку, что ли, пошлют? Ты мне,
помнится, тайком сказывал, что царевна Софья думала прежде его уходить;
знать передумала?
— Да. Можно было обойтись и без этого.
— Стало быть, Петр Алексеевич останется царем. Да как же это будет,
Сидор Терентьич: кто же из двух будет царством править? Ведь надо бы об
этом подумать.
— Не беспокойся! Уж об этом думали головы поумнее нас с тобой.
— Все так. Однако ж вот что, Сидор Терентьич: если Петр Алексеевич
останется царем, то царица Наталья Кирилловна, пожалуй, захочет
по-прежнему править царством, пока сын ее будет малолетен. А тогда худо
дело! Как тут быть?
— А вот увидим: сегодня в Думе все это решат.
— Нечего сказать, боярин Иван Михайлович сыграл знатную шутку. Чаю,
помощники-то его все награждены?
— Разумеется. Они получили все, что царевною было обещано. Ее
постельница Федора Семеновна вышла замуж за Озерова и получила такое
приданое, что теперь у нее денег куры не клюют. Один Сунбулов недоволен:
он ждал, что его пожалуют боярином, ан его произвели в думные дворяне.
Взбесился наш молодец и ушел в Чудов монастырь; хочет с горя постричься в
монахи.
— Знать, его за живое задело.
— Теперь нам знатное будет житье. Крестный батюшка будет всеми делами
ворочать по-своему.
— Ну, а стрельцам-то, чаю, будет награда?
— Как же. Их угостят на площади царским столом. После венчания на
царство Ивана и Петра Алексеевичей стрельцов назовут Надворною пехотою*. В
монастыри на Двине отправляется стольник князь Львов за монастырскою
казною и для высылки таможенных и кабацких голов с деньгами в Москву. Все
эти денежки раздадут стрельцам**. Они изберут выборных, которые всегда
будут прямо входить к царевне Софье и к государям и бить челом об их
нуждах. Любимый их боярин князь Иван Андреевич Хованский назначается их
главным начальником. На Красной площади поставят каменный столп с
жестяными по сторонам досками: на них напишут имена убитых изменников. Да
выдадут еще стрельцам похвальные грамоты с государственною печатью за их
верность и усердие к дому царскому и за истребление изменников.
_______________
* Указом 17 декабря 1682 года они были опять переименованы
стрельцами. Надворною пехотою назывались они менее пяти месяцев.
** Каждому стрельцу дано было 10 рублей. Выше замечено, что цена
рубля равнялась в то время голландскому червонцу.
— Видишь ты что! Подлинно: за Богом молитва, а за царем служба не
пропадают. Ну, а тебе какая награда, Сидор Терентьич?
— Меня крестный батюшка обещал посадить дьяком в Судный приказ. Уж
то-то мне будет раздолье. Бояр, окольничих и всех, кто не под силу,
трогать не стану, а примусь за гостей, за купцов гостиной, суконной и
черных сотен и за всякого, у кого мошна толста; я из них сок-то повыжму,
да и с тобою поделюсь. Только всегда держи мою сторону и нахваливай меня
крестному батюшке.
— Уж не бойсь, за этим дело не станет; только не скупись да барышами
делись. Ой, ой, ой! ноженьку разбередил!
— Сядь скорее. Охота же тебе ходить; на костылях что за ходьба! Ну
что, подживает ли твоя нога?
— Подживает помаленьку. Уф! как бы поймать разбойника, который меня
ранил: я бы его своими руками разорвал!
— Знаешь ли, кто тебя ранил? Стрелецкий пятисотенный Бурмистров.
Крестный батюшка мне сказывал.
— Чтоб ему издохнуть, анафеме! Чтоб ему в аду места не было! Чай,
тягу дал, разбойник?
— Крестный батюшка приказал боярину князю Хованскому везде искать
его.
— Рублевую свечу бы поставил, кабы поймали мошенника! Ах да, совсем
было забыл: не напомнишь ли ты боярину, как он из Думы приедет, о старухе,
что у нас в подвале сидит: что с ней делать прикажет?
— Что за старуха?
— Попадья Смирнова. По приказанию боярина вчера привели ее к нам из
Земского приказа. Ее подняли на улице решеточные в тот самый день, как мне
ногу подрубили. И с тех пор все содержали на тюремном дворе по приказу же
Ивана Михайловича.
— А! вот что! Дело доброе. Чай, уж от нее выпытал крестный батюшка,
где ее дочка?
— Спрашивал ее, грозился в пытку отдать. Одно говорит: хоть зарежь,
не знаю.
В это время на дворе раздался стук кареты.
— Боярин приехал! — воскликнул Мироныч, поднявшись со скамейки. —
Уйти скорее в свою избу.
Дворецкий ушел, а Лысков выбежал на крыльцо встречать Милославского.
Он ввел его на лестницу и вошел вслед за ним в рабочую горницу боярина.
— Ну, Сидор, дело кончено! — сказал Милославский, сняв шапку и садясь
к столу. — Вот указ, который сегодня послали из разряда во все приказы и
ко всем иногородним воеводам.
— Нельзя ли прочитать, батюшка?
— Пора обедать, уж полдень прошел. После обеда прочитаешь. Однако ж
постой, покуда на стол не подали, я расскажу тебе содержание указа и
прочту места, которые тебя всего более порадуют. Нечего сказать, указ
славно написан; немало ломали мы над ним голову. Ни слова не сказано о
прежнем решении Думы, чтобы быть избранию на царство общим согласием людей
всех чинов Московского государства; не упомянуто ничего об избрании;
сказано только, что Иоанн Алексеевич уступил престол брату и что Петр
Алексеевич по челобитью патриарха с собором, Думы и народа принял царский
венец. О присяге стрельцов умолчано. Сказано, что целовали ему крест
бояре, окольничие и думные и всяких чинов служилые и жилецкие люди. Далее
написано, что сегодня, т. е. 26 мая, патриарх с духовенством, Дума и народ
били челом царю Петру, что «царевич Иоанн Алексеевич ему большой брат, а
царем быти не изволил, и в том чинится Российского царства в народе ныне
распря, и у них, царя и царевича, просят милости, чтоб они изволили для
всенароднаго умирения на прародительском престоле учиниться царями, и
скиптр и державу восприять и самодержавствовать обще». Далее сказано, что
они восприняли скипетр и державу, и что все целовали им крест, и что,
«посоветовав с матерью своею, царицею Натальею Кирилловною, с своими
государскими тетками и сестрами, благородными царевнами, с патриархом,
собором и Думою, и по челобитью их и всего Московского государства всяких
чинов изволили государственных дел правление вручить сестре своей, царевне
Софии Алексеевне, со многим прошением, для того, что они, великие
государи, в юных летах, а в великом их государстве долженствует ко всякому
устроению многое правление».
Потом сказано, что «при изволении и прошении их государей, патриарх
со всем собором подал ее царевне, на то богоугодное дело свое
архипастырское благословение». Слушай теперь окончание: «И великая
государыня, благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна, по
многом отрицании, к прошению братии своей великих государей и
благословению о Святем Дусе отца своего и богомольца, великого господина,
святейшего Иоакима, патриарха Московского и всея Руссии, и всего
освященного собора, склоняяся, и на челобитье бояр, и окольничих, и
думных, и всего Московского государства всяких чинов всенародного
множества людей милостивно призирая, и желая Российское царствие в державе
братии своей великих государей соблюдаемо быти во всяком богоугодном
устроении, правление восприяти изволила. И по своей государской
богоподражательной ревности и милосердому нраву, изволила всякие
государственные дела управляти своим государским, Богом дарованным,
высоким рассуждением, и для того указала она, великая государыня,
благородная царевна, боярам и окольничим и думным людям видать всегда свои
государские пресветлые очи, и о всяких государственных делах докладывать
себе государыне». В конце прибавлено, чтобы в указах с именами царей
писать имя и царевны.
— Пирог и щи давно уже поданы, — сказал вошедший слуга.
— Пойдем, Сидор, обедать. Ты, я думаю, не меньше моего есть хочешь.
Не в пору я с тобой разговорился и совсем забыл пословицу: соловь
...Закладка в соц.сетях
