Жанр: Электронное издание
Strelcy
... дедов наших; не продадим
ни за какие деньги, а дарим тебе, нашему благодетелю». Боярин, видя их
такую любовь, заплакал и начал их обнимать. Тотчас же поехал к царю и
спросил: как быть? Царь приказал ему принять подарок. «Видно-де народ тебя
любит, когда с могил отцов снял для тебя каменья. Такой подарок и мне бы
любо было принять от народа».
П е р в ы й с т р е л е ц. Все так! Да зачем он питомицу-то свою за
царя сосватал; без того ее роденьке не бывать бы в чести. Не стали бы
Нарышкины царевича Ивана Алексеича изводить, нашу погибель замышлять,
новые пошлины выдумывать, задерживать наше жалованье, в праздничные дни
заставлять православных работать и обижать встречного и поперечного.
П я т ы й с т р е л е ц. Что правда, то правда. Всякое худо по их
приказу делается, хоть они и таятся. Шила в мешке не утаишь. Народ-то стал
ныне подогадливее. Да недолго им праздновать; будет и на нашей улице
праздник. Икона Знаменья Божией Матери их скоро покарает.
М о л о д о й с т р е л е ц. Что это за икона, дядя Савельич?
П я т ы й с т р е л е ц. Неужто ты не знаешь? Правда, где тебе и
знать! В Москве только с Юрьева дня, а прежде все жил в захолустье.
М о л о д о й с т р е л е ц. Расскажи, дядя, пожалуйста, какая икона
Нарышкиных-то покарает?
П я т ы й с т р е л е ц. Бывал ли ты в соборной церкви Знаменского
монастыря?
М о л о д о й с т р е л е ц. Был раза два.
П я т ы й с т р е л е ц. Был, так верно видел и икону. Эту церковь
еще при царе Алексее Михайловиче поновил боярин Иван Михайлович
Милославский. Он этой церкви давнишний вкладчик. Там местной образ
Знаменья Божией Матери украсил он окладом, жемчугом и самоцветными
каменьями. Лет с десяток назад, в Николин день, подошла после обедни к
образу кликуша. Народу в церкви было еще очень много. «Послушайте меня,
православные! — закричала она. — Не потерпит Знаменье Пресвятой
Богородицы, чтобы Нарышкины были выше старинных бояр; придет время,
пропадут Нарышкины, пропадут во веки веков, аминь!». Потом кликуша
завизжала и повалилась на пол. Ее вынесли из церкви и положили на землю у
паперти. Все думали, что она умерла, и поскорее разошлись от беды. На
другой день по всему городу искали кликушу сыщики. Сгибла да пропала,
словно на дно канула! Тогда только и речей было по всей Москве, что об
этом. С тех пор всякий, кого обидят Нарышкины, непременно отслужит молебен
иконе в Знаменском соборе. Видно, дошли чьи-нибудь молитвы: всем
Нарышкиным туго приходит.
П е р в ы й с т р е л е ц. А что, разве про них что-нибудь уж
приказано?
П я т ы й с т р е л е ц. Приказу еще нет, а велено быть готовым.
Иван Андреевич Толстой и братец его подарили нам бочки-то для того, чтоб
мы не робели. Чего робеть? закричал я: ведь мы за правое дело вступаемся!
Только бы ваша милость не оробела, а стрельцы-молодцы рады с чертом
подраться!.. Аль ослеп ты, Павлуха, что на меня набрел? Экой олух!
П а в л у х а. А ты зачем на дороге стал? Мало тебе места-то? Еду не
свищу, а наеду не спущу!
П я т ы й с т р е л е ц. Да ты не едешь, а идешь. Эк тебя бросает в
стороны! Ой, ты горе-богатырь! Выпил ковш, да уж и глаза вытаращил.
П а в л у х а. Ковш? нет, брат, не один ковш, а с полдюжинки
наберется. Вишь расхвастался! Ты думаешь, что я и выпить не умею.
Выпьем-ста не хуже тебя, да еще и голубца по нитке пройдем.
П е р в ы й с т р е л е ц. Светает, ребята! Не пора ли по избам?
В т о р о й с т р е л е ц. Неужто ты спать хочешь? Этакая баба!
Пировать, так пировать всю ночь напролет. Вот, взглянь на Павлуху —
молодец! перешел уж к другой бочке. Лежит, а не спит; знай наливает!
Восходящее солнце осветило пирующих. Многие, успев уже подкрепить
себя сном, принялись снова за ковши, разговоры и песни. Вдруг у главной
съезжей избы раздался звук барабана.
Т р е т и й с т р е л е ц. Бьют сбор! Побежим, ребята!
Ч е т в е р т ы й с т р е л е ц. Вставай, Павлуха!
П а в л у х а. Куда вас леший несет?
Ч е т в е р т ы й с т р е л е ц. Разве ты не видишь, что все бегут к
главной избе? Ведь сбор бьют.
П а в л у х а. И рад бы в рай, да грехи не пускают! (Силится встать,
но опять падает подле бочки). Беги без меня, куда надобно, а я останусь
здесь да сам ударю сбор. (Начинает кулаком барабанить по дну бочки).
Ч е т в е р т ы й с т р е л е ц. Эк нарезался, проклятый! Видно,
дело без тебя обойдется. Прощай! (Убегает).
П а в л у х а. Ай да Федька! Конь бежит, земля дрожит! Словно с цепи
сорвался! И я бы побежал, кабы пьян не лежал. Видно, до Нарышкиных
добираются. Вот я вас, Хамово поколение, один всех перережу!
Сбежавшиеся у главной избы стрельцы увидели полковников Петрова и
Одинцова, подполковника Циклера, пятисотенного Чермного, стольника Ивана
Толстого, дворян Сунбулова и Озерова. Трое последние одеты были в
стрелецкое платье.
— Товарищи! — закричал Циклер. — Москва и все русское царство в
опасности! Лекарь фон Гаден признался, что он, по приказанию Нарышкиных,
поднес покойному царю яблоко с зельем. Они же, Нарышкины, придумали на
поминках по царе угостить всех вас, стрельцов, вином и пивом, и всех
отравить. Они замышляют убить царевича Ивана Алексеевича. К ружью,
товарищи! Заступитесь за беззащитного! Царевна Софья Алексеевна наградит
вас.
— Смерть Нарышкиным! — закричали стрельцы и бросились в свои избы за
оружием. Вскоре они собрались опять на площади, с ружьями и секирами,
некоторые же с копьями. Сабель не взяли с собою, по приказанию
заговорщиков, которые сочли сабли излишнею тягостию.
— Обрубите покороче древка у секир, товарищи! — закричал Циклер. — С
длинным древком секирою труднее рубить головы изменникам!
Приказ был немедленно исполнен. Стрельцы вмиг обрубили древки один у
другого. Стук секир смешался с криком: «Смерть изменникам!».
В это самое время на площади появились два всадника, скачущие во весь
опор. Это были Александр Милославский, племянник боярина Ивана Михайловича
и стольник Петр Толстой. Остановясь пред главною избою, они сказали
несколько слов с Циклером и прочими заговорщиками.
— Стройтесь в ряды! — закричали Циклер, Петров и Одинцов. Когда
стрельцы исполнили приказание, Милославский и Толстой поехали мимо рядов
их. «Сегодня 15-е мая, — кричали они, — сегодня зарезан был в Угличе
царевич Димитрий. Сегодня Нарышкины удушили царевича Ивана Алексеевича!
Отмстите кровь его и спасите святую Русь!».
Стрельцы в ярости замахали секирами и воскликнули: «Умрем за святую
Русь!». Когда шум прекратился, Циклер, сев на лошадь, подъехал к
Милославскому, развернул свиток бумаги и, обратясь к стрельцам, сказал:
«Вот имена изменников и убийц царевича!». Потом он, Милославский и
Толстой, объехав ряды стрельцов, останавливались пред каждою сотнею и
повторяли имена жертв, обреченных на гибель. Съехавшись опять пред главною
избою, Циклер закричал:
— Грамотные, вперед!
Из рядов двенадцатитысячного войска отделились семь человек. По
данному знаку они приблизились к Циклеру и получили от него, Милославского
и Толстого списки, приготовленные для стрельцов по приказанию боярина
Милославского.
— Смотрите же, — сказал Циклер, — смерть всем убийцам и изменникам,
которые в списках означены; чтоб ни один не уцелел!
Стрельцы возвратились со списками на места свои. В это время
полковники Петров и Одинцов, верхом, выехали из-за угла одной из съезжих
изб. За ними везли пушки и пороховые ящики. Все заговорщики, сев на
лошадей, поехали к Знаменскому монастырю. За ними пошло и все войско при
шумных восклицаниях. Отслужив молебен, заговорщики вынесли из церкви икону
Знамения Божией Матери и чашу святой воды. Стрельцы преклонили оружие пред
образом, перекрестились, ударили в барабаны тревогу, подняли знамена и
двинулись к Кремлю.
Конец первой части
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
И там, где зданья величавы
И башни древние царей,
Свидетели протекшей славы, —
Лишь груды тел...
Б а т ю ш к о в.
Вместе с восходом солнца Матвеев, Нарышкин и Долгорукий явились во
дворец. Вслед за ними, по приглашению царицы, приехали родитель царицы
Кирилл Полиевктович Нарышкин, князья Григорий Григорьевич Ромодановский,
Михаил Алегукович Черкасский и другие преданные ей бояре. Большая часть из
них, ожидая с часу на час, что пламя бунта вспыхнет, надели под кафтаны
латы. Патриарх уведомил царицу, что он занемог и не в силах не только
заниматься какими-либо государственными делами, но и встать с постели.
Совещание продолжалось несколько часов, и после жарких споров и
рассуждений все согласились с мнением князя Михаила Юрьевича Долгорукого.
Царица поручила Матвееву съездить немедленно к патриарху, спросить об его
здоровье, уведомить о мерах, какие принять было положено, и испросить его
благословение.
Едва Матвеев вышел из комнаты, раздался отдаленный громовой удар.
— Что это значит? — сказала царица. — Утро такое ясное, на небе ни
одного облачка, неужели это гром?
Князь Черкасский подошел к окну, посмотрел во все стороны и приметил
на юге густую тучу, которая быстро поднималась из-за горизонта.
— Сбирается гроза, государыня! — сказал он.
— Верно, убьет меня молния! — шепнул князь Долгорукий сидевшему подле
него Ивану Кирилловичу Нарышкину. — Мне снилось сегодня ночью, что пророк
Илия на огненной колеснице взял меня с собою на небо. После этого сна я до
сих пор не могу прийти в себя и чувствую какую-то непонятную тоску. Это
даром не пройдет: уж что-нибудь да будет со мною!
— И, полно, Михаил Юрьевич! — возразил вполголоса Нарышкин. — Куда
ночь, туда и сон! Неужто ты снам веришь?
Между тем царица отошла к окну и о чем-то тихо разговаривала с своим
престарелым родителем. Все бывшие в зале бояре также встали с мест своих и
в почтительном молчании смотрели на царицу.
Вдруг отворилась дверь. Матвеев вошел поспешно в залу. На лице его
заметно было беспокойство, которое он напрасно скрывать старался. Взоры
всех обратились на него, и царица спросила:
— Что ты, Артемон Сергеевич?
— Боярин князь Федор Семенович Урусов с подполковниками Стремянного
полка Горюшкиным и Дохтуровым попался мне на лестнице. Они говорят, что
стрельцы из слобод своих рано утром вступили в Земляной город, оттуда
двинулись в Белый; в Китай-городе остановились у Знаменского монастыря и
скоро подойдут к Кремлю. Я приказал как можно скорее запереть все
кремлевские ворота.
— Хорошо, если успеют — сказал Долгорукий. — А на всякий случай я
прикажу около дворца построиться Сухаревскому полку в боевой порядок.
Долгорукий сошел в нижние покои дворца, велел бывшему там
пятидесятнику Борисову, с своею полсотнею стрельцов, выйти на площадь и
ударить сбор; а Бурмистрова, который там же ожидал приказаний князя,
отправил верхом к полковнику Кравгофу с повелением, чтобы он поспешил с
своим Бутырским полком к Красному крыльцу. Отряд Борисова вышел на
площадь. В это самое время поднялся сильный вихрь, и вой его соединился с
ударами грома, которые почти ни на миг не умолкали.
— Бей сбор! — закричал Борисов барабанщику.
Сокрытые около дворца в разных местах стрельцы Сухаревского полка не
могли расслышать звуков барабана при шуме жестокой бури, столь неожиданно
поднявшейся.
Долгорукий, войдя опять в залу, начал говорить царице о сделанных им
распоряжениях. В это самое время растворилась дверь, ведущая в комнаты
царя Петра и царевича Иоанна, и вошел вместе с ними в залу Кирилл
Полиевктович. Царица поспешно приблизилась к своему сыну, крепко обняла
его и залилась слезами.
Вдруг на Ивановской колокольне раздался звук колокола.
— Что это значит? — сказал князь Черкасский, подходя к окну. Сильный
удар грома заглушил унылый звон колокола. Гром стихнул, но звон
продолжался, мешаясь с невнятными криками, раздававшимися на площади, и с
барабанным боем.
— Они уже у Красного крыльца! — воскликнул Черкасский.
— Кто? бунтовщики? — спросил Долгорукий, вынимая саблю. — Не
ошибаешься ли ты, князь? Может быть, это Сухаревский полк?
— Посмотри сам. Вон как машут они секирами! Чу, как кричат! Слышишь
ли?
— Я уйму их! — сказал Долгорукий и подошел к двери: но царица
остановила его, ужасаясь мысли, что с появлением князя начнется на площади
кровопролитие.
— Позволь, Михаил Юрьевич, — сказала она, — чтобы Артемом Сергеевич
вышел первый на крыльцо и постарался уговорить мятежников. Надобно узнать,
чего они требуют. Может быть, не нужно будет проливать крови... Боже
мой!.. крови русских!
Долгорукий отошел от двери, приблизился к князю Черкасскому,
смотревшему в окно, и крепко стиснул в руке рукоять своей сабли от
негодования, увидев мятежников, окруживших со всех сторон Красное крыльцо
густыми толпами.
— Смотри, смотри, Михаил Юрьевич! — закричал Черкасский. — Они ломают
на крыльце решетки и перила!
— Государыня! — сказал вошедший в залу подполковник Дохтуров, — меня
послал к тебе Артемон Сергеевич. Мятежники думают, что царевич Иван
Алексеевич убит, и требуют выдачи его убийц.
— Покажи им царя и царевича. Может быть, они успокоятся, — сказал
Наталье Кирилловне отец ее.
Царица взяла за руку Петра и Иоанна и вывела на Красное крыльцо.
Толпа стрельцов, взбежав на ступени, окружила царицу.
— Ты ли царевич Иван? — спрашивали они.
— Я! — отвечал царевич трепещущим голосом. — Успокойтесь, меня никто
не обижал и обижать не думал.
— Ой ли? — сказал один из стоявших подле него стрельцов гигантского
роста. — Слышите ли, ребята? — закричал он. — Царевич сам говорит, что ему
никто никакого дурна не делал! Не идти ли нам по домам?
В ответ на эти слова раздался на площади громкий крик. Бывшие на
крыльце стрельцы сошли на площадь. Все кричали, но нельзя было расслышать
ни одного слова. Царица с сыном своим и царевичем Иоанном возвратилась во
дворец, а Матвеев сошел с крыльца и, воспользовавшись минутою, когда шум
утих несколько, начал говорить:
— Я не узнаю в вас, братцы, прежних стрельцов. Вы были всегда
храбрыми воинами и верными слугами царскими. Я сам в старину был вашим
головою и всегда любил вас, как родных детей. Послушайтесь моего совета. Я
не верю, чтобы вы сами захотели покрыть себя вечным позором и восстать
против вашего законного царя: верно, подучили вас злые и коварные люди. Не
слушайте их: они вас обманывают. Они сказывали вам, что царевич Иван
Алексеевич убит, а вы видели сами, что он жив и здрав. Неужели кто-нибудь
из вас захочет погубить навеки душу свою? Нет, братцы! Вспомните Бога,
вспомните час смертный! Дадите ли вы добрый ответ на страшном суде
Христовом, когда наругаетесь над крестом Спасителя, который вы целовали с
клятвою служить верой и правдой царю Петру Алексеевичу? Успокойтесь,
возвратитесь в ваши слободы и докажите, что вы все те же храбрые и верные
царю стрельцы.
— Кажись, боярин-то дело говорит! — шептали многие из стрельцов друг
другу.
— По домам, ребята! — закричало несколько голосов.
Матвеев, обрадованный действием своего увещания, вошел во дворец и
сказал царице, что стрельцы, по-видимому, успокаиваются. Но едва успел он
удалиться, раздался в толпе чей-то голос:
— Нарышкины убьют не сегодня, так завтра царевича Ивана! Тогда где мы
возьмем другого царя! Поневоле останемся при младшем брате! А тогда
Нарышкины пуще возьмут волю и всех стрельцов перевешают, Иван Нарышкин
вчера надевал на себя царскую порфиру и похвалялся своими руками удушить
царевича!
— Смерть Нарышкиным! — воскликнули тысячи голосов. — Во дворец! Режь
изменников!
Стрельцы бросились толпами к Красному крыльцу, но вдруг остановились,
увидев на нем князя Михаила Юрьевича Долгорукого с поднятою саблею.
Все притихли. Долгорукий сошел с лестницы.
— Бунтовщики! изменники! — закричал он. — Голова слетит с плеч у
первого, кто осмелится хоть одною ногою ступить на это крыльцо! Слушайте
меня! Молчать, говорю я вам!.. Что? Меня не слушаться?.. Вели стрелять! —
продолжал он, обратясь к Борисову, стоявшему с своею полсотнею по левую
сторону Красного крыльца.
— Подыми мушкет ко рту! — закричал Борисов. — Содми с полки! Возьми
пороховой зарядец! Опусти мушкет книзу! Посыпь порох на полку! Поколоти
немного о мушкет! Закрой полку! Стряхни! Содми! Положи пульку в мушкет!
Положи пыж на пульку! Вынь забойник! Добей пульку и пыж до пороху!
Оставалось только закричать: «Приложися! Стреляй!» Но стрельцы,
воспользовавшись продолжительною командою того времени, успели
предупредить Борисова. Оглушенный ударом ружейного приклада по голове, он
упал без чувств на землю, а стрельцы его, видя невозможность защищаться
против превосходной силы, разбежались.
Мятежники после этого бросились на Долгорукого. Сабля его сверкнула,
и голова стрельца, который первый подбежал к нему и замахнулся на него
секирою, полетела на землю.
— Силен, собака! — закричал, остановясь шагах в двадцати от князя,
один из бунтовщиков, бежавших вслед за первым стрельцом. Товарищи его
также остановились, издали грозя Долгорукому секирами.
— Ну, что стали, лешие! — крикнул десятник. — Одного струсили!..
Вперед!
— Погоди, я его разом свалю! — сказал стрелец, целясь в князя из
ружья.
Раздался выстрел, пуля свистнула, но, попав вскользь по латам князя,
которые были на нем надеты под кафтаном, отскочила в сторону и ранила
одного из бунтовщиков.
— Что за дьявольщина! — воскликнул десятник. — И пуля его неймет, а
бьет наших же!
— За мной, ребята! — закричал пятисотенный Чермной, бросясь на
Долгорукого с толпою мятежников.
— Тьфу ты, черт! Еще срубил одному голову! — воскликнул один из
стрельцов, бежавших за Чермным, остановясь и удерживая своего
племянника. — Погоди, Сенька, не суйся прежде дяди в петлю. Авось и без
нас сладят с этим лешим!
— Посмотри-ка, дядя, посмотри! как он саблей-то помахивает. Вон, еще
кого-то хватил, ажно секира из рук полетела!
— Нечего сказать, славно отгрызается. Да погоди, ужо, не отбоярится!
Что это? он сам бросил саблю!
Долгорукий, видя, что ничто не может удержать мятежников, кинул саблю
и закричал окружавшим его со всех сторон стрельцам:
— Не хочу долее защищаться и проливать кровь напрасно. Во всю жизнь
мою я старался делать вам добро и любил вас, как отец. Не хочу пережить
позора, которым вы себя покрываете. Вы хотите изменить вашему законному
государю, забываете, что целовали крест Спасителя с клятвою служить царю
верой и правдой. Делайте, что хотите: за все дадите ответ Богу. Предаю вас
праведному суду Его. Я вас любил, как детей, — убейте вашего отца!
— Дядя! на что Чермной кафтан-то с князя снимает? — спросил Сенька
своего дядю, который все стоял на прежнем месте, держа за руку племянника.
— Ба, ба, ба! под кафтаном у него латы! Ах он, еретик проклятый! Вот
так, долой латы, без них легче!
— Взглянь-ка, дядя, он стал теперь ни дать, ни взять, Рында: весь
бел, как снег; никак, на нем атласное полукафтанье. Ну, потащили
голубчика! Куда это?
— Вишь ты, на Красное крыльцо. Ай да молодцы, наша братья стрельцы!
Втащив Долгорукого на крыльцо, изверги сбросили его на копья. Кровь
несчастного князя потекла ручьями по длинным древкам копий и обагрила руки
злодеев. Сбросив его на землю, они принялись за секиры и вскоре с зверским
хохотом разбросали разрубленные его члены в разные стороны.
Между тем отряд мятежников ворвался во дворец чрез сени Грановитой
палаты. Вбежав в комнаты царицы и, наконец, в ее спальню, злодеи увидели
Матвеева.
— Хватайте этого изменника! Тащите, ребята! — закричал сотник.
— Не троньте моего второго отца! — воскликнула царица, схватив
Матвеева за руку.
— Ну, что вы стали, олухи! — крикнул сотник. — Что вы на нее
смотрите? тащите, да и только!
— Просите какой хотите награды, только не убивайте его. Что он вам
сделал, безжалостные! Лучше меня убейте.
— Ну, ну, ребята, проворнее! Хватайте и тащите изменника. Делайте,
что велено. Не робейте.
— Прочь, изверги! — закричал князь Черкасский бросясь с саблей к
мятежникам, и вырвал из рук их Матвеева, которого они вытащили уже из
спальни царицы в другую комнату.
— Не раздражай их, князь Михаил Алегукович, и не подвергай самого
себя опасности. Пускай они убьют меня одного, я не боюсь смерти. Во всю
жизнь я помнил о часе смертном, я готов умереть.
— Нет, Артемон Сергеевич, жизнь твоя еще нужна для царя и для счастия
отечества. Прочь, изменники! Не выдам его! Разрублю голову первому, кто
подойдет к нам.
— Ребята, приткните его пикой к стене! — закричал сотник. — Не в
плечо, не в плечо, Федька! пониже-то, в левый бок норови! Вот так!
Черкасский, раненый в бок подле самого сердца, упал. Злодеи, схватив
Матвеева, вытащили его на Красное крыльцо. Приподняв и показывая боярина
толпящимся внизу сообщникам своим, закричали они: «Любо ли вам?»
В ответ раздался крик: «Любо, любо!» — и боярин, столько любимый
некогда стрельцами и народом, друг покойного царя Алексея Михайловича и
воспитатель матери царя Петра, полетел на острые копья.
— Во дворец! — закричали злодеи. — Ловите прочих изменников!
С этими словами толпа стрельцов, опустив копья, взбежала на Красное
крыльцо и рассеялась по всему дворцу. Трепещущая царица, проливая слезы,
удалилась с сыном своим и царевичем Иоанном в Грановитую палату. Бояре,
князь Григорий Григорьевич, сын его Андрей Ромодановские, подполковники
Горюшкин и Дохтуров, пали под ударами секир. В одной из комнат дворца
скрывался стольник Федор Петрович Салтыков. Мятежники схватили его.
— Кто ты? — закричал один из стрельцов, приставя острие копья к его
сердцу. — Молчишь? Отвечай же! Афанасий Нарышкин, что ли, ты? А! видно,
язык не ворочается, — так вот тебе, собака!
Обливаясь кровью, Салтыков упал на пол.
— Боже милосердый! Сын мой! — воскликнул боярин Петр Михайлович
Салтыков, войдя в комнату и бросясь на окровавленный труп своего сына.
— Сын твой? — сказал заколовший его стрелец. — А я думал, что он
Афанасий Нарышкин.
— Дал ты маху, Фомка! — сказал десятник, — кажись, в списке нет
Салтыковых. Дай-ка справлюсь.
С этими словами вытащил он из-за кушака список и начал читать по
складам.
— Так и есть. Сына-то нет, а батюшка тут. Приколи его! Вишь, больно
вопит по сыне: жаль бедного!
Рыдающий старец, обнимая убитого сына, ничего не слыхал из разговора
стрельцов. Удар секиры, разрубивший ему голову, прекратил его страдания.
— Нам еще есть над кем поработать! — сказал десятник, заткнув за
кушак список. — Осталось еще довольно изменников. Пойдем, ошарим все
другие комнаты: не попадутся ли нам Иван да Афанасий Нарышкины. За их
головы цена-то подороже, чем за все прочие, положена.
Переходя из комнаты в комнату и встречаясь почти в каждой с другими
стрельцами, искавшими своих жертв, десятник увидел наконец спрятавшегося
под столом придворного карлика, который, скорчась от страха, прижался к
самой стене.
— Эй, ты, кукла! не знаешь ли, где Иван и Афанасий Нарышкины?
— А что дашь, если скажу? — сказал карлик, с притворной смелостию
выступя из-под стола.
— Да вот дам тебе раза секирой по макушке.
— Ну-тка дай! Меня-то ничем не убьешь и не заколешь, а тебя самого
скорчит в три дуги. Разве ты не знаешь, что все карлики — колдуны?
— Ах ты, чучело! похож ли ты на колдуна? Вот я тебя угомоню!
— Ну, попробуй! Ударь меня не только секирой, хоть щелчком; тебя
разом скорчит.
Стрелец хотел ударить карлика кулаком по голове, но вдруг кулак его
разогнулся, и он потрепал колдуна-самозванца по плечу.
— Ты, как я вижу, мал да удал! Ну, что ссориться с тобою!
— Ага, струсил! Вот так-то лучше!
— И вестимо лучше! Если ты в самом деле колдун, так знаешь всю
подноготную и, верно, укажешь нам, куда запрятались эти изменники? А не
укажешь, так я не побоюсь твоего колдовства: велю пришибить, похороним, да
кол осиновый вколотим в спину. Не бойсь, будешь лежать смирнехонько!
Говори же, где Нарышкины?
— Иван близко от вас, чуть ли не в этой комнате. Только вам не найти
его. Найдут его другие. А Афанасий спрятался в дворцовой церкви
Воскресенья на Сенях.
— Пойдем туда! Если ты нас обманул, так осинового кола тебе не
миновать! А откуда ты родом, как твое прозвание и давно ли попал в
придворные? — спросил десятник карлика.
— Родился я неподалеку от Москвы, зовут меня Фомою Хомяком, а в
придворные карлики при царице определил меня брат ее, Афанасий Кириллович.
— Тот самый, который теперь спрятался в церкви?
— Да.
— Не жил ли ты прежде в здешней богадельне? — спросил один из
стрельцов. — Я тебя, кажись, там видал.
— Жил, — отвечал карлик.
— Где ж ты колдовству-то обучился, — продолжал стрелец, — неужто в
богадельне?
— Колдовству меня обучил покойный дед мой, а в богадельню я вступил
только для того, чтобы позабавиться. В две недели я пораспугал там всех: и
хромые, и безрукие, и слепые — все разбежались. То-то уж мне сделалось
просторно. Хожу, бывало, из горницы в горницу один-одинехонек да
посвистываю. Раз царица с Афанасием Кирилловичем приехала осмотреть
богадельню. Он увидел меня и смекнул: на ч
...Закладка в соц.сетях
