Жанр: Электронное издание
Strelcy
...я баснями
не кормят.
На столе, не покрытом скатертью, стоял пирог на оловянном блюде и щи
в медной вылуженной мисе. Для боярина подали серебряную ложку, а для
Лыскова деревянную, также ножи; вилок же подано не было, потому что предки
наши заменяли их руками. Разрезав пирог, Милославский взял в руки кусок и,
пригласив Лыскова последовать его примеру, начал есть с большим аппетитом.
Когда порядочная доля пирога поубавилась, слуги стоявшие у конца стола,
сняли блюдо и опорожнили его. Потом подан был из пшеничной муки каравай.
Взяв по куску каравая, Милославский и Лысков придвинули к себе мису и
начали хлебать щи прямо из мисы. После того подали вареную в уксусе
баранью голову, кожа которой, для прикрасы, вырезана была в виде бахромы и
обложена кругом. За нею последовали жареная курица, приправленная луком,
чесноком и перцем, и наконец, каравай с медом. В больших кружках подаваемы
были во время обеда пиво, крепкий мед и французское вино. Наливая из
кружек эти напитки, попеременно, в серебряные чарки с ручкой, широкие и
плоские, обедавшие запивали каждое кушанье. Встав из-за стола, боярин и
крестный сын его, обратясь к висевшим в углу образам, так же, как и перед
обедом, помолились, обтерли рукою усы и бороду и поцеловались. Потом вышли
они в сад и легли под тенью огромной липы, на приготовленном для них сене,
покрытом простынею, положив под головы по мягкой подушке, набитой лебяжьим
пухом.
— Ты не узнал еще, батюшка, где дочь старухи Смирновой, твоя беглая
холопка? — спросил, лежа, Лысков.
— Не узнал еще. Я велел Хованскому поймать Бурмистрова: от него
выпытаем. Сегодня вечером придут ко мне десятка два стрельцов. Походи ты с
ними, Сидор, по Москве да поищи беглянки. Авось попадется.
— Конечно, попадется. Прикажи только действовать твоим именем. Я
подниму на ноги объезжих и всех решеточных: как раз сыщем голубушку!
— Объяви, что тому, кто ее найдет, дам я... Уф, зевается!.. дам я два
десятка рублевиков, да и впредь не оставлю своими милостями. Ну, теперь
полно разговаривать: смерть спать хочется. Давно уж не спал я спокойно;
много было забот и хлопот! Не вели меня будить никому, Сидор. Ты, я чаю,
прежде меня проснешься?
— Сосну часок, другой, третий, как обыкновенно. Только вот что,
батюшка, стрельцы, как узнал я, изорвали дела во многих приказах. В
Холопьем не оставили почти ни одного клочка бумаги. Можно написать новую
кабалу на дочку Смирновой и сказать, что она принадлежит тебе по
старинному и полному холопству. Справиться будет не с чем. Тогда ты можешь
все с нею делать, что душе угодно. Как состареется и не понадобится для
тебя более или же надоест тебе, продай ее, променяй или подари.
— Это дело ты выдумал! — отвечал Милославский впросонках и захрапел.
И Лысков вскоре последовал его примеру.
V
И как нередко говорят:
«Когда б не он, и в ум бы мне не впало!»
А ежели людей не стало,
Так уж лукавый виноват,
Хоть тут его совсем и не бывало.
К р ы л о в.
Купец Лаптев с женою своею, Варварою Ивановною, возвращался от обедни
домой. Оба были одеты, как следовало в день воскресный. Он был в
светло-синем суконном кафтане, с застежками на груди из широких шелковых
тесемок, и в низкой меховой шапке. Полы кафтана закрывали до половины его
сафьянные зеленые сапоги. Длинные рукава были засучены; в одной руке
держал он шелковый платок, в другой толстую палку с большим костяным
набалдашником. Наряд супруги его состоял из малинового штофного сарафана с
парчевыми зарукавьями, из алого суконного опашня с достававшими до земли
рукавами и из шелковой фаты, надетой сверх меховой шапочки. Полы опашня
сверху донизу застегнуты были серебряными пуговицами, такими крупными, что
можно было бы ими в случае нужды зарядить пушку вместо картечи. Золотые
серьги, жемчужное ожерелье и разные перстни и кольца довершали великолепие
ее наряда.
— Что это за указ сегодня в церкви читали? — спросила Варвара
Ивановна.
— Неужто ты не поняла? Царевич Иван Алексеевич вступил на престол
вместе с братцем, а Софья Алексеевна будет делами править.
— Как? А царица Наталья-то Кирилловна?
— Ее от дел прочь.
— Да за что так?
— Так! Ни за что ни про что! Софье Алексеевне давно хотелось править
царством, для того и стрельцы бунтовали.
— Не поминай об этом, Андрей Матвеич, у меня до сих пор сердце
замирает. Как Бог нас помиловал! Три дня и три ночи сидели мы дома
безвыходно, как в клетке. Сердечушко все изныло! Постучат, бывало, в
ворота — ноги вот так и подкосятся и в холодный пот бросит. Горемычного
соседа нашего ограбили, злодеи!
— Бог тому судья, кто стрельцов взбунтовал. Дай Господи, чтобы впредь
все было тихо и смирно.
— Дай Господи!
— Здравствуй, Андрей Матвеевич! — сказал Бурмистров, идя к нему
навстречу.
— А! Василий Петрович! Господь Бог и тебя помиловал!
Со слезами на глазах от радости Лаптев бросился обнимать Бурмистрова.
— Милости просим ко мне, хлеба-соли откушать, — сказал Лаптев. —
Время уж и за стол: обедни везде отошли.
— Я нарочно пришел к тебе. Есть до тебя дело, Андрей Матвеевич. Где
Наталья Петровна?
— Ушла с братцем своим к Николе в Драчах. Жаль ее, мою голубушку; как
свечка тает с тоски по своей родительнице. До сих пор о ней ни слуху, ни
духу.
— Успокой Наталью Петровну: скажи ей, что она скоро с нею увидится.
— Как, Василий Петрович? Да где же она?
— Теперь еще сказать нельзя.
— Это дело другое.
— Она в руках боярина Милославского, — шепнул на ухо Бурмистров
Лаптеву. — Не говори Варваре Ивановне. Я боюсь, чтоб она не сказала об
этом Наталье Петровне.
— Господи Боже мой! — сказал шепотом Лаптев.
Варвара Ивановна хотя и шла впереди своего мужа и Бурмистрова, однако
ж заметила, что они шепчутся, и решилась во что бы то ни стало выпытать
тайну, сообщенную ее сожителю.
— По приказу Милославского, — шепнул Бурмистров, — объезжие с
решеточными и бездельник Лысков со стрельцами третьего дня и вчера искали
по всему городу Наталью Петровну. Верно, и сегодня искать будут.
— Ахти, мои батюшки! Как же тут быть?
— Надобно Наталью Петровну уговорить, чтобы она решилась ехать
сегодня же к моей тетке, в Ласточкино Гнездо. Это небольшая деревня в
стороне от Троицкой дороги. Я уже ее уведомил об этом, Там всего семь
дворов. Крестьяне никуда не ездят, да и в поместье никто не приезжает,
кроме моего слуги Гришки, и то раза два в год. Кому придет в голову
отыскивать там Наталью Петровну? А ей можно сказать, что она непременно
увидится там с своей матушкою, и скоро. Борисов взялся бедную старушку
выручить из рук Милославского. Мы с ним, кажется, хорошо придумали, как
это сделать.
— Ладно, ладно, Василий Петрович. Ты человек разумный. Ты все
устроишь, да и меня из беды выпутаешь.
— А тебе, Андрей Матвеевич, надобно будет сегодня подать челобитную в
Земский приказ, что приехавшая к тебе из Ярославля крестница... как бишь
ты назвал Наталью Петровну?
— Ольга Васильевна Иванова.
— Да, Ольга Васильевна Иванова, двадцать третьего мая, когда стрельцы
в последний раз приходили в Кремль, сидела на скамье за воротами и пропала
без вести.
— Ладно, Василий Петрович, ладно! Пусть Земский приказ ее ищет. А
чтоб усерднее искали, моей челобитной не опорочили и меня как-нибудь не
потревожили, поклонюсь я дьяку приказа дюжиною мешков муки да бочонком
вишневки. Ведь нельзя без этого.
— И! полно, Андрей Матвеевич! к чему тебе добро свое терять
понапрасну.
— Нельзя, отец мой, я знаю приказных. Подай челобитную хоть о том,
чтоб тебя кнутом высекли, да не подари: не высекут!
Бурмистров улыбнулся.
— Ну, прощай, Андрей Матвеевич! — сказал он.
— Да куда же ты? Неужто не отобедаешь с нами? Вон уж дом наш
близехонько!
— Нельзя, Андрей Матвеевич! Борисов меня дожидается. Как дело есть,
так и еда на ум нейдет. Вечером, я думаю, забегу к тебе на минуту.
Поклонясь Лаптеву и жене его, Бурмистров ушел.
— О чем это вы шептались? — спросила Варвара Ивановна.
— Не твое, жена, дело! — отвечал Лаптев.
— Что за дело такое? Уж и жене сказать нельзя! Господи Боже мой!
Двадцать три года прожили вместе; всегда был у нас совет да любовь, а
теперь, на старости лет, вздумал от меня таиться. Уж не шашни ли какие
затеял?
— Полно вздор-то молоть! Шашни! С ума, что ли я сойду!
— Почему знать. Бес и горами качает!
— Ах ты, дура, дура! Да что с тобой толковать! Не скажу, да и только!
— Не скажешь? Да я тебе покою не дам! Коли ты стал от меня таиться,
так ты мне не муж, я тебе не жена. Сегодня же со двора съеду!
— Не бойсь, не съедешь!
В молчании подошли они к дому. Надобно заметить, что Лаптев, будучи
от природы робкого характера, не умел поддержать той неограниченной
власти, какою в старину пользовались наши предки над своими женами. Это
могло произойти частию от неприятного впечатления, которое произведено
было на Лаптева чрез неделю после свадьбы, когда он в первый раз захотел
воспользоваться правами мужа и поколотить жену свою. Впоследствии, при
каждой начинавшейся ссоре, он невольно вспоминал, как за первый толчок,
данный им своей супруге, получил он, сверх всякого чаяния, две пощечины,
как схватила она его за бороду, как он, вырвавшись, убежал от
преследовавшей его по пятам сожительницы на сеновал, и как он терзался,
воображая, что она исполнит свою угрозу и одна съест испеченный ею, а им
несправедливо осмеянный пирог, за который они поссорились.
На столе стояли уже миса со щами и блюдо с пирогом, когда Лаптев и
жена его вошли в комнату.
— Куда это запропастился Андрей Петрович с сестрицей? Как их долго
нет! Неужто обедня у Николы в Драчах еще не отошла? Ах да! я и забыл, что
он хотел с нею погулять в Царевом саду* и просил, чтобы их не дожидаться к
обеду. Боюсь я, чтоб Наталья Петровна не попалась там на глаза мошеннику
Лыскову! Конечно, после обеда все в городе спят; однако ж все бы я не
пустил ее в сад, коли бы знал, что ее ищут. Ну, делать нечего Авось Бог ее
помилует. Дай-ка, жена, вишневки, да сядем за стол.
_______________
* В Москве были в то время два главные сада: Государев сад подле
Кремлевской стены, близ Боровицких ворот, и Царев сад, на Васильевском
лугу, в Белом городе, подле окружавшей этот город стены, неподалеку от
Яузских ворот.
Варвара Ивановна не отвечала ни слова и, сидя на скамье у окна,
смотрела на проходящих по улице.
— Аль ты оглохла? Давай, говорят тебе, вишневки!
Варвара Ивановна встала, обратясь к образам, помолилась и, сев в
молчании за стол, разрезала пирог. Муж также, помолясь, сел к столу. Взяв
ложку и кусок хлеба, Варвара Ивановна начала хлебать щи, не обращая
никакого внимания на мужа.
— Что же, вишневка будет ли сегодня, аль нет? — спросил гневно
Лаптев. — Давай ключ от погреба. Если тебе лень, так я сам схожу за
фляжкой.
— Нет у меня ключа! Ты не сказываешь мне, про что вы шептались, а я
не скажу, где ключ.
— Как, да разве я не хозяин в доме? Разве жена смеет ослушаться мужа?
В Писании сказано, что муж есть глава жены. Вот еще что выдумала! Сейчас
принеси фляжку!
— Не принесу!
— Принеси, говорят! Худо будет! — закричал Лаптев, вскочив со скамьи.
Варвара Ивановна, не теряя духа, спокойно подвинула к себе блюдо с
пирогом и, выбрав большой кусок, принялась есть. Не столько нахмуренное
лицо жены, сколько вид пирога, напоминавший Лаптеву сеновал, принудил его
удержать порыв досады. Он прошел несколько раз по горнице и опять сел к
столу.
— Варвара Ивановна! да принеси вишневки! За что ты меня мучишь? Ты
ведь знаешь, что я, не выпив чарки, обедать не могу.
— А мне что за дело? Не обедай!
— Не обедай! Да разве ты хочешь уморить меня с голоду?
— Вот пирог! — сказала Варвара Ивановна, подвинув к нему не совсем
вежливо блюдо.
— Видим, что пирог! Да без вишневки не пойдет кусок в горло.
— Хлебни щей!
— Ахти, Господи! Какая упрямая!
Лаптев схватил в досаде кусок пирога и начал его убирать за обе щеки.
Можно было, глядя на него, подумать, что он каждым куском давится, или
принимает отвратительное лекарство.
— Ну что тебе, жена, за охота знать, про что мы шептались? Плевое
дело, да и до тебя совсем не касается.
— Коли плевое дело, так скажи, какое.
— Я боюсь: ты проболтаешься да все расскажешь Наталье Петровне.
Сохрани Господи!
— Никому не скажу; побожусь, если хочешь.
— Нет, не божись! Писание не велит божиться. Ну, уж так и быть. Давай
вишневки! Перескажу тебе; только смотри: не проговорись.
— Прежде скажи, а там и вишневки дам.
— Тьфу ты пропасть — скажи! Ну, все дело в том, что матушка Натальи
Петровны попалась в лапы боярину Милославскому.
— Милославскому! Ахти, мои батюшки!
— Василий Петрович хочет ее выручить!
— Помоги ему Господи! Ну, а еще что?
— Больше ничего!
— Да о чем же вы так долго шептались?
— Экая безотвязная!
Лаптев рассказал жене все подробности разговора его с Бурмистровым и
заключил подтверждением, чтобы она не говорила ни полслова Наталье.
Варвара Ивановна обещала крепко хранить тайну и пошла за вишневкой. Чтобы
наградить мужа за его откровенность, принесла она полную кружку вместо
половины.
Лаптев, которому забота не дала уснуть после обеда, немедленно пошел
к дьяку Земского приказа и сказал еще раз, прощаясь с женою:
— Смотри же, не говори!
Вскоре после его ухода возвратилась домой Наталья с братом.
— Ну вот, братец-то дело вздумал, моя ягодка! Что сидеть дома да
плакать. Вот сегодня, как погуляла, так и щечки сделались порумянее.
Садитесь-ка обедать, мои голубчики. Чай, проголодались?
Брат Натальи тотчас после обеда ушел. Он каждое воскресенье бродил по
Москве вдоль и поперек в надежде случайно узнать что-нибудь о судьбе своей
матери. Варвара Ивановна и Наталья сели у окна.
— Э-э-эх, мое наливное яблочко! Все-то ты плачешь! Господь Бог
милостив: авось скоро увидишься с родительницей.
— Как разве ты что-нибудь про нее слышала, Варвара Ивановна?
— Нет, я ничего не слыхала! Да полно плакать, мое солнышко! Глядя на
тебя, сердце разрывается!
Во время последовавшего за тем молчания Варвара Ивановна придумывала:
чем бы ей утешить Наталью. Не сказать ли ей, полно, думала она, что
матушка ее жива и здорова. Что, кажется, за беда? Хоть муж и запретил
говорить, да мало ли что он без толку приказывает. Я ведь и сама не глупее
его! Лишнего-то не выболтаем. Дело другое сказать, что матушка ее у
Милославского. Об этом можно и смолчать.
Эти размышления мучили ее до самого вечера. Она не могла даже уснуть
после обеда, по обыкновению, и все сидела у окна с Натальей, которая
принялась вышивать в пяльцах.
— Не введешь ли ты меня, Наталья Петровна, в брань, если тебе скажу
добрую весточку? — сказала наконец Лаптева. — Я давно бы тебя порадовала,
да муж не велел.
— Что такое, Варвара Ивановна? Уж не узнали ль что-нибудь о матушке?
Если тебе угодно, я даже не скажу и братцу, что от тебя услышу.
— Точно ли не скажешь?
— Я тебе даю слово.
— Матушка твоя жива и здорова.
— Боже мой! Не обманываешь ли ты меня, Варвара Ивановна? Где же она?
Скажи, ради Бога.
Наталья, вскочив со своего места, со слезами на глазах от радости
бросилась целовать руки Лаптевой.
— Где она, — вот этого-то нельзя еще тебе сказать, моя ласточка.
Потерпи маленько. Ты скоро, очень скоро увидишься с родительницей. Не
сегодня, так завтра.
— Для чего же ты не хочешь сказать, где она? — сказала печальным
голосом Наталья. — Может быть, она в руках недобрых людей. Скажи, ради
Бога!
— Нет, нет! Что ты это, моя малиновка! Она в руках у доброго
человека.
— Для чего же ты не хочешь назвать его? Ах, нет! Я знаю: верно, она в
руках Милославского!
— Милославского? Что ты это! Да кто это тебе сказал?
— Знаю, знаю! Она у него! Верно, он ее до тех пор держать будет, пока
меня не сыщут. Братец узнал от своего товарища, которого встретил в саду,
что меня вчера и третьего дня, по приказанию Милославского, искали по
всему городу. Прощай, Варвара Ивановна!
— Куда, куда ты это? Господь с тобой! — закричала испуганная Лаптева,
пустясь за Натальей в погоню. Дородность помешала ей сойти скоро с
лестницы. Выбежав за ворота, Варвара Ивановна посмотрела во все стороны и,
не видя Натальи, пустилась бегом к ближнему переулку, думая, что увидит
там Наталью.
Во всю длину переулка ни одного человека! Только у ворот низенького
дома стояла корова и щипала траву на улице. Лаптева побежала к другому
переулку. И там никого нет! «Уж не бросилась ли она в реку?» — подумала
Варвара Ивановна. От этой мысли кинуло ее в холодный пот. Не имея сил
бежать далее, она, едва переводя дух, в совершенном изнеможении побрела к
дому. Недоумение, раскаяние, сожаление, страх сильно волновали ее. «Что я
скажу, — думала она, — мужу, когда он возвратится домой и спросит: где
Наталья? Дернул же лукавый меня за язык! Что, если бедняжка с моих слов да
бросилась в реку! Господи Боже мой! что мне делать? Да я весь век стану
мучиться, что погубила душу христианскую. Не думала, не гадала я впасть в
такое тяжкое согрешение! Помилуй, Господи, меня, грешную!» — В этих мыслях
Лаптева начала горько плакать и усердно молиться, стоя на коленях перед
образом Николая Чудотворца, которым ее благословил в день свадьбы покойный
отец ее. После молитвы села она к окошку. «Да с чего, — начала она
размышлять, — пришло мне в голову, что Наталья Петровна утопилась? Может
быть, она побежала искать своего братца, чтобы с ним посоветоваться.
Однако ж, зачем ей было бежать так скоро? Зачем она простилась со мною?»
Во время этих размышлений ее раздался стук у калитки. «Муж! —
подумала Варвара Ивановна, вскочив со скамьи в испуге. — Худо, как совесть
нечиста! Бывало, прежде постучит он, и горя мало! Его же сбираешься
побранить: зачем поздно пришел, а теперь...»
Дверь через несколько времени отворилась, и вошел Бурмистров.
— Дома Андрей Матвеевич? — спросил он.
— Нет еще, отец мой!
— Что с тобой сделалось, Варвара Ивановна? Ты побледнела и вся
дрожишь!
— Ничего, Василий Петрович. Так, что-то зябнется!
— А в горнице у вас очень тепло. Не сделалось ли чего-нибудь худого?
— Нет, отец мой, все благополучно!
— А где Наталья Петровна?
— Она все еще гуляет с братцем.
— До сих пор гуляет! Да как же это, Варвара Ивановна? Я братца ее
встретил одного на улице, вскоре после обеда. Он сказал мне, что Наталья
Петровна осталась с тобою.
— Ох, Василий Петрович! Как бы ты знал, как мне тяжко и горько! Ума
не приложу, что мне делать, окаянной. Лукавый меня попутал!
— Как, что это значит?
— Покаюсь тебе во всем, как отцу духовному. Только не брани меня,
кормилец мой!
— Ради Бога, скажи скорее, Варвара Ивановна, что сделалось?
— А вот видишь, батюшка. Ты сегодня с мужем шептался, как мы шли от
обедни. Я и пристала к нему: скажи, о чем вы шептались? Он долго не
говорил. Однако ж я на своем поставила. Он, вишь ты, без вишневки обедать
не может. Мне в голову и приди: не дам ему вишневки, пока всего не
перескажет. Он крепился, крепился, да наконец мне все и рассказал; не
велел только говорить Наталье Петровне.
— А ты, верно, не утерпела, Варвара Ивановна? Так ли?
— Согрешила, грешная! Хотела было ее утешить и сказала только, что
матушка ее жива и здорова; а она и привязалась ко мне. Я ей больше ничего
не открыла. Пусть провалюсь сквозь землю, если я лгу! Она сама догадалась.
Побледнела, задрожала, да и кинулась вон из горницы. Я за ней. Куда тебе!
И след простыл! Выручи меня из беды, Василий Петрович, помоги как-нибудь,
отец родной!
— Встань, Варвара Ивановна, встань! Как тебе не стыдно в ноги
кланяться!
— Батюшка ты мой! Не встану! Мне совестно даже глядеть на тебя.
— Не заметила ли ты, по какой улице и в которую сторону ушла Наталья
Петровна?
— Невдомек, отец мой.
— Она, верно, пошла к Милославскому! Дай Бог, чтоб я успел остановить
ее.
Бурмистров сбежал с лестницы и, вскочив на свою лошадь, пустился во
весь опор по берегу Яузы к мосту. Он вскоре скрылся из глаз Варвары
Ивановны, смотревшей из окна ему вслед.
Опять раздался стук у калитки. Вошел в горницу брат Натальи. Бедная
Лаптева принуждена была и ему покаяться в своем согрешении. И тот бросился
опрометью в погоню за сестрою.
Наконец еще стучат в ворота. «Ну, это муж, сердце чувствует!» —
шепнула Варвара Ивановна, вскочив со скамьи и отирая платком пот с лица.
— Куда ушел хозяин? — спросил решеточный приказчик, войдя в
горницу. — У ворот сказали мне, что его дома нет.
— Не приходил еще домой! — отвечала Варвара Ивановна.
— Да где ж это он до сих пор шатается? Уж солнышко давно закатилось,
пора бы, кажется, и домой прийти. А ты хозяйка, что ли?
— Хозяйка, батюшка.
— Кто еще у вас в доме живет?
— Приказчик Ванька Кубышкин да работница Лукерья.
— А еще кто? Чай, дети есть?
— Были — мальчик и девушка, да от родимца еще маленькие скончались.
— А нет ли еще кого в доме?
— Жила у нас крестница моего сожителя, Ольга Васильевна Иванова.
— Где ж она?
— Пропала, батюшка.
— Пропала? Как так? Давно ли?
— В стрелецкие бунты, отец мой.
— В бунты? Да кто тебе сказал, что были бунты?
— Слухом земля полнится! Да вот и соседа нашего стрельцы ограбили.
— Врешь ты! Не смей этого болтать. Бунта никакого не было. Не только
говорить, и думать об этом не велено, а не то в Тайном приказе язык
отрежут.
— Виновата, батюшка! Мне и невдомек, что бунтов не было. Мое дело
женское.
— То-то женское. У бабы волос длинен, да ум короток, а язык и волосов
длиннее!
— Длиннее, батюшка, длиннее! Как твоей милости угодно.
— А подана ли челобитная о пропаже?
— Не знаю, отец мой. Об этом у мужа спроси.
— Чего ты указываешь! Без тебя знаем, у кого спросить! А какова
приметами крестница?
— Невдомек, батюшка. Волосы, кажись, рыжеватые, глаза иссера карие,
рот как быть водится и нос как быть водится.
— Ну, ну, хорошо! Засвети-ка фонарь да ступай за мной.
— Куда? Зачем, отец мой!
— А тебе что за дело? Скорее поворачивайся!
Варвара Ивановна, дрожа, как в лихорадке, пошла в находившуюся на
конце двора, подле огорода поварню, достала огня и засветила фонарь.
Лукерья, спавшая на полу, приподняла голову, поправила впросонках лежавшее
у нее в головах толстое полено и снова заснула.
— Где лестница на чердак? — спросил приказчик. — Что глаза-то на меня
уставила? Показывай лестницу!
Лаптева, едва передвигая ноги от ужаса, вошла с двора в сени и
отперла дверь на чердак. Подходя по двору, приказчик закричал:
— Эй, вы! Не зевать! Двое встаньте у ворот. Никого не выпускайте и не
впускайте! Ты Сенька, встань у погреба, ты, Федька, у конюшни, а ты,
Антипка, гляди, чтоб кто с двора через забор не перелез.
Войдя в сени вслед за Лаптевой и приблизясь к двери на чердак,
приказчик продолжал:
— Ну, что ж стала? Ступай вперед да свети.
Лаптева, ни жива ни мертва, взошла на чердак. Приказчик, осмотрев все
углы, сказал:
— Веди теперь на сеновал. Да нет ли еще у тебя горницы какой или
чулана? Во всех ли я был?
— Во всех, батюшка!
Осмотрев сеновал, конюшню, сарай, погреб и кладовую, приказчик
возвратился с Варварой Ивановной в ее светлицу. В погребе взял он
мимоходом фляжку.
— Ну, прощай, хозяйка! за твое здоровье мы выпьем, Что в этой фляжке?
— Вишневка, отец мой!
— Ладно! Не поминай нас лихом! Да смотри, вперед не болтай пустого
про бунты. Бунтов не было!
— Знаю теперь, батюшка, знаю! Какие бунты! Правда, не одна я про них
болтаю, да все пустое, кормилец! Знать, кому-нибудь во сне нагрезилось.
— А зачем печь у вас сегодня топлена? — спросил приказчик, приложив
руку к печи.
— Сегодня не топили, отец мой, а в воскресенье, по приказу его
милости, объезжего. Погода была больно холодна.
— Знать, хорошо натопили. Тепла в избе на месяц будет. И теперь
дотронуться нельзя до печки: словно накаленный утюг! В другой раз топи
меньше. Прощай!
Приказчик ушел. Варвара Ивановна, проводив его, перекрестилась. Не
успела она сесть на скамью и поставить фонарь на стол, как шум шагов
послышался на лестнице и заставил ее опять вскочить. Вошел Лаптев.
— Что ты, жена? — воскликнул он, взглянув на Варвару Ивановну, —
здорова ли? А фонарь на столе зачем? Разве нет свеч? Да уж пора и огонь
гасить, а то, пожалуй, нагрянет решеточный, как снег на голову!
— Сейчас ушел отсюда решеточный. Напугал меня до смерти! Весь дом
обыскивал.
— Как так?
Выслушав подробное донесение, Лаптев похвалил жену за ее
благоразумие. Она, между прочим, сказала ему что скрыла Наталью на
сеновале от поисков.
— Что ж ты за ней не сходишь? Я думаю, бедняжка перепугалась? Сходи
за ней скорее!
Поправив тускло горевшую лампаду и взяв фонарь, Варвара Ивановна
отправилась на сеновал. Возвратясь оттуда через несколько времени, она
сказала:
— Наталья Петровна на сене уснула. Таково-то спит сладко, что мне ее
разбудить было жалко!
— Вот вздор какой! Неужто ее на всю ночь оставить на сеновале?
— А что ж, Андрей Матвеич, погода теплая. Пусть ее поспит еще хоть
немножко. Как сами станем ложиться, так можно будет ее тогда разбудить; а
теперь, право, ее жалко тревожить!
— Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Только диво: как могла она
заснут
...Закладка в соц.сетях
